Souvenirs de couleur menthe

      До школы оставалась неделя, Дима усердно готовился к экзаменам под надзором Олежи, отказываясь признаваться, куда все-таки хочет поступить. Та встреча с отчимом Димы и его слова уже давно забылись и стали чем-то неважным, бредом сумасшедшего. Хотя это, безусловно, было ошибкой, Олежа должен был отложить их в своей памяти и придать хоть какое-то значение. И именно сегодня он даже с какой-то тревожностью вспомнил ту ситуацию, но быстро выбросил ее из своей головы, не доверившись своему шестому чувству. А ведь оно еще никогда не подводило его. — Так, давай задам тебе пару вопросов, — сказал Олежа, заглянув в тетрадь, по которой Дима учил материал. ЕГЭ по биологии было уже совсем близко, поэтому парень иногда слишком увлекался учебой и Олеже приходилось напоминать ему о том, что нужно отвлекаться хотя бы на еду и не засыпать за столом — Где происходит синтез белка? — В рибосомах, — уверенно ответил Дима, подумав буквально несколько секунд.       Олежа улыбнулся, кивая головой. На самом деле он гордился Димой и был полностью в нем уверен. Почему-то Душнов словно заранее знал, что у парня все получится. Возможно, он просто видел все его старания и успехи, самостоятельно оценивал его знания. Но Диме казалось, что он может знать больше, лучше, а если может, значит должен. Это было заблуждением, и Олежа говорил ему это огромное количество раз. Душнов и сам знал, какого это, сидеть день и ночь над учебниками и зубрить материал, при этом раскладывая его по полочкам в голове, чтобы ничего не запуталось. Поэтому ежедневно проходил через ворчания и недовольства, но все-таки вытаскивал Диму на улицу или, если погода не позволяла, просто посмотреть фильм. — Молодец, — по профессиональной привычке похвалил Олежа, уже генерируя в голове новый вопрос — Как происходит реализация наследственной информации? — Так, сейчас, — Дима задумался примерно на полминуты, и Олежа терпеливо ждал, улыбаясь уголками губ — Сначала ДНК, потом по принципу комплементарности триплеты переписываются на информационную РНК, и потом через рибосому к транспортной РНК в которой содержится антикодон, из-за которого все как бы переворачивается.       Олежа улыбнулся шире и положил ладонь на Димину макушку, взъерошивая каштановые волосы. Парень выглядел довольным собой, и Душнов вновь похвалил его, но на этот раз не обычным "молодец". Диме было важно знать, что им гордятся, чтобы принять свои достижения, и Олежа говорил об этом каждый день. "Я горжусь тобой" звучало для подростка как разрешение отдохнуть, расслабиться, как сигнал перестать терзать самого себя. Но иногда и это не помогало, Дима лишь беззлобно отмахивался и зарывался с головой в учебу, а разочарованный Олежа выходил из спальни и начинал банально прокрастинировать, потому что вся его работа была выполнена в первые полторы недели карантина. Дима обычно выходил минут через десять-пятнадцать и садился рядом с Олежей, максимально близко, обнимая его за плечи. Иногда он так и засыпал, и тогда Душнов просто приносил подушку и аккуратно укладывал на нее спящего парня. Правда потом приходилось выслушивать нравоучения о том, что Диму нужно было разбудить гораздо раньше, но Олежа лишь улыбался в ответ на все это и оставлял легкий поцелуй на лбу парня.       Сегодня произошла именно такая ситуация, после Олежиных слов Дима лишь улыбнулся и, кивнув, вновь взял в руки тетрадь с основной теорией. Олежа лишь вздохнул, взглядом скользя по, казалось, бесконечным листам и записям вокруг парня. Вспоминались студенческие года, когда Олежа в медпункте бывал едва не чаще, чем дома. Но он ведь тогда жил один, в общежитии, где его никто не заставлял отвлекаться от конспектов и учебы. А сейчас Олежа тщательно следит за Диминым здоровьем, замечая малейшие изменения во взгляде или движениях. Тихо вздохнув, Олежа вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, и упал на диван, включая телевизор и чуть убавляя звук. Спать и самому хотелось, эта ночь была сложной и беспокойной из-за бесконечных кошмаров, и Олежа чуть сполз с дивана, вытянув ноги и уложив голову на спинку. Уснет, значит уснет, а если нет, то пойдет и испечет пирог. Очень давно уже хотелось обычной шарлотки, но руки все никак не доходили.       