Счастье в простых вещах

Если ты решишься, нам нигде не будет покоя. Люди начнут на нас охоту, а боги проклянут нас. Но я буду любить тебя. До своего последнего вздоха я буду любить тебя.

Тридцать пять лет назад.

Когда Лёня открывает глаза, за окном уже снова темно. Зима — самое неудачное время для тех, кто работает в ночь — и без того короткий промежуток времени, в течение которого показывается холодное декабрьское солнце, становится ему недоступен. Небо мрачное, низкое, и отливает фиолетовым, но это совсем не угнетает, не расстраивает его, наоборот, сейчас как раз те несколько благословенных минут, чтобы посмотреть туда, вдаль, в пустоту, помечтать о том, чего у него никогда не было и не будет. И Лёня не знает, как назвать это ощущение — он счастлив, действительно счастлив, но одновременно он и несчастнее всех на свете. Он любит, впервые в жизни любит, не симпатизирует, не влюблён, нет, он любит, и в чувствах своих уверен так же, как и в том, что за зимой настанет весна, за ней придёт лето, за ним — осень, а потом вновь будет зима. Он любит, так сильно и так безнадёжно. А противнее всего то, что он знает — это взаимно. Они любят друг друга, у них очень нежные, тёплые отношения, они делают всё, чтобы каждую свободную минуту проводить вместе. Эта любовь — его надежда и опора, и в целом мире нет человека, которому Лёня доверял бы так же сильно. Он бы сделал что угодно, пожертвовал всем, что имеет, лишь бы только быть вместе, лишь бы каждое утро просыпаться в одной постели и шептать только одно это имя. И он знает совершенно точно, что Саша Акимов никогда на это не пойдёт. Если бы они жили не здесь, не сейчас, может быть, у них был бы шанс. Уж он никогда бы его не упустил. Он бы не допустил, чтобы они жили как половина его женатых знакомых, которых с потрохами сожрала бытовуха, а брак превратился в тяжкое ярмо на уставшей шее. Нет, они бы любили друг друга вечно, с радостью готовили бы друг другу завтраки и курили на кухне, с удовольствием обсуждали бы, как прошёл день после работы, и спорили бы, какую шторку повесить в ванной. Они были бы по-настоящему счастливы. Но в этой жизни, здесь и теперь, они были всего лишь лучшими друзьями, что давало Лёне право присутствовать на разнообразных семейных торжествах и участвовать в, опять же, семейных поездках за покупками в Киев или в отпуск в Одессу. И не было для него ничего печальнее этого осознания. Он никогда не отличался революционными настроениями, но их отношения вынуждали его мечтать о чём-то гораздо большем, чем он мог иметь в этой стране. Как-то раз, по пути на работу тёплым летним вечером, он услышал в одном из дворов мотив, который с тех пор начал его самым натуральным образом преследовать, неотрывно нашёптывая о прекрасном «где-то», где можно было бы просто жить, просто любить, не страшась ни людей, ни власти. Гудбай, Америка, где я не был никогда. Он так хотел бы быть рядом, всегда вместе, всегда друг для друга. Он знал, что должен быть благодарен, что в его время любить можно не только Родину и Партию, но ненавидел Вселенную за то, что это всё ещё не то время, когда любить можно кого угодно. Гудбай, Америка, где я не буду никогда. Всё это — пустые, праздные мечты мальчишки, который впервые в жизни столкнулся с чем-то серьёзным, превосходящим его возможности. Чем-то, с чем не под силу справиться ни ему, ни кому-либо другому. Прощай навсегда. И всё же он жил, он любил, и был по-своему счастлив. Счастлив, что Саша заходит за ним каждый вечер, счастлив, что они могут сидеть на кухне, курить и молчать, понимая друг друга без слов, счастлив, что они могут идти к остановке вместе, почти касаясь друг друга рукавами курток, счастлив, что на работе Саша защищает его от всех