Картина маслом

      — Как вы познакомились с Димой? — первый час пути проходит в гробовом молчании, нарушаемом разве что звуками Зоны и шорохом шагов. За это время Эмиль успевает подумать обо всем на свете и достаточно устать от удручающих мыслей, чтобы озвучить первый пришедший в голову вопрос. Себе же он успевает задать их куда больше.       Какая была цель у Диминой вылазки? То, что Эмиль хочет спросить еще по телефону, но решает оставить на потом, теперь терзает его похлеще всей бюрократической отчетности Министерства вместе взятой. Это желание не было порождением банального любопытства, при котором человеку, как маленькому ребенку — глупо и беспричинно — хочется знать потому что, потому. Эмиль в принципе обожает совать нос в дела Димы, а при любом удобном случае еще и прибиваться к ним, напрашиваясь на поход в Зону. Но в этот раз у него и своей работы предостаточно, которую совсем не на кого переложить, да и ответы Димы не звучат приглашающе — обычно он нет-нет, да намекает на то, что хочет видеть Эмиля рядом с собой в следующей ходке. Но в прошлое воскресенье все происходит в точности наоборот. В очередном рядовом выходе нет места ни Эмилю, ни Сударю, ни какому-либо другому спутнику — только Дима и Зона. Один на один. Что Эмиль понимает спустя почти неделю после разговора, насквозь пропитанного всеми возможными проявлениями «не как всегда».       Что за интимная и сокровенная встреча такая, не нуждающаяся в свидетелях? Любопытство, которое Эмиль оставляет невысказанным, переступая через собственное беспокойство. Он привык верить Диме слепо и без оглядки — там, где в нерешительности мнется Эмиль, Дима уверен на все сто процентов и оказывается прав.       — О, это забавная история. Удивительно, что Дима ее не рассказывал. Она у него самая любимая, — Сударь идет всего на полшага впереди, поэтому Эмилю прекрасно видно, как задорно сталкер вздергивает подбородок, — мы с ним оказались в одной школе в параллельных классах. Как-то так вышло, что почти в самом начале учебного года я попал в его класс на урок ИЗО. Никто из нас уже не вспомнит, кто конкретно проебался — я, перепутавший кабинеты, или учительница, даже не обратившая внимание на лишнего ученика. Но факт остается фактом — Дима не постеснялся засрать мой рисунок, а я, в свою очередь, не постеснялся ответить тем же. Как сейчас помню его дохленький пейзажик с потекшей акварелью. Который он потом родителям подарил, а те его на холодильник повесили, как первое в жизни сына достижение в области искусств, представляешь, — Сударь улыбается, а Эмиль, заинтересованно слушающий рассказ с самого начала, улыбаться перестает. Картинка-то эта, оказывается, не только Эмиля с Димой поближе познакомила. Какой-то заговоренный лист бумаги, не иначе.       — По-моему, нормальный рисунок для первоклашки, — пожимает плечами Эмиль и носком ботинка пинает помутневший от времени осколок стекла, — я до сих пор так рисую.       — Ты его видел?       — Была вылазка, когда нам пришлось пережидать ночь в его заброшенной квартире, — то еще времяпровождение, о котором Эмиль хотел бы забыть. Он до сих пор иногда подрывается посреди ночи от нехватки кислорода и фантомного ощущения обжигающих пальцев на горле и собственных слез на щеках. Каждый раз страшно как в первый, потому что с Димы станется в любой момент под напором Зова Зоны и за кордоном на бис продемонстрировать свои предыдущие подвиги.       — Свидание не удалось? — Сударь пытается свести все в шутку, видя, как стремительно мрачнеет Эмиль. Он не знает точно, но догадывается, что там между ними произошло, хотя и искренне не понимает, почему тогда они вообще все еще общаются, не говоря уже про все остальное.       — Были и получше, — соглашается по инерции, надеясь, что вот сейчас-то они точно вернутся к разговору о школьных буднях, но Сударь оказывается слишком любопытным.       — И ты его не боишься?       Эмиль останавливается на месте, смотрит напряженно в чужую спину, пока Никита не тормозит и не поворачивается лицом.       Между ними не больше пары метров — примерно такое же расстояние разделяет их с Димой всякий раз, когда Зона выворачивает его мозги наизнанку, когда приходится возвращать их на место силой, когда он справляется сам, когда без чужой помощи приходит в себя. Они намеренно выбирают именно такую дистанцию — длиннее вытянутой руки, но все еще опасно короткую — чтобы контролировать ситуацию, не подставляться, не выпускать друг друга из поля видимости и чувствовать связь. Она натянута как струна, готовая с оглушительным звоном лопнуть от любого движения; как тонкая нить застывающего без огня стекла, готового разбиться на сотни осколков от любой нападки; как растянутая донельзя леска, готовая порваться от любого неверного слова и до слез унизительно хлестнуть по лицу. И никак не смотать эту проволоку, пока оба не будут уверены, что цирк имени Зоны созвал своих коней, свернул все шатры и уехал за горизонт до следующего раза. Иногда хватает секунд, иногда приходится ждать дольше, но в эти мгновения Эмиль, несомненно, так же как и Дима, думает не о себе, иначе давно бы всё их связующее пошло трещинами и пришибло обломками.       