Научи курить план

Кастиель ходит по дому, постоянно поправляя свои наручные часы. Он прокручивает циферблат, дергает кожаный ремешок. Постоянно проверяя, не продвинулась ли большая стрелка на деление вперед. Когда человек чего то боится, он хочет что бы это поскорее пришло и тут же ушло. Сейчас с Новаком, вероятно, происходило тоже самое. Приезд отца, как авиакатастрофа на картинке из ламинированной инструкции, хранящихся в карманах кресел самолётов. Ведь какая бы аварийная ситуация не происходила, нарисованные пассажиры, демонстрирующие способы спасения, спокойные, как коровы в Индии. И сейчас, то что творилось внутри Каса, лучше бы оставалось там. Отец должен оценить жизнь сына, посмотреть его дом, его мебель, провести пальцем по полкам с книгами и оценив наличие пыли, глубоко вздохнуть. Это как план, который готов давным-давно, но лежит без дела. Он должен будет спросить как твои дела, есть ли у тебя подружка, как успехи в институте, возможно, вспомнит про твой день рождение, который был неделю назад, но ты не получил даже смс. А ты с улыбкой до ушей будешь отвечать: Я встречаюсь с лучшей ученицей на факультете. Она верующая, привлекательная, ее отец профессор в области физики. Я иду на красный диплом, я надеюсь, что получу его. Я помогаю старушкам переходить улицы, ухаживаю за бездомными собаками. Я - твоя заветная мечта. Я - воплощение твоих фантазий идеального сына. Ты доволен мной, папа? Ты гордишься мной? Ты рассказываешь обо мне своим друзьям, когда вы пьете виски, сидя в дорогих кожаных креслах у нас дома? Конечно же нет. Тебя даже не хотели. Ты случайная жертва бракованного презерватива. Смирись и продолжай жить. У тебя просто нет выбора. Кастиель тряхнул головой и прислонился лбом к стене. Сколько бы он не старался, ему никогда не стать ребенком номер один. По той простой причине, что лидер этой воображаемой гонки за любовь родителей, его сестра, мертва. Как и мать. Всякие мысли по поводу смерти, какие то размышление про мучение в аду или раю, про то, что же сейчас с его сестрой и любимой мамочкой, лезли в голову Каса лет до 15. А потом все это исчезло. Зачем думать о том, что лишь портит тебе настроение? Зачем заниматься саморазрушением? Вот и Кас решил, что это не стоит того. В голове звучит голос отца, он кричит Ублюдок, выметайся вон, сука малолетняя, мразь, как ты вообще посмел? Он швыряет вазу в стену, переворачивает стол, с визгом поднимается по лестнице. Тебе стало наплевать на мать? Господи, кого мы вырастили. Такая трагедия, а это чмо еще и вякает. Посмотрите на него. Отец скидывает одежду в рюкзак, кидает денег и мобильный телефон. Кас забирает сумку и без вопросов садится в вызванное его отцом такси. Он едет в город, он уезжает из своего маленького, но крайне уютного дома, который расположено не так далеко от центра штата. У него дрожат руки, закрыв глаза и чувствуя лишь биение сердца, Кас садится своей пятой точкой на ладони. Глубоко вздохнув он успокаивается. Зачем думать о том, что лишь портит тебе настроение? Зачем заниматься саморазрушением? Звонок в дверь. Вдох и выдох. Зачем заниматься саморазрушением? И вновь звонок в дверь. В глазах у Кастиеля в глазах все плывет, двоится, кружится. Потому что нельзя вспоминать запрещенное, нельзя думать о том, на что когда-то повесил замок. Но терять уже нечего, и он вспоминает. Он вспоминает те времена, когда все были вместе, когда все было нормально. Он вспоминает Анну, его сестру, ребенка номер один, такой, какой она была только с ним. Не приличной девочкой голубых кровей, а таким же отбросом общества. Он вспоминает ее рыжие волосы, ее голос, ее тонкие пальцы, сжимающие сигарету. Она всегда и во всем обвиняла всеобщую беспомощность. Она мечтала о свободе. Он вспоминает, как она всегда стремилась к ней. Звонок в дверь повторяется. Что-то разбивается, разлетаясь по полу. По пропылесосенному ковру, по чистым полам. По полу вычищенной к приезду отца квартиры. Он вспоминает метель, что когда-то била его по щекам. Вспоминает молчаливых отца и мать. В тот день никто ничего не говорил. В тот день было тихо. Он вспоминает снег, много снега. Вспоминает толпу людей в темных смокингах. Вспоминает пробирающий его холод. Никто никогда не спросит, но он помнит этот день, словно это было вчера. Людей вокруг, слезы ненавистной тетушки Бетти, шепот дальних родственников, молитву, что читал священник. В тот день было тихо, никто не хотел веселья. В тот день Анну, его сестру, ребенка номер один, отпускали в другой, светлый, мир. В тот день ее труп кремировали, высыпая прах в урну. Звонок теперь не напоминает гребанную трель птиц, теперь это словно вой. Кастиель не торопясь собирает осколки, выбрасывая их в мусорное ведро один за другим. Ноги едва ли держат его, но он берет себя в руки. Перед тем, как открыть дверь, нужно быть уверенным, что держишь себя в руках. Или же вновь услышишь эти причитания. Ох, и это мой сын? Нет, мой сын не может быть таким размазней. Вновь услышишь эту историю о верующей матери, не соглашавшейся на аборт. Он может вспомнить многое, кроме лица мамы. Вместо него всегда пятно. Он видит эти крашеные хной рыжеватые волосы. Видит сияющие голубые глаза. Но он не видит границ всего этого безобразия, не помнит ее голос. Он вспоминает только одно. От нее всегда пахло медом и цветами, даже в гробу. Звонки теперь чередуются. Длинный, короткий. Короткий, короткий, короткий, длинный. Кастиель нервно почесывает шрамы на животе, оставленные отцом. Взять себя в руки. Настроится на непременное поражение. Сжать зубы. И он прокручивает в замке ключ, по три раза на каждый. Он делает это чертовски медленно, но так, чтобы отец слышал. Звонки прекращаются. Растянуть губы в более-менее правдоподобной улыбке, не показывающей зубов. Он аккуратно тянет за ручку, постепенно приоткрывая дверь. - Здравствуй, папа. И занавес поднимается.