дружелюбных и не очень выходок коллег, счастлив, что он всегда рядом и всегда готов помочь. Всё это — уже огромная удача, то, что они просто есть друг у друга, что любят, что хотят и могут быть вместе, пусть и не в том смысле, в каком бы ему хотелось. Он никогда бы не смог от этого устать. Конечно, Лёня был бы ещё счастливее, если бы Саша прекратил вечно отталкивать его от себя, если бы прекратил бояться и всячески ограничивать тактильные контакты, если бы хоть раз позволил что-то, что «порочило бы их честь». Что-то, не дотягивающее до высокоморальных идеалов советского гражданина, но такое человеческое. Но он не позволял. Он строго следил, чтобы не дай Бог не коснуться Лёни как-то не так, не дай Бог не сделать чего-то, что могло бы трактоваться иначе, чем дружеский жест, не дай Бог не сказать лишний раз о своих чувствах. Разумеется, это сложно, разумеется, Лёня не может этого выдержать. Он не идеален. Никто ведь не идеален. Никто, кроме Саши Акимова. Стрелки на часах показывают половину седьмого. Пора понемногу отскребать себя от дивана и собираться, ведь ему ещё надо немного позаниматься (как бы там ни было, он — ответственный молодой специалист, ведь знания постоянно устаревают), зайти к соседке, полить цветы и покормить кошку, ответить на сашино письмо... Точно! Как он мог забыть! Не удержался ведь, прочитал перед сном. И так тепло на душе стало, словно и нет никаких глупых ограничений, словно можно говорить всё, что захочешь, словно они уже, совсем немножко, пусть самую чуточку в том мире, где их не осудят за любовь. Какого чёрта за неё вообще осуждают? Подбадривая себя мыслью о заветной тетради, Лёня всё же поднимается, зябко поёживаясь, выбираясь в привычную прохладу комнаты из жаркого уюта стёганого одеяла. Затем надевает тапки, лениво заправляет постель, беззаботно оставляя угол простыни торчать из ящика комода, и идёт в ванную, счастливо улыбаясь. Хорошую штуку Саша придумал. Как же там было? «Ти ніколи не був та не будеш для мене чужим. Завжди пам’ятай, де б ти не був, що б і з ким не робив — ти можеш звернутися до мене. І я завжди буду поруч, щоб підтримати тебе.» А самое прекрасное — он знает, что это правда. Если бы кто-то спросил: «Кто для тебя Саша Акимов?», Лёня бы ответил, не задумываясь: «Всё». Саша олицетворяет для него всё, что у него когда-то было, и всё, чего не было, всё, что ещё будет, и даже то, чего вообще не может быть. Он такой единственный на свете, чудесный, просто удивительный. Лёня смотрит на него с трепетом и обожанием, за что постоянно подвергается насмешкам коллег, но на это ему уж точно наплевать — ничего такого они себе и не думают, а даже если и подумают, для него это значения не имеет. Зато об этом всегда беспокоится Саша, почитающий любые человеческие проявления их любви за смертный грех. И всё же даже Саша Акимов не всегда может быть сдержан. Лёня помнит, как это случилось впервые. Они только начали свои странные отношения, ещё не остыв от шока и стыда, вызванного раскрытием своих чувств друг перед другом, между ними ещё не существовало чётких границ и правил, на них ещё не давила пресловутая стена из бесконечных догм и правил, разъясняющих, что делать можно, а что ни в коем случае нельзя (разумеется, запрещалось практически всё, а то, что разрешалось, лишь дразнило глупое его сердце беспочвенными надеждами и подогревало воображение). Они сидели тогда на кухне, по обыкновению, курили, обсуждая возможные кадровые перестановки в блоке, и Лёне с чего-то взбрело в голову поставить чайник. То ли у них кончился кофе, то ли он собирался поставить что-то варить, такие подробности память не сберегла. Зато сберегла самое важное. Он отчётливо помнит, как, продолжая говорить, отвернувшись от плиты, взмахнул