Как и ожидалось, Дима вышел спустя минут двадцать, когда Олежа только-только начинал засыпать, и аккуратно присел рядом. Мысленно улыбнувшись, Душнов уложил голову на плечо парня, чуть поерзав в поисках более удобного положения. Такие теплые моменты, что с первого взгляда казались вполне обычными и заурядным, грели даже в самый холодный день и откладывались в памяти. И Олежа дорожил такими моментами, как дорожит маленький ребенок любимой игрушкой или коллекцией фантиков. — Решил отдохнуть? — не открывая глаз спросил Олежа, подтягивая ноги на диван — Перекусишь чего? — Да нет, я когда уходил на встречу к учебникам набрал с собой всего подряд, — с зевком ответил Дима, играясь с пальцами Олежи — Я вздремну лучше. И тебе не помешает, ты всю ночь ворочался.       Олежа лишь пожал плечами и поднял голову, открывая, наконец, глаза. Какое-то чувство тревожности растекалось вместе с кровью по венам, артериям и каппилярам, заставляя кончики пальцев мелко дрожать, и игнорировать это с каждой секундой было все труднее и труднее. Но Олежа справлялся крайне удачно списывая это на волнение за Диму и за его предстоящие экзамены. На самом деле, и по самому Диме было видно, что на его душе тоже не все спокойно. По его бегающему взгляду и по тому, как он обращает внимания на любой звук с улицы или из подьезда. Олежа лишь улыбнулся и поднялся на ноги, разминая затекшую шею. — Ты ложись, я тебя разбужу через пару часиков, — Олежа потянулся и сцепил руки в замок на затылке — А у меня домашние обязанности. — Как сжаешь, милая, — с веселой улыбкой ответил Дима, ложась на диване — Вот она, семейная жизнь типичной семьи в России.       Олежа в ответ лишь махнул на смеющегося парня рукой и ушел на кухню, прикрывая дверь. Стоило, все-таки, приготовить этот чертов пирог, а потом наесться так, чтобы дышать было тяжело. Тихо включив какую-то музыку и отложив телефон на подоконник, Олежа взял несколько яблок и нож, но его мысли были где-то совсем далеко. Музыки словно и не было вовсе, а руки делали все на автомате. В голове абсолютная пустота чередовалась с какими-то мыслями, толком не связанными друг с другом логикой и здравым смыслом. Непонятно, сколько прошло времени, но пирог стоял в духовке уже около пятнадцати минут, а Олежа просто сидел на стуле, смотря куда-то словно сквозь стену. Но громкая мелодия входящего на Димин телефон звонка заставила вздрогнуть, резко выныривая из недр собственного сознания.       Олежа вышел из кухни, с еле заметной улыбкой наблюдая за тем, как парень сонно принимает вызов, даже не открыв глаза. Но тревога вдруг взорвалась внутри, словно липкая бомба, сшивая стенки легких и скручивая желудок, будто тонкий канат. Когда Дима резко открыл глаза, садясь на диване, Олежа бросил попытки дышать ровно и перестал дышать совсем. Сердце билось быстро и часто, грозясь вовсе выпрыгнуть из груди, тянулось к парню, что сейчас смотрел на Олежу большими взволнованным глазами. И Душнов, не приняв ни единой попытки сопротивления, в два шага преодолел расстояние до дивана, присаживаясь рядом с парнем и прислушиваясь к разговору. — Ладно, буду через час, — напряженно произнес Дима, сжав пальцами переносицу, и завершил вызов.       