Боится ли Эмиль? Диму — нет, поселившуюся в нем семнадцать лет назад Зону — да.       — Мне страшно за него. Поэтому, может, продолжим? — короткий кивок в сторону дороги и никакого прямого ответа на заданный вопрос.       — Извини. Переборщил.       Историю знакомства с Димой Сударь так и не заканчивает — веселый рассказ о том, как сначала они травили друг друга за все, за что только можно было, а потом неожиданно дуэтом начали травить других, уже не кажется уместным, а прозвучать и вовсе может как реквием по погибшему. Сударь пока еще морально не готов оплакивать Диму и вспоминать о нем все только хорошее, игнорируя целый вагон косяков и загонов с изъянами и приравнивая его к лику святых. Всегда стоит надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, поэтому никаких подбадривающих и обнадеживающих речей он так же не задвигает.       Перед ними полная непредсказуемости Зона, умеющая показывать фокусы различной степени сложности, начиная с физически невозможных аномалий и заканчивая навязанными образами несуществующего. Ты можешь долго шагать по ее территории, умирать от жажды и мечтать о бутылке воды, а потом найти эту бутылку, подозрительно чистую и новую, на прилавке какого-нибудь заброшенного магазина. Пить из нее стоит на свой страх и риск — в пластик может быть упакована как обычная вода, так и любая ядовитая субстанция, после которой от внутренностей останется одна каша, а от тебя — блеклый образ-участник временной аномалии. И знающий эту непреложную истину Сударь не разделяет энтузиазма Эмиля, во всю глотку выкрикивающего фамилию Димы и готового вот-вот сорваться с места, когда на горизонте вырисовывается знакомая фигура.       — Стой, — пальцы крепко вцепляются в локоть, удерживая Эмиля от необдуманных поступков, — сдвигаем курс на десять часов, скорость шага остается прежней.       — Но…       — Послушай, я тоже рад его видеть и хочу по Зоне как по ромашковому полю навстречу побежать, — перебивает Сударь, становясь напротив и закрывая собой вид на Диму, — но не забывай, где находишься, и чем может обернуться такая импульсивность.       — Душнить у Димы научился? — Эмиль понимает, что торопится, что пять минут погоды не сделают, но признать это вслух язык не поворачивается.       — Да. А он у тебя.       Чем короче становится дистанция, тем лучше видно, насколько хреново и помято выглядит Дима. Шаг нетвердый, медленный и явно уставший, любимая куртка порвана в нескольких местах, чуть выше локтя перепачкана засохшей кровью, на лице и штанах смазанные разводы грязи, а волосы припорошены бетонной пылью. В таком виде человек не с рядовой вылазки возвращаться должен, а с грандиозного побоища. И у Эмиля сердце разрывается от этого зрелища — еще ни разу ему не доводилось видеть Диму таким ослабшим и измученным. Даже в том, как он пистолет в опущенной вдоль тела руке держит, чувствуется полное бессилие. Эмиль почему-то не сомневается — патронов в обойме не осталось.       — Где же тебя носило? — подходя вплотную, он вытягивает оружие из чужих пальцев и отдает Сударю. Если с самого начала ему неимоверно сильно хочется съездить Диме по лицу за то, что пошел один, за то, что вляпался в какое-то дерьмо, за то, что заставил волноваться, то теперь хочется только обнять и пожалеть. И извиниться — Эмиль мог быть немного настойчивее и навязаться все-таки в напарники или хотя бы узнать, куда и зачем он собрался, чтобы избежать всего этого. Но вера в Диму и его сталкерские способности оказалась сильнее.       — Да ладно тебе. Ну задержался немного, — Дима слабо улыбается, позволяя забрать у себя пистолет и потирая нос освободившейся рукой, — видит Зона, я пытался правильно рассчитать время, чтобы вы с такими вот минами за кордон меня искать не побежали.       — Дело не в том, сколько времени ты в Зоне проторчал, — Эмиль морщится в ответ на дежурную улыбку. Она не такая яркая как обычно и сильно отдает фальшью, будто для Димы все это игра — и его жизнь, и жизни Эмиля с Сударем.       — Диман, ты в «двухсотые» попал, — вмешивается Никита, кажется, в нем больше твердости и желания устроить другу разбор полетов, чем в Эмиле, — о каком «задержался» вообще идет речь?       — Пришлось пожертвовать своим КПК, — отстраненное пожатие плечами лишний раз подтверждает несерьезность отношения к чувствам других, — ладно, ребят, я виноват, я заставил вас волноваться и прошу прощения. Окей? Это была очень тяжелая ходка. Просто идемте домой.       — И мы будем жить у тебя, сидеть на твоей шее, есть твою еду, пить твой кофе и занимать твой душ, пока не расскажешь, что произошло, — с Сударем спорить невозможно, и Дима только отмахивается. Ему глубоко наплевать, сколько времени эти двое готовы убить, чтобы узнать подробности вылазки. Больше дозволенного он все равно не расскажет.