вдруг руками в порыве эмоций, и с грохотом опрокинул на себя почти два литра кипятка, с криком отшатнулся, не веря собственным глазам, не успев осознать, что произошло, и в полной мере ощутить последствия. Помнит, как Саша моментально кинулся к нему, раньше, чем Лёня понял, что теперь делать, как потащил его к раковине и лил на ладони ледяную воду, от которой ломило пальцы, как поспешно усадил его на табуретку, как отчаянно носился по квартире в поисках аптечки, как потом опустился на колени, как осторожно промакивал покрасневшие руки смоченной в перекиси ватой, а потом… О Боже, принялся нежно целовать воспалённую кожу, а в глазах у него было что-то такое, что Лёня вдруг увидел со всей ясностью: всё это — по-настоящему, всё это — навсегда. Никто и никогда не заботился о нём так, никто и никогда его так не оберегал, никто и никогда его так не любил. Он смотрел тогда на Сашу, по щеке у которого катилась слеза, и почти физически ощущал его ужас и панику. Лёня даже не успел испугаться, а Саша уже боялся за него, уже хотел ему помочь, спасти, поддержать. — Ну чого ти, — Лёня протянул руку, стараясь преодолеть боль, которая, кажется, прожигала насквозь, до кости. — Не хвилюйся так, з усіма буває. Мені вже зовсім добре. И Саша продолжал стоять на коленях, положив голову ему на колени, и молчал, а он сидел, чувствуя, как на коже образуются волдыри ожогов, и не смея прервать этот момент, момент безграничной, сумасшедшей любви, способной, кажется, преодолеть всё на свете. Это было всего раз, но было просто волшебно. Впрочем, нет. Была у него ещё пара благословенных минут, в которые он чувствовал себя почти как все нормальные люди, которым другие не пытались запретить любить. Как, например, тогда, когда они стояли на балконе, глядя на бескрайние киевские леса, Лёня склонил голову Саше на плечо, и тот не оттолкнул его, напротив, расслабился и положил его руку поверх своей, как бы говоря привычное: «Усе буде добре, я поруч». Он говорил так всегда, каждый раз, и это можно было бы назвать рутинной частью его рабочего, да и не только, дня, но не было для Лёни ничего дороже этой рутины. Ванная встречает его влажным теплом, утром ему, как обычно, было лень протереть пол, на котором он оставил небольшие лужицы горячей воды, вылезая из душа, но это ни капли его не волнует. Через несколько часов Саша зайдёт за ним, и они пойдут по заснеженной улице, будут о чём-то говорить, смеяться, и иногда смотреть друг на друга, мечтая о жарком лете и звёздном небе, об остывшем кофе на кухне, и о заросшем береге Припяти. Вернуться бы туда, остаться бы там снова, наедине, просто побыть вдвоём, просто побыть вместе. Он улыбается, прокручивая в голове эти моменты, его немного смешит собственное отражение в зеркале, он выглядит слегка помятым и невыспавшимся, но до одури счастливым. Да и разве может быть иначе? У него ведь есть Саша Акимов. Утренние (вечерние) гигиенические процедуры он проделывает с радостным нетерпением, параллельно сочиняя ответное письмо Саше, отбрасывает щётку на край раковины, не удосуживаясь позаботиться о брызгах зубной пасты на зеркале, влезает в ванну, мысленно умоляя провидение, чтобы на него хватило горячей воды. Всё же, для мытья «на ночь» ещё довольно рано, все только вернулись с работы и садятся ужинать, несмотря на высокий этаж, шансы на нормальный душ пока сохраняются. Он торопливо ополаскивается, рассеянно думая, что неплохо было бы приобрести сюда резиновый коврик, и наскоро вытирается, уже предвкушая грядущую смену, Сашу, и их маленькую тайну. Как бы он ни был зол, как бы ни хотел обычных человеческих отношений, в которых ему бы не говорили категорическое «не можна» на любую попытку взаимодействия с партнёром, отрицать, что