Олежа с легкой паникой смотрел на то, как высоко и часто вздымаются плечи парня, как дрожащие пальцы путаются в каштановых волосах, скользя к затылку. Дима молчал, собирая в кучу разбросанные по углам мысли. Олежа не давил, лишь молча сжимал его плечо, кусая губы, и терпеливо ждал, пока парень заговорит. — Мама звонила, — тихо, почти шепотом начал Дима, взглянув на Душнова — Трезвая, кажется. Сказала, что ей нужна моя помощь.       Помощь. В Олежиной голове с оглушительной громкостью закричали слова Кирилла о том, что Диминой матери нужна помощь и поддержка. Сердце резко сжала рука совести, останавливая на несколько секунд его биение, пока чувство вины кололо в легкие и мозг длинными иглами, проходя насквозь. Он должен был быть внимательнее и осторожнее, должен был придать значение тем словам. Сразу ведь заметил и понял, что что-то не так, что нужно к чему-то готовиться, что это были не пустые звуки. Но не предал значения, стер из памяти. Наивный идиот. Олежа продолжал молчать, не моргая смотря в самую глубину зеленых глаз. Там сейчас шумели леса, предвещая настоящую бурю. Олеже нужно было что-то сказать, но он молчал, не двигался, даже дышал через раз. — Совенок, ты уверен? — все-таки сорвалось с обкусанных губ, когда Дима поднялся на ноги, направляясь в спальню за джинсами — Я могу поехать с тобой. — Нет, — твердо отрезал парень уже из другой комнаты, и Олежа хвостиком прошел за Димой — Если она и правда трезвая, то этот ублюдок мне ничего не сделает. Все будет хорошо, поверь мне.       Олежа верил Диме, верил каждому его слову. Олежа не верил Судьбе и ситуации в целом. Когда в последний раз он так доверился, будучи убежденным в том, что все закончится хорошо, Диму накачали наркотиками. И гарантий, что в этот раз все пройдет хорошо, просто не было и быть не могло. Но Олежа ведь не мог просто встать в позу и не выпускать парня из дома, как бы этого не хотелось. Он мог просто молчать, глупо открывая и закрывая рот, словно беспомощная аквариумная рыбка. Душнов явно упустил тот момент, когда Дима, уже одетый, встал прямо перед ним, заглядывая не в глаза, а в самую душу. — Олеж, я серьезно, — нахмурился парень, но в зеленых глазах плескалась необузданная нежность — Если что, если мама умудрилась меня наебать, то я просто развернусь и уйду оттуда, обещаю тебе. — Ладно, — Олежа глубоко вздохнул, садясь на кровать — Хорошо. Только оставайся на связи. — Ты слишком сильно волнуешься, — послышалось откуда-то из прихожей, и Олежа понял, что парень улыбается. А вот сам он улыбаться сейчас просто не мог.       Олежа лишь откинулся на кровать, раскинув руки в разные стороны. Квартира на пару секунд погрузилась в абсолютную тишину, которая будто сдавливала мозг изнутри. Возможно, Дима ждал Олежу, хотел, что бы тот попробовал его остановить, и тогда парень бы остался. Но Олежа продолжал прожигать потолок своим словно пластмассовым взглядом, слабо скользя кончиками пальцев по одеялу. Одна из четырех камер его сердца взорвалась в тот момент, когда квартиру заполнил звук хлопка входной двери. Прикрыв глаза, Душнов протяжно выдохнул, начав быстро хлопать ладонями по кровати.       А Дима правда ждал его, но быстро понял, что Олежа не выйдет из комнаты. Он закрылся там, будто в карцере, получив приказ "всех впускать и никого не выпускать". Именно поэтому и Дима не пошел к Олеже сам, потому что снова застрял бы вместе с ним, добровольно захлопнув за собой дверь. У него и самого сердце стучало громче, чем шумят машины и люди на улице. Не от страха, а от волнения и тревоги. Голос матери в телефонной трубке звучал слабо и тихо, но твердо и четко. Так говорит потрясенный чем-то и даже напуганный, но абсолютно трезвый человек. Дима только сел в маршрутку, когда музыка в наушниках на секунду прервалась звуком входящего уведомления. В мессенджере отображалось одно непрочитанное сообщение, и Дима вжал голову в плечи, пряча легкую полуулыбку в вороте дубленки. Олежа: "Как думаешь, есть причина, что бы вскрыть твой список?"