***

      Все напряжение, копившееся с момента прочтения списков и до момента встречи с Димой в Зоне, растворяется, стоит только переступить порог его квартиры. Они, наконец, на безопасной территории, им повезло вернуться в относительной целости и сохранности, их жизням не угрожает ничего страшнее потопа от соседей сверху.       Скидывая лишние вещи в коридоре, Эмиль по-хозяйски проходит на кухню и первым делом достает из ящика аптечку — всю обратную дорогу он думает об окровавленной куртке, при этом старательно игнорируя подкидываемые бурной фантазией образы загноившейся раны, из-за которой руку теперь разве что ампутировать.       — Да, ребят, можете чувствовать себя как дома, — не без доли сарказма произносит Дима, останавливаясь в дверном проеме и даже не пытаясь повысить голос, чтобы его гостеприимное приглашение услышал не только Эмиль, хозяйничающий на кухне, но и Сударь, сбегающий в душ вперед планеты всей.       — Иногда мне кажется, что мы в твоей квартире бываем чаще, чем ты сам, — Эмиль указывает на стул и задерживает взгляд на Диме. Вероятность того, что он позволит осмотреть и обработать рану, пятьдесят на пятьдесят, но хочется верить, что хоть благоразумие его Зона не сожрала.       — Ну, у тебя ключи есть. А Сударя за моей спиной водишь? — в голосе ни намека на предъяву, зато уверенности в себе хоть отбавляй. Дима словно по щелчку пальцев становится привычно язвительным и бодрым — от того выжатого и перемолотого событиями последней недели сталкера, которого Эмилю еще три часа назад пожалеть хочется, не остается и следа.       — Не с Чернецом же мне твои заначки артефактов по квартире искать, — Эмиль собирается повторить свое приглашение для особо одаренных и игнорирующих его заботу, но Дима и сам догадывается не отказываться, пока предлагают.       Навыки оказания первой помощи не входят в лидирующую тройку умений Эмиля. Разговаривать с пришибленными сталкерами в Министерстве учили, обороняться от особо буйных учили, а вот перевязывать им раны и вообще помогать — нет. Любой сталкер, прописанный в уголовном кодексе как криминальный элемент, несомненно, имеет конституционное право на получение медицинской помощи, однако работникам Министерства всеми возможными способами прививают отторжение к проявлению любого сочувствия по отношению к преступникам. Особенно строго за этим следят в отделе Эмиля, но он уже нарушил столько законов, что заслужил минимум лет на пять за компанию с Димой сесть за решетку, и давно уже смирился со своей участью.       Рана оказывается не такой страшной, какой Эмиль ее себе представляет, поэтому на секунду даже замирает в удивлении, когда Дима закатывает рукав футболки до плеча, садится на стул рядом и подставляет руку.       — На мне все заживает, как на собаке, ты же знаешь, — слышит над ухом, пытаясь сосредоточить внимание на порезе. Тот действительно выглядит так, будто был получен еще в начале ходки. Тогда откуда столько крови на одежде? Вроде, и странно, а вроде Дима и артефакт какой использовать мог.       В ответ Эмиль только вздыхает и проходится смоченным в антисептике бинтом по краям раны. Он осторожничает, старается не делать резких движений, но руки начинают мелко дрожать, когда дело доходит до накладывания повязки — спокойствие и чувство защищенности сменяются тревожными мыслями о том, что было бы, если бы. Его с головой накрывает отходняком и мыслями, от которых он открещивается все это время. Если бы Дима ушел в Зону и не вернулся? Если бы действительно погиб? Если бы их последний разговор состоялся по телефону, а не глаза в глаза? Если бы…       — Эмиль, — судя по интонации, его имя звучит уже не в первый раз. Он выныривает из черного омута, вспоминает, как дышать и промаргивается — бинт перетянут, узелок повязан криво, уродливо, неправильно, наверное, поэтому Дима его и зовет.       — Прости, я что-то задумался, — хочет взяться за ножницы, чтобы срезать это убожество и наложить новую повязку, но Дима перехватывает руку за запястье, молчит и явно ждет взгляда в глаза. Сам он вот-вот в Эмиле дырку просверлит — затылок уже горит от того, насколько пристально на него смотрят. И внутри все замирает от этого взгляда насквозь, от настойчивого прикосновения, от требовательного молчания. Под ребрами с каждой секундой болезненно ширится страх, выдавливая из легких кислород, а кончики пальцев начинают неметь. То, что Эмиль не успевает в полной мере прочувствовать в течение дня, из-за своего все затмевающего стремления найти Диму, он помноженным на два чувствует сейчас.       — А, ведь, я почти поверил, что ты умер, — Эмиль все-таки поднимает голову и заглядывает в глаза — между бровями залегает хмурая морщинка, — имей хоть какую-то совесть и не делай так больше.       — Хорошо, — простой и быстрый ответ, который не составляет никакого труда произнести. Да Дима даже долю секунды не медлит, будто с самого начала готовится согласиться с чем угодно. И возразить ничего не дает, хотя Эмилю очень хочется — его до глубины души возмущает такое ничем не прикрытое наплевательское отношение к пережитому им эмоциональному пиздецу. Мало того, он готовит для него еще один, за руку притягивая к себе и целуя.       Под чужим напором разбиваются все тревоги и сомнения, под пальцами в разные стороны разбегаются страхи и мысли, а позвоночник прошивает электричеством. Руки у Димы контрастно с кожей Эмиля прохладные, сильные, но вместе с тем чуткие — привлекающее и осторожное прикосновение к коже под подбородком сменяется требовательным оглаживанием груди, смазанным пересчитыванием ребер на боку, забирается под футболку и ложится на спину крепким объятием. Эмиль лопаткой чувствует кончики пальцев и подается ближе, задыхаясь, в порыве прикусывая губы и одной рукой цепляясь за ткань на груди, а другой поднимаясь по шее к затылку. Желание отчитать Диму за неосторожность, едва не приведшую к трагическим последствиям, отходит на второй план и подменяется желанием наверстать упущенное. С периферии сознания стираются все окружающие образы, оставляя в эпицентре один единственный, самый важный, который целует так, что пробки вышибает, так, что колени дрожать начинают, так, что абсолютно все — будь то шумный выдох или случайное прикосновение — откликается нетерпением и горячей волной возбуждения. У Эмиля выгорает весь кислород в легких, в голове полный бедлам, с губ срывается сдавленный стон, а четко он понимает только то, что готов завалить Диму прямо здесь и сейчас. И видит Зона, как говорит Дима, именно так он и поступил бы всего несколько мгновений спустя.       — Народ, а вас зрители не смущают? — Эмиль вздрагивает, разрывает поцелуй и поспешно отстраняется, слыша ненатуральный кашель и стук костяшек пальцев по деревянному косяку.       — А ты хочешь стать участником? — Димин вопрос почему-то не звучит шутливо, хотя, за сбившимся дыханием и в уголках губ скрывается издевательская усмешка.       — А ты хочешь закончить этот вечер игрой в «человеческую многоножку»?       — А ты, разве, нет? — Эмиль слушает, но не пытается вникнуть в суть разговора, его начинает потряхивать и уже совсем не от возбуждения.       — А может вы потом свои сексуальные предпочтения обсудите? — он все-таки не выдерживает.       — Может и обсудим. Я вообще пришел гостиную забить и откланяться. Сталкерских баек у конфорки и анекдотов под гитару сегодня явно не будет. Так что, не шалите тут без папки, — Сударь напоследок комически грозит пальцем и скрывается за дверью зала.       — Будто одного клоуна в моей жизни было недостаточно, зачем ты мне второго послал? — Эмиль в наигранной мольбе воздевает руки к потолку и драматично вздыхает. Нет, он хорошо относится к Сударю, но пусть с его шутками, нетактичностью и многогранным характером возится Артём. У него для этого есть Дима.