ему просто фантастическим образом повезло, Лёня бы не стал. И всё же он бы дорого дал за то, чтобы Саша, хоть иногда, отступал от своего неписаного кодекса чести партийного работника. Как здорово было бы лежать рядом, смотреть друг на друга, и говорить обо всём на свете, как здорово было бы есть мороженое у фонтана и целоваться, а люди бы шли мимо и улыбались. Люди… Они хотели, чтобы он жил по чести, а он ненавидел эту честь! Она столько отняла у него! Она забирала у него Сашу каждое утро, когда он отчаянно просил его остаться, каждый вечер, когда он отчаянно хотел взять его за руку, каждую ночь, когда он отчаянно хотел прижаться к нему, спрятаться от всего мира, всего на секунду ощутить себя не глупым, беспомощным мальчишкой в глазах руководства, а человеком, которого любят, которого защитят, обидчиков которого найдут и накажут. Он знает сколь эгоистичны его мысли, но не может перестать обижаться на судьбу. Он не может забрать его из семьи, вырвать из объятий жены, которая, как назло, относится к нему просто прекрасно, вечно норовя угостить чем-нибудь, участливо расспрашивая о родителях и предлагая им отправиться на охоту вдвоём, рассказывая о своём отце, который мог бы это устроить. Он не может отнять у двух чудесных детей отца, который любит их больше жизни, о которых печётся не меньше, чем о Лёне, и гораздо больше, чем о Любе, что признавать, хоть и приятно, но бессмысленно. Надежды на то, что положение когда-нибудь изменится, у него нет никакой, и всё же, он надеется. У нет другого выбора, он не собирается сдаваться, он любит, и ничто, кроме смерти, не сможет его остановить. Но до этого ещё очень много времени, ближайшие лет шестьдесят они точно будут вместе. Он перечитывает письмо за приготовлением завтрака, и, разумеется, яичница подгорает, соль сыпется мимо, колбаса падает на пол, хлеб крошится, и он заляпывает тетрадь жирными пальцами, которые забыл вымыть после устранения всех этих локальных катаклизмов. М-да, всё-таки ребята, относящиеся к нему как к несмышлёному ребёнку, в чём-то бывают правы. Лёня злится сам на себя, пытаясь отчистить пятно, намертво въевшееся в клетчатую страницу, но оказывается, что проще протереть в ней дыру, чем как-нибудь вернуть ей первоначальный вид. Приходится плюнуть на это, и усаживаться за стол, стараясь не опрокинуть на многострадальное письмо ещё и кофе. Он размешивает ложечкой сахар в стакане и в десятый раз перечитывает строки, выведенные рукой любимого: «я кохаю тебе, я роблю все, щоб бути поруч з тобою якомога довше і частіше, я робитиму це й далі». Для Лёни нет ничего ценнее этих слов, потому что, да, всё равно любит, несмотря ни на что, любит, они вместе, они рядом, и Саша, который, очевидно давно уже встал и даже успел сбегать по своим общественно полезным делам, думает о нём. Он придёт, уже совсем скоро, придёт и заберёт тетрадь, в которой будет ответ. Он всего в паре домов отсюда. Если бы Лёня захотел, мог бы прямо сейчас одеться и пойти, и попасть на ужин к их дружной семье, и сидел бы сейчас за большим столом, и Люба отчитывала бы дочерей, носящихся по комнате, и где-то на фоне шумел бы приёмник, а они с Сашей сидели бы и улыбались, попивая горячий чай из больших металлических кружек. Он, конечно, мог бы это сделать, но не хочется выглядеть в его глазах ребёнком, который не способен подождать пару часов. Почему-то становится неловко, и стыдно в очередной раз опозориться, выказывая излишнее нетерпение. И поэтому Лёня обстоятельно завтракает, и нарочно издевательски медленно начинает убирать со стола, складывая тарелки, чашку и сковородку в мойку. Потом решает вымыть всё сразу, чем занимается довольно редко. Он вообще не особо обращает внимание на так называемый «порядок» в