Вы: "Возможно" "Но только не больше трех пунктов!"

      Олежа улыбнулся и снял с телефона чехол, бережно сжимая листок в пальцах, словно тот мог рассыпаться даже от малейшего неосторожного прикосновения. Пробежавшись взглядом по неаккуратному почерку, Олежа усмехнулся и вернулся к самому первому пункту, внимательно вчитываясь в каждую букву. Было видно, что Дима даже старался писать красиво и разборчиво. Сердце сжималось от безудержной нежности, пока его глаза буквально светились чем-то теплым, почти горячим.

1. Я люблю тебя за то, что ты любишь меня таким, какой я есть

      Олежа около трех часов просидел на кухне, наедине с яблочным пирогом и кружкой кофе, уже третьей. Пальцы нервно стучали по столу, пока из динамика телефона звучало голосовое сообщение от Регины с каким-то рассказом о том, как она поругалась с какой-то пожилой женщиной в магазине. Олежа толком не вслушивался, медленно попивая сладкий кофе с молоком, рассматривал присыпанный сахарной пудрой пирог. Скрип входной двери заставил вздрогнуть и вскочить на ноги, ударившись бедром об угол стола. Больно, но достаточно терпимо, и Олежа выбегает в коридор, с ходу осматривая Димино лицо на предмет видимых повреждений. Лишь потом в глаза бросился неестественный румянец на щеках, холодный блеск в глубине зрачков и обкусанные в кровь губы. — Вот видишь, жив и здоров, — подавленно произнес Дима, покрасневшими от холода руками снимая с себя дубленку — Что у нас на ужин? — Ты выпил? — может, отвечать вопросом на вопрос и было как-то некультурно, но сейчас это было последним, о чем волновался Олежа. — Ты же не будешь психовать из-за каких-то ста грамм, — Дима беззлобно закатил глаза и фальшиво улыбнулся самыми уголками губ. — Может, скажешь, наконец, что произошло? — Душнов начинал раздражаться, но лишь потирал пальцами ушибленное место, уже предвещая болезненный синяк.       Дима стрельнул в него взглядом, который сверкал кристалликами льда, и молча прошел на кухню, наливая себе стакан холодной воды из-под крана. Олежа никак не мог оправиться после этого ледяного взгляда, было чувство, будто его тело сжимало огромный жестяной корсет. Но что-то внутри подсказывало, что это было самым началом потрясений. И встречать все эти трудности не хотелось абсолютно, было по-человечески страшно. Хотелось повернуть время вспять, вернуться в сегодняшнее утро. Смеяться с того, как выглядит только проснувшийся Дима, завтракать в гостиной на диване, сидя под одним пледом и смотреть какие-то не самые интересные, но забавные фильмы. Но сейчас Диме явно нужна была поддержка, и Олежа даст ее Диме. Душнов осторожно вышел на кухню, словно провинившийся ребенок, робко заглядывающий в комнату матери. — Я возвращаюсь обратно, — уверенно отрезал парень, осушив весь стакан залпом, и взглянул прямо Олеже в глаза — Я уезжаю послезавтра.       В этот момент от сердца Олежи с оглушающим изнутри звуком оторвались все артерии и вены одновременно. Плавно присев на стул, Олежа прикрыл глаза, посчитав, видимо, что дышать ему вовсе не обязательно. Его глаза распахнулись в тот момент, когда Дима взял его ладони в свои, поглаживая запястья указательным пальцем. Парень сидел перед ним на корточках, заглядывая прямо в глаза. И по этому взгляду было видно, что решение вернуться было вынужденным. Почему-то от этого осознания Олеже становилось лишь тяжелее, но он продолжал упрямо молчать, поджав губы. Перевернув ладони, Душнов переплел их с Димой пальцы, постаравшись улыбнуться, но вышло слишком криво. Кончики губ неконтролируемо дрожали, и Олежа бросил эти попытки, не сильно прикусив внутреннюю сторону щеки. — У нее будет ребенок, — наконец заговорил Дима, и все тело Олеже пробило судорогой. Возможно, он слишком сильно сжал Димины пальцы, но это было случайно — Третий месяц.       