Картина маслом

      — Эмиль, — он слышит голос, но не откликается. Взгляд прикован к картине, а внимание сосредоточено на детали, которую он раньше не замечал. Или минуту назад её здесь и не было?       На холсте запечатлен пейзаж — аккуратные разлапистые сосны тянутся к небу, что находится по другую сторону резной рамы; между рядами их стройных стволов просачивается солнечный свет, на плотном слое опавшей хвои выглядящий почти медовым; листья густых зарослей папоротника ненавязчиво поблескивают дождевой влагой; легкая, еще не оформившаяся до конца туманная дымка стелется под самые ноги, размывая очертания узкой тропинки, неровной нитью ловко петляющей между деревьями, забирающейся на пригорок и обрывающейся перед небольшой сторожкой с тяжелой дубовой дверью.       — Эмиль.       Его не интересует ничего, кроме кусочка холста с дотошно прорисованным домиком. Общая его отдаленность относительно природы не скрадывает детали: потемневшие бревна сруба испещрены тонкими трещинами, у кирпичной трубы временем сколоты края, мутные окна наполовину подернуты зеленоватым налетом, а крыша устелена плотным слоем мха с возвышающимися над ним стеблями кукушкиного льна. Эта сторожка стоит здесь уже не первое десятилетие и ещё столько же простоит. Вопреки своему ветхому виду она не сеет в сердце тревогу, скорее наоборот — нет никаких сомнений, что хозяин дома бережет свое жилище, хранит за громоздкой дверью уют, тепло, гостеприимство и безопасность.       Силуэт взрослого мужчины, одетого в мешковатые, заправленные в высокие резиновые сапоги штаны и темно-зеленую телогрейку, сразу бросается в глаза. Он выходит из леса с корзиной в руке, о содержимом которой остается только догадываться. Шаг спокойный, уверенный, эту чащу он знает как свои пять пальцев и не ждет от неё подвоха. Но лес непредсказуем. У него есть тайна, которую замечаешь только тогда, когда пристально изучишь каждую мелочь.       Чуть поодаль от мужчины, из-за дерева за его спиной, выглядывает тень.       — Эмиль. Чем дольше он смотрит на неё, тем мрачнее становится окружение. Ветви сосен чернеют, сохнут, ломаются и опадают на землю. Папоротники жухнут, сворачиваются, гниют. Туман становится насыщеннее, гуще и плотнее. Тропинка стремительно зарастает, покрывается моховыми кочками, чередующимися с ямами, наполненными графитового оттенка водой. У дома проваливается крыша, трескается стекло, часть сруба уходит под землю. И на фоне ширящегося хаоса неестественно ярким пятном выделяется безликая тень с белоснежными провалами вместо глазниц. Мгновение, и она уже заглядывает за край картины, ломая раму, выхолаживая ужасом внутренности, выдыхая в лицо аммиачным запахом смерти и сладковато-химозным ароматом масляной краски.       — Если дверь закрыта, то вас там никто не ждет.       Эмиль не подрывается с кровати в лучших традициях хорроров — склеенные веки разлепляются с трудом, ощущение тревожного сна неподъёмным грузом лежит на груди, придавливая к матрасу. По телу растекается раскаленный свинец, жжет вены изнутри, мешает мозгу анализировать поступающую от органов чувств информацию и не дает принимать ее как реальную и истинную.       Мучительно долгие минуты уходят на то, чтобы отделить сознательное от подсознательного, стряхнуть оцепенение, после чего Эмиль трет веки и садится. Картина, чёткая и сочная словно только что нанесённая на глянцевую бумагу фотография, все ещё стоит перед глазами лентикулярной печатью — поверни голову или просто моргни, и летнее утро превратится в истекающую смолой ночь. Если бы он только умел рисовать, то обязательно перенёс бы взбудораживший сознание образ в реальность. Такие сны — редкость, и Эмилю не хочется их забывать, какими бы эмоциями они ни стискивали грудь.       Из-за двери до слуха доносится неразборчивый дословно, но по интонациям очевидно эмоциональный диалог. Не ругань, но спор, заинтересованность в предмете которого оттесняет на второй план мысли вместе с картинками недавнего сна и поднимает на ноги.       —… его бы байки, да в сборник анекдотов. Ничего умнее не придумал?       — Это твои байки про безголовую собаку и полтергейста в сборник анекдотов надо, а ему верить можно.       — А, то есть, пацану, который в Зоне без году неделя и знаком с тобой столько же, верить можно, а человеку, с которым ты под стол пешком ходил — нет?       — Ой, не гунди. У тебя нет доказательств.       — А у него? Или он тебе фотку исполненного этим «джинном» желания скидывал?       — Блядь, Дим, нет, конечно. У нас, знаешь ли, не настолько близкие отношения, чтобы подобными фотками обмениваться.       — Какое упущение.       — Какое упущение, что Артём этого не слышит, — Эмиль, конечно, притормаживает на подходе к кухне, чтобы и разговор подслушать, и на самом интересом не оборвать, но надолго его выдержки не хватает.       — И то верно. Он бы мне поверил, в отличие от вот этого вот, — Сударь морщит нос в притворной обиде и брезгливо тычет пальцем в Диму. Тот в ответ непринуждённо пожимает плечами.       Оба выглядят бодрыми и отдохнувшими, от переживаний последних дней на лицах не остается и следа. Залёгшие под глазами тени усталости и нервного напряжения исчезают, кожа приобретает привычный глазу мягкий оттенок зоновского «загара», а взгляд становится живым и улыбчивым. Они знакомо и безобидно переругиваются почти как семейная пара, наблюдение за которой для Эмиля — развлечение, не обременённое и намеком на ревность. Но, несмотря на всё это, ощущение ненатуральности и наигранности мизансцены блеклым полотном неизменно маячит на периферии. Эмиль словно попал на представление, разыгранное неумелыми актерами специально для него. И только сейчас он замечает, что в кухне едва уловимо пахнет табаком.       Сударь единственный из всех присутствующих, кто отрицает курение как явление. Он игнорирует появление сигарет в руках Эмиля, не морщится от дыма, не закатывает глаза, не упрекает. Сам не курит и другим не мешает. Дима же курит только по каким-то особым для него случаям, которые — по наблюдениям Эмиля — так или иначе привязаны к внутреннему беспокойству, эмоциональным всплескам или нервным ситуациям. И хочется верить мелькающим в голове отговоркам, что это Эмиль сам тут все прокурил так, что и за неделю не выветришь, но вообще-то он принципиально курит на балконе. И в квартире поджигал сигарету лишь единожды, в отличие от Димы, который в своем доме может делать (и делает), что угодно.       — У Чернеца здесь нет власти, — фальшивая игра продолжается, Дима машет ладонью у уха, отгоняя назойливое, но невидимое насекомое, и укладывает пальцы на ободок чашки перед собой. Сударь отвечает ему прищуром, прежде взглядом намеренно огибая фигуру Эмиля. Ни тот, ни другой за все время нахождения на кухне ни разу в его сторону не смотрит.       — Из вас актеры, как из меня сталкер — вроде, неплохо, и поверить можно, но до «Оскара» не дотягиваете.       У Димы с Никитой уйма секретов, которые Эмиль из уважения к обоим не стремится выпытывать. Это все равно, что копаться в грязном белье — неправильно, унизительно, а к финалу еще и измажешься весь в каком-нибудь дерьме. Он и сейчас не стал бы настаивать, если бы четко не осознавал, что до его появления тут далеко не тайны со старшей школы обсуждались. Что лишний раз подтверждается повисшим в воздухе молчанием.       Они переглядываются. Думают, что незаметно, думают, что их лица абсолютно беспристрастны и ничего не выражают. Но Эмиль не слепой и быстро всё понимает.       — Не говори, что рассказал Сударю про ходку, а меня решил оставить в неведении, — обращение к Диме, пропитанное недовольством и сдобренное каплей сомнения.       — Только потому, что он попросил.       — Не рассказывать тебе я не просил. Это уже его инициатива.       — Тогда давай по второму кругу для тех, кто опоздал к началу представления.