квартире, чем иногда доводит мать до шока, когда она, приезжая, видит полную раковину грязной посуды и почти сантиметровый слой пыли за стеклом серванта. Но это, конечно, с её слов, по мнению самого Лёни, дела обстоят вовсе не так трагично. И вовсе он не «развёл бардак, здесь скоро змеи заведутся», а просто не имел времени и сил прибраться после работы в течение каких-то несчастных пары-тройки дней. Сегодня же он вынуждает себя устроить небольшой санитарный день, перемывая сначала всю посуду в раковине, а потом принимается перебирать продукты в холодильнике, некоторым из которых, как выясняется, давно пора на свалку отходов. Вытряхивает содержимое пепельницы (точнее, исполняющей её роль консервной банки) в мусор, размышляя, стоит ли его вынести, но всё же останавливается на том, что, в принципе, и так достаточно оттянул время и проявил себя взрослым состоятельным человеком. Затем возвращается к столу, садится и открывает чистую, ещё не исписанную страницу тетради. Конечно, Саша знает его, как облупленного, конечно, Лёня не смог дождаться вечера и посмотрел всё, едва закрыв за ним дверь, но осознание этого вновь немного расстраивает. Но как же можно терпеть, когда они договорились, что будут писать здесь только правду, что смогут говорить начистоту, не скрывая и не обходясь эвфемизмами, не боясь, что у стен есть уши и глаза, обещали беречь эту тетрадь, как зеницу ока, и никогда не оставлять её нигде, где её могли бы увидеть. Наверное, Саше с этим будет потяжелее, всё же дети — существа довольно любопытные, и никогда не угадаешь, что они могут выкинуть, так что остаётся лишь надеяться, что он предугадал их возможное поведение и позаботился о сохранности бесценного их сокровища. Всё-таки это была его идея. И тогда Лёня садится писать. Это тяжело, слова не идут. Что бы он ни придумал, всё кажется недостаточным, всего — слишком мало. Он хочет сказать, как любит, как доверяет, как надеется на любой взгляд, любое слово, любое прикосновение. Пусть малейший жест, пусть просто мимолётное касание или улыбка — всё от него, только от него. И одновременно, всего этого так мало — что бы он ни сказал, этого не хватит, это не сможет выразить его чувства, эту бесконечную и безграничную любовь, эту дикую, безумную нежность, этот трепет, с которыми они относятся друг к другу. Он никогда бы не смог от этого отказаться. Пускай, пускай в этом бренном мире они лишь друзья, пускай их ничего больше не связывает, это всё — внешнее, напускное, это всё — ерунда по сравнению с настоящим, истинным, искренним счастьем, которое они испытывают, оставаясь вдвоём. Это — только для них, это — их чувства, их любовь, их жизнь. И он совершенно не представляет, как можно о таком писать. Ему так хочется выразить всё это, выкричать, выплакать свою тайну. Она — словно печать на сердце, но печать не давящая, стремящаяся размозжить бренное его тело. Она не убивает, а наоборот, делает его сильнее, наполняя радостью, предвкушением чуда, пусть не самим счастьем, но его предвестниками и отголосками. Он не знает, как выразить всё это. Может быть, когда-нибудь, будут два любящих человека, они будут всегда вместе, будут гулять по широким проспектам солнечного Киева (или любого другого города их огромной страны), будут стоять на набережной, задумчиво рассматривая унылое Левобережье, будут строить планы на долгое и счастливое будущее, которое у них, всенепременно, будет, будут любить друг друга больше всего на свете. Лёне бы очень хотелось дожить до этих времён, конечно. Он пишет взахлёб, строчки скользят, наезжают одна на другую, он кусает в нетерпении губы, хочется уже увидеть Сашу, хочется, чтобы он понял, чтобы увидел, чтобы узнал, как много они значат друг для друга. Но он