Подросток выглядел воодушевленным и счастливым, но в его темно-зеленых глазах прочно засел страх. За себя, за не родившегося ребенка, за маму, за будущее. Олежа лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами, плавно освобождая руки из Диминой хватки. Нервы сплетались в огромные узлы, затягиваясь все туже и туже. Дима нахмурился, вставая на ноги, и только сейчас, когда мягкий и теплый свет люстры окутывал парня сзади, словно огромным одеялом, Олежа заметил, как блестят его глаза. Но не от алкоголя, а от удерживаемых внутри эмоций. Дима мог прятать все это в себе. У Олежи таких привелегий сейчас не было, чему он, на самом деле, был крайне удивлен. — Я не могу оставить ее там, наедине с этим ублюдком, — Димина челюсть была напряжена до предела, и Олежа почувствовал, как раздражение перерастает в натуральную злость — Ты ведь знаешь, он безбашенный. А я смогу защитить ее, смогу защитить этого ребенка. Это будет моя сестра, или брат, да не важно! — Она не перестанет пить, — хриплым шепотом произнес Душнов, прикрыв рукой нижнюю часть лица — Бесполезно. — Знаю, — Дима кивнул, проведя ладонью по лицу — Поэтому, когда она родит, я подам заявление на лишение ее родительских прав. Как совершеннолетнему брату мне дадут оформить опеку, сниму квартиру. Или будем воспитывать вдвоем, будем, черт возьми, семьей.       Олежа был и не против, этот план казался ему хорошим. Но проблема была в том, что он не пытался быть оптимистом и не вешал себе на глаза розовую тряпку, словно флаг, в отличии от Димы. Он оценивал ситуацию трезво и холодно, прекрасно понимая, что все отнюдь не так радостно. А вот Дима не понимал. Смотрел на побледневшего Олежу, сдерживая влагу на ресницах. Он может и хотел бы быть помягче, хотел бы поддержать Диму, не разбивать эти розовые очки. Но получилось так, что он сломал их напополам прямо на лице парня. — Ты совсем идиот? — холодно спросил Олежа, вставая на ноги. Ему даже показалось, что он услышал, как внутри Димы что-то треснуло — Я говорил не про это, я говорю про настоящее. У ребенка уже сейчас нет шансов родиться здоровым, еще пару пьянок, и он погибнет в утробе. Ты не сможешь помочь, не сможешь ничего изменить, понимаешь? Им обоим плевать на этого ребенка так же, как было плевать и на тебя!       Он не перегнул палку, а сломал ее к чертовой матери сразу в двух местах. Одна соленая капля все-таки сорвалась с Диминых ресниц и почти сразу разбилась о пол. У парня было впечатление, словно вместо слезы только что разбился он. Ему открыли глаза на эту чертову правду, но он просто не мог принять этого. Слишком уж эта истина была горькой. Конечно, он понимал, что Олежа не хотел причинять ему боли, не хотел, чтобы все вышло так жестоко. Но то, что произошло, изменить уже невозможно. Сколько различных проблем они пережили вместе, и сейчас тоже переживут. Но Дима не откажется от своих мыслей. Жизнь просто не может быть настолько жестокой, не может сначала поднять на уровень облаков, а потом отпустить и втоптать в землю, словно сухой осенний лист.       В глубине души Дима понимал, что весь этот яд Олежа не смог удержать именно из-за своих проблем с агрессией. Но и Дима терпеть не мог, чувствуя, как его кровь стремительно закипает от горячей ярости, что разливалась по венам. Кулаки сжались сами по себе, и парень на шаг отшатнулся от Олежи, стараясь не дать огню внутри себя превратиться в пожар, что будет безжалостно сжигать все на своем пути. — Ты просто, — Дима запнулся, не зная, какие слова подобрать — Как же ты достал меня со своей вечной заботой и опекой. Мне это уже надоело. Я ненавижу тебя.       