La petite mort

      По периметру горели свечи, создавая полумрак. Из граммофона приглушенно звучала неспешная мелодия, плавно растекаясь по комнате. А Мартиша лежала на темном бордовом шелковом покрывале, откинувшись на подушки. Полностью обнаженная, лишь с десятком нитей жемчуга на шее, она чувствовала себя смущенно. Ей нестерпимо хотелось чем-то прикрыться, хотя бы руками, но Леви приказал не шевелиться.       — Curiosa, — медленно проговорил он, настраивая фотокамеру, направленную на нее, — обозначает редкие, необычные, запретные реликвии, — Леви на мгновение поднял многозначительный взгляд на Мартишу. — Это могут быть книги, гравюры, мемуары или… фото.       Послышался щелчок, и Мартишу на миг ослепила вспышка. Она тяжело сглотнула, сердце в груди затрепыхалось. Ей было неловко позировать и находиться полностью обнаженной, тогда как Леви одет. Рубашка аж под самое горло застегнута.       С Кацманом они «встречались» пару недель, и сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке. Не знала куда деть руки и какую позу принять, топорно подчиняясь его приказам. Подобного опыта у нее никогда не было. У нее в принципе опыта в столь интимных вопросах практически нет. В школе она встречалась со своим однокурсником — таким же неопытным и зеленым. Потом она познакомилась со взрослым мужчиной, но старшая сестра его спугнула, они лишь пару ночей вместе провели. Была еще случайная интрижка на ночь, о которой она жалела и о которой слишком мало помнила.       А потому ей было так неловко. Мартиша никогда не чувствовала собственную сексуальность, не чувствовала себя желанной. Да, она легко флиртовала и кокетничала, ей нравилось смущать и провоцировать окружающих, на адреналине и смелости она могла кого-то поцеловать и даже позволить рукам лишнее, но дальше… На трезвую голову она вообще никогда ни перед кем не раздевалась. И тут такое!       Раздеться перед кем-то — то еще испытание. А когда заставляют принимать откровенные позы, оценивающе смотрят и фотографируют — она будто в собственный кошмар попала.       — Но главное, куриоса всегда содержит эротический контекст, — продолжал рассказывать Леви, подходя чуть ближе и вставая правее, выискивая наиболее удачный угол, движением руки заставляя принять ее другую позу. — Только представь, конец XIX века, тотальная цензура на любой эротический намек, и тут появляются первые обнаженные снимки.       Еще один щелчок. Мартиша переместила руку, будто случайно прикрывая грудь.       — Убери, — скомандовал Леви, заметив ее неловкое движение. — Подними эту руку за голову, на подушку.       Он говорил таким тихим, но властным голосом, что она не смела ослушаться.       — Умница, — по тонким губам скользнула улыбка, а у нее тяжестью скрутило низ живота. Но Леви тут же продолжил свою лекцию: — Снимки стилизовали под античность, изображали жанровые сценки или мифологические сюжеты, позднее — сцены лесбийской любви, БДСМ-практик. Их продавали подпольно, делали на заказ, платили огромные деньги. Аристократия и буржуазия публично осуждали любую порнографию, но на деле у каждого второго была подобная коллекция.       Еще щелчок. Ей все труднее становилось дышать. Из-за жара свечей, из-за жара под кожей. От смеси неловкости и чего-то будоражащего, от чего колени сводило. Под его взором она чувствовала себя в свете прожекторов, тогда как горели всего несколько свеч. И тут же плавилась, как воск.       До ужаса хотелось напиться. Но Кацман запретил, сказал, что она должна вести себя естественно. Даже если это катастрофическое смущение и стыд. Она медленно судорожно выдохнула, стараясь расслабиться и чуть изменить позу под руководством Кацмана.       — Причем аристократы были и сами не прочь позировать, — Леви остановился еще ближе, прокручивая объектив, направленный на нее. — В архивах я находил судебные дела «о непристойном фото с участием титулованных лиц». Фотографии часто изымались, уничтожались пачками. И поэтому сейчас они считаются антикварной редкостью, и своей ценностью иногда могут посоперничать с живописью той же эпохи.       