ведь и так это знает. Он знает, но Лёня так хочет, чтобы он прочувствовал это, осознал, понял, что то, что у них есть — высшее благо, которым просто глупо разбрасываться. Лишь очень немногие люди способны встретить свою вторую половинку, настоящую родственную душу, и совсем единицы — понять, это и есть то самое. Они уже встретились, и Саша должен понять, что ничто в этом мире не вечно, они должны быть вместе так долго, как только могут, быть рядом, любить друг друга так сильно, как только могут, иначе зачем было всё это? Ему вспоминаются вдруг школьные уроки литературы, что-то там такое было, что-то про любовь и отчаяние, хотя, вся русская литература, кажется, состояла из сплошного страдания, и не было в ней ничего хоть немного позитивного и жизнеутверждающего, и этим она Лёне страшно не нравилась. К сожалению, литература украинская не особо отличалась, всегда и во всех произведениях почему-то все вынуждены были страдать, а в итоге зло торжествовало. А если добро и умудрялось каким-то чудом его одолеть, то цена, которую приходилось за это заплатить, была явно несоразмерной. М-да, плохо он знал этот предмет, не зря его всегда тянуло к точным наукам, к познанию и совершенствованию мира технического, отладив который, никого бы не пришлось обрекать на муки Танталовы. Лёня хочет написать обо всём. О том, как бы хотел поцеловать Сашу, узнать, хотя бы раз в жизни, каково это, ощутить, как их губы соприкасаются, ощутить его желание, прижаться к нему. О том, как хотел бы пройтись по городу, держа его за руку, не обращая внимания на странные взгляды и окрики. О том, что хотел бы просто быть с ним — смеяться, дышать, спать. Жить. О том, что он не может справиться с тем, что его просто влечёт к Саше — дикой, безумной, неподвластной людям силой, которую не могут до конца изучить ни физики, ни лирики. Силой, имя которой — любовь. Он бы никогда не ушёл от него. Ни сейчас, ни через мгновение, ни через десять лет. Пусть это глупо, пусть он не знает, что было бы через эти пресловутые десять лет, но он будет рядом. Они будут вместе, пока живы, пока бьются их сердца, a лёгкие гоняют воздух, пока смерть не разлучит их. Они никогда не давали такой клятвы, Лёня это просто знает. Это так же просто и ясно, как то, что солнце всходит на востоке, как законы Ньютона, и то, что молоко, стоящее в холодильнике уже третью неделю, давно прокисло. Никогда в жизни, за все свои жалкие (почему жалкие? почему кто-то должен стыдиться своего возраста? виноват он, что ли, что его родили позже, чем остальных? он ведь не выбирал) двадцать пять лет ему ещё не было так тепло и уютно, как рядом с Сашей. Он был домом, в самом лучшем смысле этого слова. В Москве всегда было как-то холодно, неуютно, Лёня вечно чувствовал себя одиноким и неприкаянным, давило, дамокловым мечом над головой висело низкое серое небо, но дело было даже не в этом. Много где он не чувствовал себя в своей тарелке. Много где, но только не рядом с Сашей. Его любовь, его спокойная уверенность и тёплая рука, покровительственно лежавшая на плече, значили больше, чем самая громкая похвала лёниным способностям, ибо моментально возвращали его домой, давали то самое неоценимое чувство комфорта и безопасности. Он жил в разных городах и республиках, и везде это был дом, потому что рядом были его родные, семья, которая любила и поддерживала его. И ему нравилось верить, что в каком-то, пусть самом нелепом и утопическом смысле Саша Акимов тоже был его семьёй. Семьёй, в которую он так мечтал однажды вернуться, чтобы больше никогда из неё не уходить. Из раздумий его вырывает трель дверного звонка. До чего же противный звук! Кому от него что опять понадобилось? Прикидывая, что пора бы уже сходить к управдому насчёт