***

      Когда город сковывают первые заморозки, предупреждающие о приближении зимы, на Зону опускается свинцовая хмарь. Смена времен года и подобающих им погодных условий на её территории имеют очень извращённое и отличное от привычного воплощение. Пока город заметает снегом, Зона умывается холодными, тяжёлыми и затяжными ливнями.       В этот раз сезон дождей начинается раньше обычного — уже с середины октября воздух разряжен и насыщен влагой, земля под ногами похожа на кашу, а покинутые всеми урбанистические пейзажи угнетают сильнее обычного.       Большинство сталкеров до самого начала календарной весны предпочитают сокращать — иногда и до нуля — количество и длительность вылазок, пользуясь анабиозным состоянием Зоны, в котором Зов перестает быть критическим и опасным для жизни. Этакий длительный оплачиваемый отпуск, грех которым не воспользоваться. Это же большинство с первой после длительного перерыва вылазки уже не возвращается. Расслабившиеся и отвыкшие от особенностей Зоны, они по неосторожности пропадают в первой же аномалии. Чаще всего в самой, казалось бы, безобидной и распространенной. Среди бывалых сталкеров это иронично называется «естественным отбором».       Дима слишком привык жить Зоной, чтобы пользоваться её роскошными подачками. Слишком сроднился с её сложным характером и необычным чувством юмора, поэтому «отпусков» не признает как явление. Тянется к заброшенным высоткам даже в туманные декабрьские дни и не стремится выписываться из неадекватного меньшинства. Его устраивает всё — начиная с премерзкой погоды, влияние которой легко нивелируется дополнительными оборудованием и одеждой, заканчивая легкой проходимостью дорог. Когда ещё, если не зимой, получится похвастаться тем, что дорога от периметра до ТЮЗа занимает всего час прогулочным шагом. Когда ещё, если не зимой, ты можешь увидеть новую Зону, забравшись чуть дальше, чем обычно.       И жечь костры в сезон дождей не так страшно, как в любое другое время года. Сбегаться на их притягательный свет попросту некому. Люди выбирают безопасным аналогом камины в загородных домах, а животные — «излучатели», в неограниченных количествах раскиданные по подвалам заброшенных домов.       От мерного треска облизываемых огнем досок клонит в сон. Дима старается абстрагироваться от этого звука и переключиться на неравномерный и полностью лишенный ритма стук капель по алюминиевому козырьку. Засыпать сейчас ни в коем случае нельзя. Он забрёл слишком далеко, чтобы быть уверенным в безопасности ночлега на незнакомой территории.       Помещение, выбранное в качестве временного укрытия от разбушевавшейся стихии, некогда было продуктовым магазином. Если судить по до сих пор заполненным давно просроченным провиантом полкам, захламлённым складским комнатам и одной-единственной почти поросшей бурной растительностью узкой тропинке, гостей это место встречает не больше полсотни раз в год. А в этом году, в лучшем случае, сталкеров пятнадцать забиралось в такую глушь.       Чтобы добраться до сюда, мало просто идти, куда глаза глядят, надо знать, как добраться, знать, что хочешь найти. Дима знает, но все равно сомневается, что найдет.       С момента образования Зоны прошло достаточно много времени, чтобы она успела обрасти по-настоящему удивительными байками. Одни берут начало из других, третьи опровергают четвёртые, пятые от шестых отличаются только деталями, но ведут к диаметрально противоположным концам, и так далее, и так далее. Сотни топчащих загубленную почву ног, десятки ртов, передающих друг другу невероятные истории. И непонятно — то ли брехней их считать, то ли бежать доказательства искать.       Самой громкой и наиболее известной считается история о Южном Хранителе, которого сталкеры чаще называют Маро́. Имя несложное, гулкое, широкое и запоминающееся, под стать своему обладателю. Единого точного описания его внешности не существует — то ли собирательный образ, то ли изуродованная временем и игрой в «сломанный телефон» детализация.       Доподлинно известно только то, что Маро никогда не считался сталкером, явившимся из-за кордона ради наживы или дозы адреналина. Он всегда был на её территории, ещё задолго до образования. И наотрез отказался от эвакуации даже под страхом долгой и мучительной смерти, а когда особенно уверенные в безграничности своих полномочий представители власти попытались вывезти его силой, то оказались свидетелями мастерски исполненного фокуса уровня Дэвида Копперфильда. Автозак, в котором перевозился несговорчивый житель, опустел ещё до первой границы Зоны. При этом ни один из навороченных электронных замков не был вскрыт или поврежден — человек просто растворился в воздухе, как будто его и не существовало.       Долгое время так и считалось. Якобы подверженные воздействию Зоны полицейские словили групповую галлюцинацию, а в машину засадили воздух. Ни в каких документах и базах Маро не числился, по спискам людей, подлежащих эвакуации из эпицентра образования Зоны, не проходил и был ничем иным, как результатом влияния пси-излучения на недалекие умы.       