Парень еле сдержался от того, чтобы не закрыть руками рот, но его запястья все-таки вздрогнули. Захотелось взять иглу и красными нитками сшить свои губы, но, на удивление, Олежа просто расслабился и улыбнулся одними глазами. Не стал истерить и скандалить, не стал обижаться. Но и срывом это явно не было, потому что мутно-синие глаза продолжали сиять целым ураганом эмоций. Дима просто стоял и ждал, ждал какого-нибудь острого слова, что просто возьмет и перережет ему горло; ждал удара, да хоть чего-нибудь. Но Олежа просто смотрел ему в глаза, то и дело проходясь по сухим губам кончиком языка.       Конечно, Душнов прекрасно понимал, что у Димы просто сдали нервы, что тот сорвался и совершенно не хотел обидеть и уж тем более сделать больно. Видел испуг и сожаление в глубине зеленых глаз и, пусть эти слова и задели какие-то ниточки внутри Душнова, но он и не думал злиться или обижаться, понимал, что парню сейчас и без этого тяжело. И сейчас его главной задачей было остудить пыл внутри подростка, а не разжечь из него огонь. — Нет, совенок, ты ненавидишь не меня, — наконец заговорил Олежа, и Дима буквально оцепенел, словно пребывая в каком-то трансе — Ты ненавидишь родителей, свою Судьбу, всю свою жизнь. Но в первую очередь - себя. Просто потому, что ты сломан. Потому, что это тебе навязали мать и отчим. Ты уверен, что с тобой что-то не так, что ты плохой, но ты стараешься это отрицать, поэтому ненавидишь всех. Но не меня.       Бинго, в точку, в яблочко, черт возьми. Олежа был прав, как всегда был прав, и Дима просто стоял и глупо хлопал мокрыми ресницами. Он не мог ни двинуться, ни сказать что-нибудь, даже дышал с трудом. Он лишь надеялся, что все это сон, просто страшный сон. Что он с минуты на минуту откроет глаза, а рядом будет Олежа, который молча коснется пальцами его волос, оставляя легкий поцелуй на лбу или кончике носа. Но суровая реальность продолжала ломать подростку ноги и пускать ножи в спину, словно играла в дартс. Приподняв дрожащую руку, Дима потянулся к Олеже, но осадил себя, сжимая пальцы в кулаки. Душнов лишь сделал шаг ближе, укладывая непривычно прохладные руки на щеки парня, и улыбнулся, показывая, что обиды в нем нет. — Я не буду останавливать тебя, если ты все твердо решил, — шепотом заговорил Олежа, чуть склонив голову к плечу — Я лишь предупредил тебя о самом реалистичном исходе. Кто знает, возможно, этот плод будет таким же сильным, как и ты. И тогда мы сможем воспитывать его вместе. — Прости, — проговорил Дима одними губами и закрыл глаза — Ты лучшее, что было в моей жизни.       Олежа лишь улыбнулся и оставил на обкусанных губах подростка аккуратный поцелуй. Стало ли ему легче? Нет, абсолютно нет. Сердце начало болеть уже по-настоящему, не в переносном смысле, и Олежа отошел от Димы, открывая один из навесных ящичков, откуда достал небольшую стопку и пузырек "Корвалола". Парень протяжно выдохнул и присел на стул, залпом допивая кофе Олежи. Обсуждать эту тему больше не хотелось. Хотелось лишь, чтобы сегодняшний вечер и завтрашний день тянулись как можно дольше. Но ни того, ни другого они организовать не могли. — Давай обсудим все спокойно, — сказал Олежа, разбавляя капли в стопке, запах от которых разлетался по всей кухне, водой из-под крана — Помнишь все обещания, которые ты давал мне в начале учебного года? — Не держать все в себе, не бояться обратиться за помощью и сбегать оттуда, если что-то произойдет, — перечислил Дима, и Олежа удовлетворенно кивнул, с брезгливостью смотря на мутную жидкость в стопке и уже предвкушая этот отвратительный вкус — Я все помню. И я держу свое слово, и дам еще одно. Я буду на связи, всегда, в любое время суток. — А я постараюсь не волноваться слишком уж сильно, — Олежа улыбнулся и, вздохнув, залпом выпил лекарство, тут же сморщив нос.       