Мартиша слышала его через слово. Внутри все дрожало от напряжения. От его жгучего взгляда, который медленно скользил по ее телу. От собственного ускоренного сердцебиения. Она все чаще и тяжелее дышала, грудь поднималась все выше, и она видела, как он все чаще и чаще останавливается на ней взглядом.       Опустив камеру, он двинулся к ней, остановился возле кровати. Провел пальцами по ее ноге — от колена и ниже, обхватил лодыжку и сдвинул ее в сторону, шире разводя ее ноги.       — Боже, — прошептала она, зажмуриваясь, облизывая пересохшие губы и сгорая от стыда. Она еще никогда ни перед кем не лежала в таком виде. Когда «все напоказ».       — Признаюсь, это моя слабость, — голос его чуть охрип. Стал ниже, тише. — У меня целая коллекция снимков.       — Коллекция? — с непониманием переспросила Мартиша, поднимая на него глаза. — В смысле… ты всех своих девушек фоткал?       Едва усмехнувшись, явно распознав ее недовольные нотки, он вновь отошел на несколько шагов и поднял камеру.       — У меня коллекция старинных куриоса конца прошлого века и начала этого. Они имеют огромную культурную ценность, это настоящее искусство.       Мартиша немного расслабилась. Они не обговаривали статус их отношений. Просто проводили время вместе. Очень часто проводили время вместе. И ей этого хватило, чтобы внутри все скрежетало от недовольства при мыслях о нем с другими. Кацман странный, педантичен до неприличия, порой раздражающе принципиален, еще и значительно старше нее. Умнее, опытнее. Привлекательнее, сексуальнее — ее с ума сводили строгие линии на его брюках, цепкий и проникающий взгляд сквозь очки, его чрезмерная строгость и властность — до безумия хотелось избавить его от всего этого. И больше всего ей хотелось, чтобы он только на нее смотрел столь обжигающим взглядом.       — Но, да, — добавил Кацман, настраивая объектив, — я фотографировал и своих женщин тоже.       — И ты хранишь их фотографии?       — Тебя это беспокоит?       Щелчок. Фото наверняка запечатлело ее озадаченное лицо с оттенками недопустимой ревности.       — Не знаю… — Мартиша пыталась взять себя в руки. — Но это странно. У тебя где-то альбом с голыми фотками твоих бывших. И что ты с ними делаешь? Дрочишь на них?       — Это не для удовлетворения, — спокойно отозвался Леви. — Это искусство. Это эстетика. Визуальная поэзия. На нее не дрочат. Хотя, признаюсь, меня заводит сам процесс, а результат… он идет лишь в коллекцию.       Мартиша на него с непониманием смотрела. Она не знала, как к этому относиться. Не могла разобраться с собственными чувствами. Внутри все больше шевелились ревность и нежелание смиряться с подобным положением.       — Не переживай, других я фотографировал лишь по разу. Но с тобой создам целую серию снимков. Потому что ты совершенна.       Она почувствовала, как к лицу прилил жар. Кацман не замечен в пустословстве или лести. А значит… он и правда считает ее такой?       — У тебя особенная красота, — он медленно прошелся взглядом по ее телу, — не академическая. Хрупкая. Но сильная, настоящая.       Мартиша на мгновение отвела взгляд. Ее одолевала такая смесь эмоций, что голова кружилась. Наверное, стоило признать, что ей хотелось быть особенной. Хотелось быть особенной именно для него. Но...       — Не уверена, что хочу быть частью твоей коллекции, — отозвалась она, глядя в сторону.       Леви замер, устремив на нее взгляд.       — Ты — не часть коллекции. А лучшее мое произведение, — он вновь не спеша подошел к кровати, не спуская с нее внимательных глаз. — Завтра ты увидишь снимки и все поймешь… Увидишь себя моими глазами. Поверь, эта картина не может оставить равнодушным.       Она подняла на него смущенный и сомневающийся взгляд. От его слов мурашки по спине бежали. Ей в жизни никто ничего подобного не говорил.       — Но если ты этого не хочешь, я могу остановиться.       Мартиша переместилась на край кровати перед ним, опустилась на колени. Подняла взгляд на него и коснулась пальцами его рубашки, медленно расстегивая пуговицы.       — Я хочу поменяться местами, — прошептала она.       — Что?..       — Хочу, чтобы ты разделся и лег. А камеру отдал мне.       — Сам я не фотографируюсь, — отрезал он.       — Но я хочу, — увереннее сказала она. — Хочу попробовать. Посмотреть на тебя так, как ты — смотришь на меня.       Он не сразу ответил. Несколько секунд просто стоял, глядя на нее сверху вниз, позволяя ей медленно расстегивать пуговицы на его рубашке. В его взгляде — сомнение, интерес… и что-то, что едва не походило на смущение.       — Я привык быть по ту сторону объектива, — наконец произнес он, свободной рукой перехватывая ее ладонь и останавливая.       — А я не привыкла быть голой перед мужчиной с камерой, — отозвалась Мартиша. — Все бывает в первый раз.       Высвободив свою руку из его пальцев, она потянулась к камере, забирая ее и не чувствуя сопротивления.       — Ты упрямая, — усмехнулся он.       — Я любопытная, — улыбнулась она.       — Хорошо, — медленно протянул Кацман. — Только одно фото. И я не буду раздеваться полностью. В мужской наготе даже вполовину нет столько эстетики, как в женской, — настойчиво добавил он, предвидя ее возмущение.       Он позволил ей до конца расстегнуть рубашку, снял ботинки с носками и неуверенно лег на кровать.       — Что, тоже чувствуешь себя неловко? — она не сдержала издевку в голосе. — А представь, каково было мне?       — Давай быстрее с этим покончим.       Мартиша отодвинулась от него в дальний край кровати и преподнесла камеру к глазам, пытаясь поймать кадр. Невольно она приоткрыла рот от удивления. Идеально выстроенный свет — темный красноватый полумрак, глубокие тени, и в самом центре объемная фигура, притягивающая внимание. Белая кожа ярко контрастировала с почти черным покрывалом.       Приподнявшись на локтях, Леви смотрел на нее. Как и всегда, внимательно, выжидающе, многозначительно. Так, что у нее дыхание перехватывало и огонь к лицу приливал. Распахнутая белоснежная рубашка открывала вид на стройное и подтянутое тело, ровную линию ключиц, едва прорисованный пресс.       — Это действительно красиво, — прошептала она, завороженно глядя на Кацмана поверх камеры.       Послышался щелчок. В стеклах его очков мелькнула вспышка.       Аккуратно положив камеру на покрывало, она приблизилась к Леви.       — Что ты делаешь?       Не отвечая, она аккуратно сняла с него очки и убрала их на тумбочку. Запустила пальцы в его идеально прилизанные черные волосы, немного взлохмачивая их.       — Мартиша…       — Так будет лучше, — прервала она. — Мне лучше видно через объектив.       Она провела пальцами по его груди, животу, чувствуя, как напрягаются мышцы вслед ее движениям.       — Мартиша, нет, — он перехватил ее руки, стоило им опуститься на ремень его брюк. — И мы договаривались на одно фото.       — Еще одно. Пожалуйста.       Она не отводила взгляд от его глаз, чувствуя, как он медленно сдается. Расстегнула ремень на его брюках и провела молнию на ширинке вниз, ощущая твердость под ней. Руки в ответ задрожали. От его желания. От ее собственного.       — Оставь так, — остановил ее Леви.       Послушно кивнув, она вновь переместилась на расстояние и взяла камеру в руки. Да, так действительно лучше.       Комната сузилась до прямоугольного объектива камеры. Она видела каждый его мускул, каждую тень, падающую на его живот. Каждый нерв, напрягающийся под кожей, когда ее взгляд скользнул ниже пояса, отмечая черную дорожку волос, спускающуюся под белье и расстегнутую ширинку. Внутри все опалило жаром, она в нетерпении поерзала на месте.       Щелчок. Вспышка.       Безупречный кадр. Она еще не видела никого красивее, идеальнее.       Он приподнялся на локтях чушь выше. Рубашка с одной стороны спала, оголяя резкую линию плеч. Губы его слегка приоткрыты, грудь поднимается чуть быстрее обычного. Его глаза — темные, почти черные в этом свете. Она видит, как его зрачки расширяются, как его взгляд скользит по ее обнаженному телу, бедрам, груди, губам. От этого взгляда у нее по спине горячий трепет бежит. Мысли все сводятся к одному. К тому, что черной дорожкой уходит вниз под белье.       Она придвинулась вплотную, вставала на колени возле его бедер, возвышаясь над ним.       — Мартиша, — ее имя произнесено как предупреждение.       — Еще одно фото, — на выдохе произнесла она.       Одной рукой преподнесла камеру к глазам, другой скользнула по его животу и ниже, сквозь ткань брюк ощущая твердое напряжение. Его резкий вдох, пальцы сжимают покрывало, но он не возражает. Напротив, приподнимаем бедра навстречу ее прикосновению.       Она прокрутила объектив, взяв крупный план. Ловит каждую его реакцию: как его веки дрогнули, когда она ладонью прошлась по всей длине члена; как губы приоткрылись на выдохе. Ее пальцы нетерпеливо скользнули под резинку белья, сдвигая его ниже. Провела ладонью снизу вверх, ощущая влажность на кончике. Он на пределе. Как и она.       Но еще несколько кадров — его рука, сжимающая покрывало; натянутые сухожилия на шее; резкая тень от ресниц на скулах. Он прав — это действительно искусство.       — Хватит… — его хриплый выдох.       Мартиша едва успела отложить камеру, как его руки оказались на ее спине, талии. Пальцы его впились в ее бедра, резко притягивая к себе. Его губы нетерпеливо коснулись ее шеи, оставляя влажные горячие следы. Воздух вдруг стал густым, тяжелым, опьяняющим.       Она выгнулась, позволяя его ладони скользнуть между бедер. Ее затуманенный взгляд затерялся где-то в потолке, с губ сорвался тонкий вздох, когда его пальцы оказались внутри.       Она жмурится, цепляется за его плечи и пытается как можно дольше продлить это чувство. Мир сузился до его пальцев, двигающихся внутри; до горячих губ, что оставляют чувствительные обжигающие поцелуи на ее шее, губах.       — Пожалуйста, — ее тонкий всхлип. Сама не знает, о чем умоляет.       Он крепче обхватывает ее талию и резко переворачивает. Спиной укладывает на покрывало, прижимает ее запястья к кровати. Нависает над ней и снова смотрит — без прежнего самоконтроля, но все так же внимательно, обжигающе.       — Леви… — голос звучит как мольба.       — Я хочу, чтобы мы были вместе, Мартиша.       У нее колени сводит от желания. В голове ни одной мысли. Тело разрывает от вожделения. Губы горят. Она с трудом фокусируется на его темных глазах.       Никогда в жизни она никого не хотела с такой силой.       — Только ты и я, Мартиша.       — И я… я тоже этого хочу. Только тебя…       Слова теряются в глубоком стоне, когда он оказывается внутри. Медленные и плавные движения сменяются резкими и короткими. Беспрестанно меняет темп, не давая ей и мгновения вздохнуть полной грудью.       Кожа настолько чувствительна, что каждое касание как по оголенным нервам. Каждый раз — удар тока. Она невольно выгибает грудь, когда его пальцы сжимают соски. Стонет ему в рот, когда он целует. Откидывает голову, теряясь в полумраке, в пляшущих тенях свечей. Негромкая музыка смешивается с его глухими, резкими выдохами.       Окончательно теряется. В чувствах, в эмоциях. В его обжигающих касаниях, в движениях его пальцев на ее самых чувствительных зонах. Цепляется за его спину, пытается не терять равновесие, но все равно падает — с разбегу и в пропасть.       Тело вспыхивает, будто фитиль. Почти мучительное наслаждение — идет неукротимой волной, от самых кончиков пальцев. А после — ослепляющий разряд. Невольно пытается свести бедра, впивается пальцами в его плечи. Томительный стон тонет на его губах.       Он ускоряется, продлевает ее болезненное наслаждение, приближая собственный финал. Прижимается к ней с глухим стоном, заполняя ее теплом.       Тишину нарушало только их спутанное дыхание, треск воска и далекий голос из граммофона, напевающий что-то неуловимо нежное. Он не отпускает ее — уткнулся лицом в изгиб ее шеи, пальцы переплетаются с ее пальцами.       — Ты не шутила? — голос его вновь серьезен.       — Нет, — она оставляет поцелуй на его виске и влажных волосах. И чувствует — от смущения и стыда и капли не осталось, но голос все равно дрожит от волнения, от переполняющих чувств к нему. — Только ты и я.       Он расслабляется, окончательно падая на нее всем телом. Оставляет мягкую линию поцелуев на ее плече. Ее разрывает от нежности. От желания продлить этот миг.       — Еще один кадр, — шепчет Мартиша, рукой ища камеру. — Последний. Хочу запомнить этот момент.