Сначала по этому поводу долго шутили, потом веселье переросло в страх, а позднее инцидент исчерпался и забылся. До того момента, пока в один из контрольных обходов на южной границе периметра патрулем не были обнаружены видавшая виды сторожка и её хозяин.       Тот самый хозяин, который отказался покинуть Зону, который по ней, как по своему дому — в одних телогрейке и хлопковых штанах.       Ни одна из многочисленных повторных попыток выпроводить мужчину с теперь уже охраняемой Министерством территории не увенчалась успехом. Впоследствии каждый приходящий к дому Маро с агрессивными намерениями находил лишь выжженную землю, щедро устланную костями домашнего скота.       Со временем появились те, кто стали наведываться к нему за советом и помощью, те, кто отчаялись найти свою собственную, единственно верную дорогу по Зоне. Говорят, Маро никому не отказал.       И пока, даже спустя года, десятки старкеров продолжают ходить к Маро за надеждой, единицы утверждают, что надежда приходит к ним сама.       Дима тоже хочет встретиться с этим давно забытым чувством. Хочет посмотреть в глаза, долгие семнадцать лет наблюдающие за изувеченными территориями, чтобы задать всего один вопрос: Что необходимо сделать, чтобы вытравить Зону из сердца, вытащить её из-под кожи, вытряхнуть её горький пепел из легких, выпутаться из прочных сетей Зова, разлюбить, убить интерес вместе с романтизированной тягой и раз и навсегда забыть сюда дорогу?       — Я уже очень долго ищу ответ на этот вопрос, — голос вырывает из дремотного забытия неожиданно, грубо и гулким эхом застревает под потолком. Дима вскидывает склоненную к груди голову, крепче сцепляет пальцы на рукоятке пистолета и одним неуловимым для глаз движением наставляет дуло на источник звука. Выброс стремительный и бесконтрольный — рефлексы срабатывают быстрее сонного мозга. Наклоняет корпус в сторону всего на несколько сантиметров, чтобы рассмотреть хоть что-то по ту сторону костра, и замирает, забывая как дышать. Из темноты на него смотрит крохотная искра отражающего свет глаза.       Реакция на Димино движение — глухое предупреждающее рычание. Он не рискует стрелять вслепую, боясь рикошета, но и оружие не опускает. Любой рывок, который покажется ему опасным или хотя бы даже подозрительным, и он выпустит всю обойму, не пожалев ни единого патрона.       — Ну-ну, расслабьтесь, вы, оба, — интонация насмешливая, а сам голос ровный, спокойный, дружелюбный. Легкая хрипотца выдает в его обладателе если не совсем преклонный возраст, то опыт прожитых лет точно. Он не звучит угрожающе, а мужчина, скрытый в тени, до которой не дотягивается костёр, не торопится подходить, словно ждёт приглашения. Только вот, приглашать к своему огню Дима никого не собирается, и даже мягкие, почти по-отцовски заботливые, нотки в чужой речи, не способны его переубедить. Непреложная истина — сомневайся во всем, если не хочешь быть обманут.       — Извини, друг, но здесь уже занято. Поищи себе другое место, — Дима, наконец, собирается с мыслями и раскрывает рот, — дальше по улице, буквально через три дома, есть пост ЧОПа с надёжным подвалом. Серьёзно, рекомендую. Пока погода совсем не испортилась.       — Сегодня хуже уже не будет. Скоро распогодится. А пока я подожду тут.       Дима хмурится на столь уверенное утверждение и чужую безграничную наглость. Перехватывает ребристую сталь другой рукой и собирается уже подняться ноги, чтобы занять более твердую позицию, как по затылку словно кирпичом ударяют. Язык немеет, картинка перед глазами идет трещинами, меняется в цветах, мысли тасуются между собой, превращаясь в неразборчивую мешанину. Рука с пистолетом медленно опускается, ноги дрожат и не слушаются, и у Димы никак не получается взять под контроль собственное тело — нервные импульсы блокируются и теряются где-то на полпути, подменяются другими, неверными, не его. И это не Зона в очередной раз играет с его головой.       — Конечно. Располагайся, — Дима слышит свой голос словно издалека, потому что говорит не он, говорят за него. И в этот самый момент сквозь оглушающий вакуум в голове прорывается страх. Настоящий, первобытный, неконтролируемый. Он накрывает тяжёлой волной, хватает за горло и душит до потери памяти и ориентации в пространстве. Больше не имеет значения, где он находится и по какой причине. Неважно, как его зовут, и есть ли вообще у него имя. Важно только то, что побелевшая от крепкой хватки ладонь перенаправляет дуло пистолета, а кожа на виске уже чувствует холод стали.       Язык во рту ощущается бесполезной, мерзкой тряпкой, распухшим, чужим. Дима не может и слова из себя выдавить, хотя так хочется закричать во всю глотку, чтобы спугнуть это наваждение, разбить сковавшее по рукам и ногам оцепенение. Оно же нереально.       — Реально, Дима. И я реален. И я подскажу тебе, где искать ответ на так искренне интересующий тебя вопрос. Проводить не провожу, а то мой спутник прихворал что-то, но всё, что надо, разжую да в рот положу. Только всему своё время. Оно придет вместе с человеком, — и последнее, что видит Дима перед выжигающей сознание вспышкой — мужское лицо с абсолютно не запоминающимися чертами и добродушную пёсью морду с одним единственным глазом.