этой полоумной бабки с восьмого, которая вечно бегает к нему с криками, что её опять заливает, Лёня мрачно плетётся открывать. Бабка бабкой, а проверить всё равно нужно. Вялое недовольство мгновенно улетучивается, стоит ему только посмотреть в глазок. Саша стоит, тяжело дыша, обмахиваясь огромной меховой ушанкой, и поставив на пол доверху набитый портфель. Лёня распахивает дверь и едва не кидается ему на шею: — Як ти тут? Ти ж казав, що… — Он не заканчивает фразу, утыкаясь носом во влажную кожу дублёнки, обхватывая его за талию. — Ти не радий? — Саша смеётся, мягко отцепляя его от себя. Им нельзя находиться слишком близко. — Не втримався, дітей спати загнав, та побіг до тебе. — Он улыбается, от него пахнет морозом и, совсем чуть-чуть, табаком, видимо, покурил перед подъездом. Лёня хочет уметь останавливать время. — Радий. Дуже радий. Просто не чекав тебе так рано, мені ще кота нагодувати треба. — Он краснеет, немного смущаясь. Саша — взрослый, сильный, у него жена и дети, а что у Лёни? Кошка некормленая, и та чужая. — Кішку, — поправляет его Саша, — здається, там була кішка. Вера Петрівна ж у лікарні. До речі, як вона? — Он принимается протирать стёкла очков, запотевшие в тепле. — Та не важливо, — Лёня пожимает плечами. — Вона вже скоро повернеться, тільки навчиться із милицями справлятись. Вера Петрівна звісно, не кішка. — Они улыбаются друг другу. — Як же я сумував за тобою, — с нежностью и тоской говорит Саша, прислоняясь к косяку. — Тільки дев’ята на годиннику, а я тут же за поріг. — Я тільки за, ти ж знаєш, — Лёня смотрит на него, не делая больше попыток прикоснуться. Всё равно Саша не позволит. — В будь-який час. Им всё-таки приходится прервать благостный момент встречи, потому что, как ни крути, кошка сама себя не покормит, да и цветы тоже было бы неплохо сохранить в целосности к возвращению хозяйки. Стоя в соседской комнате, он задумчиво смотрит на Сашу, который, как ребёнок, возится с пушистой ангорской красавицей (эх, надо было, наверное, расчёсывать её, как просили, вон, шерсть как потускнела), он в очередной раз представляет их возможную жизнь. Как бы это было прекрасно! Они бы жили в маленькой светлой квартирке (вот как эта), может быть, у них даже была бы кошка. Они бы играли с ней, и вместе пытались бы её искупать, а потом обрабатывали бы друг другу царапины. — А ти ніколи не думав, — конечно, Лёня рискует, спрашивая подобное, но, как говорится, кто не рискует, — якби це було в нас з тобою? Ну, по-справжньому? — Звичайно, — Саша почёсывает снежно-белые щёчки, рассеянно улыбаясь тихому урчанию, — кожного дня. Але ж це неможливо. Ти знаєш. — Знаю, — Лёня присаживается рядом и принимается поглаживать кошку по мягкому боку, — а ще знаю, що десь за кордоном таке вже практикується. Люди живуть разом і нічого їм за це не буває. Они одновременно поднимают головы, и Саша делает какое-то странное движение, будто намеревается поцеловать его, Лёня с готовностью приоткрывает губы, и… Опять ничего не случается. В последний момент Саша отшатывается, испугав кошку, которая мигом вырывается у него из рук и бесшумно исчезает в полумраке комнаты. — В нас ніколи так не буде. Ця країна ніколи на таке не піде. — Саша с горечью вздыхает и поднимается с пола. — Підемо. Ти начебто ще позайматися хотів. — Да ти просто уяви собі! Колись, тут, в цієї країні будуть два хлопця, які зможуть просто бути поруч, кохати один одного, робити все, що вони захочуть! — Лёня говорит вдохновлённо, с жаром, действительно в это веря. — Та вони й тоді знайдуть, чого ім не вистачає. Це звичайний закон людства. — Саша пожимает плечами и идёт к двери. — Ну й дурні будуть, — отвечает Лёня ему в спину, поднимаясь и отряхиваясь. Им и впрямь пора.

***

Сейчас.