Олежа верил Диме. Дима верил Олеже. Все идеально, оставалось лишь дождаться того момента, когда жизнь, наконец, перестанет ставить парням подножки и повернется к ним лицом. Конечно, Олежа с самого начала говорил, что им будет тяжело, но имел ввиду совсем другое. Он готовился к тому, что поползут слухи, что шифроваться будет выше их сил, но с этим проблем не оказалось. Дима свободно заходит к нему на переменах на правах его "подопечного" и, соответственно, обниматься в пустом кабинете им никто не мешает. Да и потребность такая, на самом деле, возникает достаточно редко, они все-таки живут вместе и просто не успевают соскучиться. — Ты, вроде, голоден был, — Олежа достал из ящика нож, разрезая пирог на несколько кусочков — Не ел ничего толком. Пирог хоть попробуй. — Хорошо, милая, — в очередной раз повторил Дима свою шутку, и Олежа в очередной раз лишь махнул на него рукой.       Ребята как могли старались отвлечься, разбавить атмосферу, говорить и шутить, просто вбить себе в голову, что ничего страшного и не происходило. Но самовнушение не помогало, стоило им замолчать хоть на пару секунд, мысли моментально заполняли всю голову, неприятно и иногда даже болезненно ударяясь о стенки мозга. Оставалось только дождаться дня, когда Дима поедет в родительский дом, а дальше решать проблемы по мере их поступления, слепо надеясь, что все пройдет хорошо, гладко и спокойно. Но Судьба уже готовила новые неожиданные и крутые повороты, засыпанные камнями и песком. Диме уже казалось, что вот она, долгожданная свобода чувств и эмоций, но он забыл слова о том, что она бывает разной. Ведь свобода - это, своего рода, веревка, которая либо вытянет тебя из болота, либо безжалостно задушит и оставит гнить, заперев в четырех стенах.       В квартире и за окном было уже темно, гостиную освещал лишь холодный экран телевизора. Из динамиков лились диалоги из одного из мультфильмов о трех богатырях, но парни особо не слушали, общаясь о чем-то своем. Время было позднее, Олеже, привыкшему за карантин ложиться рано, уже хотелось спать, его глаза закрывались, но он терпел, грея подмерзшие из-за открытой форточки пальцы рук в Диминых ладонях. Вся квартира, от стен до посуды и постельного белья, уже была насквозь пропитана нежностью , когда-то холодные светлые обои в спальне словно сменили цветовую палитру, стали чуть ярче и теплее, и это было заметно. — Уже поздно, — тихо произнес Дима, немного наклонив голову в сторону Олежи — У тебя глаза закрываются уже, может, спать пойдем?       Олежа в ответ лишь отрицательно мотнул головой, чуть сильнее вжавшись в Диму. Спать хотелось, конечно, но не хотелось заканчивать этот день, не хотелось встречать завтрашнее утро. Было навязчивое желание остаться в этом вечере как можно дольше. Он будет сидеть до последнего, уснет тут и будет на следующий день мучиться от боли в шее и спине, но этот момент не отпустит. Дима в ответ лишь глубоко вздохнул, скользнув большим пальцем по Олежиным костяшками, и поднялся на ноги. Душнов внимательно следил за ним немного воспаленными от напряжения и усталости глазами, пытаясь удержать зевок в легких. — Поднимайся, пошли спать, — Дима явно понимал все, что происходило сейчас в голове и душе Душнова и, возможно, даже разделял его мысли, но это не было поводом издеваться над собственным организмом — Завтра весь день будет наш, пойдем гулять, не знаю. Возможно, обзаведемся вторым ковром, раз тот оставили в том доме. Что скажешь?       