— Чьё это? — Вова смотрит на Сашу в упор, не мигая. — Это надо отдать сейчас же и извиниться. — Надо же, какие-то остатки совести и здравого смысла в нём всё-таки ещё живы. Даже самому приятно. — Это первые ликвидаторы, — Скичко взволнованно принимается кусать губу. — Их переписка, я читал записи, смотрел фотографии, — он опускает голову, — это уже некому возвращать. — Чего это? Они умерли? — поражённо спрашивает Вова, ошарашенный ужасной догадкой. Саша молча кивает. — Всё равно, — он решительно встряхивает Скичко за рукав, — у них явно есть родственники, жёны, дети, внуки уже, наверное. Надо им вернуть. — Ты это серьёзно? — Саша смотрит на него, как на буйнопомешанного. — Ты предлагаешь ЭТО отдать жёнам и детям? — А что? — Вова недовольно пожимает плечами. — Они наследники, а мы с тобой просто чужие письма читаем, думаешь, это хорошо? — А теперь представь, — тихо начинает Саша, — представь, что мы с тобой умерли, и Лиза с Кристиной полезли в наши телефоны, — глядя на индифферентное выражение лица Вовы, Скичко чертыхается. — Ладно, плевать тебе на жену, представь, если бы Эми это увидела! Её тебе тоже не жалко? — Ну, увидеть не прочесть, да и смотря что увидеть, — с ослиным упрямством продолжает Вова, но, подумав о дочери, всё же смягчается. — Хрен с тобой. Никому так никому. А в целом, занятная штука. Он задумчиво перелистывает страницу, намереваясь читать дальше. Это действительно захватывает, это не вписывается ни в какие представления о времени и месте, и всё же… Привіт, Сашо! Признаюсь, мені трохи прикро, що ти й досі вважаєш мене якоюсь нерозумною дитиною, але я не ображаюся, бо ти та твоя турбота варти усього. Я теж дуже радий, що можу писати тобі, а ще більш радий, що за ці слова, які я тут напишу, ти не відштовхнеш мене, не скажеш, як зазвичай своє вічне «не можна». Бо я кохаю тебе. Я кохаю тебе, та нічого не можу з цим зробити. Я й без того повинен миритись з усіма зовнішніми обставинами, не змушуй мене ще й з тобою сперечатися. Бо ти чомусь ніяк не зрозумієш, що ти для мене — найважливіший, що я теж роблю усе, щоб бути поруч з тобою, але це аж ніяк не заспокоює. Бо я хочу з тобою бути, по-справжньому, щоб це був не наш вічний сурогат та угода із совістю, а щоб це дійсно була правда. Але ти чомусь ніяк на це наважишся. Нічого, я чекатиму стільки, скільки тобі буде потрібно. Бо ми — один для одного. Кілька років тому я вчився у школі (тільки не смійся, будь ласка!), і ми читали на уроці розповідь Чехова про кохання. Я тоді ще не розумів, наскільки вона була правдива. А правда зазвичай буває гіркою. Просто прочитай (в мене є збірник тільки російською, мені його читати не дуже зручно, але для тебе це найкращий варіант), я переписав головне. «Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, — о, как мы были с ней несчастны! — я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе. Я поцеловал в последний раз, пожал руку, и мы расстались — навсегда.» Висновки, сподіваюсь, зробиш сам. Як ще висловитись — навіть не уявляю. Щодо іншого — не хвилюйся, я нікуди без тебе не поїду, це все безглузді плітки. Що я в тій Москві не бачив? Не хочу туди вертатися аж ніяк, навіть думати про це не збираюся. І ти не думай, я тебе не залишу. Будемо поруч забезпечувати Україну світлом, наша робота дуже важлива та потрібна ще комусь, окрім малесенької купки вчених. Зараз чекаю на тебе тут, сподіваюся, ти скоро прийдеш, і ми ще трохи встигнемо позайматися, бо я вже втомився заплутуватися в тих векторах. Але, коли ти це будеш читати, все вже буде по-іншому. Тож, до зустрічі наступного вечора, як зазвичай. Я кохаю тебе. Льоня. Вова с отвращением смотрит на Сашу, который уже успел где-то раздобыть внушительных размеров круассан, и радостно уплетает его, осыпая крошками своё и вовино сиденье, рычаг переключения скоростей, приборную панель и даже резиновый коврик на полу. Он мрачно ловит себя на мысли, что завидует людям, ставшим очевидцами самой страшной трагедии двадцатого века, от которой человечество до сих пор не может оправиться. Они жили и радовались жизни, вопреки обществу и государству, они любили друг друга. Он ещё раз бросает взгляд на Скичко, как ни в чём не бывало продолжающего жевать, и отворачивается. Вот бы ему так.