Дима протянул Олеже ладонь, широко улыбаясь, и Душнов подал парню руку, аккуратно вставая на ноги. Завтра будет точно такой же день, как и вчера, как и пару лет назад. Только рядом будет другой человек, вокруг будет другая атмосфера, а внутри будут царить другие эмоции. Сон пришел неожиданно быстро, буквально сразу после того, как Олежа накрылся одеялом. Сквозь эту дремоту Душнов лишь успел услышать тихое "Спокойной ночи" и дернул уголками губ в подобии улыбки.       Ему снилось поле, усеянное цветами глубокого синего оттенка, а над головой медленно проплывали розовые и алые от закатного солнца облака. Босые ноги утопали в мягкой траве, что немного щекотала выступающие косточки щиколоток. Вокруг абсолютная тишина, нет никого, и Олежа прикрыл глаза, наслаждаясь умиротворением и теплым ветерком. А потом он открывает глаза и с испугом смотрит на низко висящие над головой черные тучи. Под ногами вместо цветов и мягкой травы - огромное пепелище, что пачкает сажей ступни. Олежа крутит головой, пытается найти хоть какой-то лучик света, делает шаг и вокруг него, словно по щелчку, вспыхивает высокий огонь, заключая его в полыхающее жаром кольцо, которое все сужается и сужается. С неба начинают накрапывать грязно-бордовые капли, Олежа улыбается, надеется, что они смогут спасти его от языков пламени. Но те, словно издеваясь, весело шипели в огне и испарялись. Страх заковывал в цепи и бил током, заставляя упасть на колени. Жар подошел слишком близко, обжигая тонкую кожу, а Душнов не мог ни вскрикнуть, ни чего-то сказать, лишь открывал рот, словно рыба, и тяжело дышал.       Мелодия. Олежа проснулся ровно в тот момент, когда огонь уже был готов сомкнуться на нем, сжигая без остатка. Мужчина резко сел на кровати, крупно вздрогнув, пока в ушах гулко билась знакомая мелодия входящего на Димин телефон вызова. Олежа медленно повернул голову, только сейчас понимая, как беспокойно бьется его сердце, и с легким волнением взглянул на сонного Диму, который стоял у шкафа и с вопросом в глазах смотрел в экран вибрирующего телефона. — Кто там? — хриплым после сна голосом поинтересовался Душнов, немного расслабляясь, по крупицам забывая неприятный сон. — Не знаю, неизвестный номер, — ответил Дима, и Олежа заметил тень сомнения на его лице — И кого пробило в восемь утра? — Парень вздохнул и, прокашлявшись, принял вызов в последний момент, заговорив низким и строгим голосом — Да, алло? Из какой больницы, еще раз? А, да, я знаю, где это.       Спустя пару секунд выражение Диминого лица превратилось из строгого и ожидающего во взволнованное и даже напуганное. Олежа напрягся тоже и, встав на ноги, подошел ближе к парню, тщательно прислушиваясь к разговору. — Я ей сын, — произнес Дима уже абсолютно другим голосом и взглянул на Олежу, нахмурившись — Скоро буду.       Парень завершил вызов и отбросил телефон на кровать, сжимая руки в кулаки. Внутри него нервные клетки сейчас горели синем пламенем, пока страх смешивался с волнением и злостью, а взор застилала пелена слез. Словно сквозь толщу воды он слышал голос Олежи, чувствовал его касания словно через толстый пуховик, но его прозрачно-голубые глаза видел вполне отчетливо. Слова доктора никак не укладывались в голове, разрываясь на несвязанные друг с другом звуки и буквы, а вот картинки в голове рисовались достаточно ярко, даже слишком. — Мама в больнице, — произнес Дима дрожащим голосом, удерживая в горле всхлипы и нецензурную лексику — Была избита, что повлекло за собой выкидыш.       Олежа увидел, как только что Димин мир вспыхнул адским пламенем.