Картина маслом

      Пистолетная кобура на поясе ощущается пудовым балластом. Дима впихивает её в руки Эмиля перед самым выходом без каких-либо комментариев, напутствий и рекомендаций. Молчаливым кивком требует надеть и, когда Эмиль справляется с этой задачей, собственноручно проверяет легкодоступность оружия и прочность всех заклепок. Дёргает за ремешок, затягивая его туже, одобрительно кивает, кидает быстрый взгляд в глаза и выходит из квартиры, оставляя Эмиля стоять в полном замешательстве.       Это второй раз в жизни, когда Эмилю приходится иметь дело с оружием. В первый ему его точно так же даёт Дима, но развлечения ради — пострелять по бутылкам, чтобы разрядить гнетущую атмосферу Зоны. В тот момент Эмиль короткой вспышкой чувствует тёплое чувство спокойствия и родства со сталкером. Наверное, когда Дима стоит за спиной, пусть и деликатно, но всё равно достаточно крепко, придерживая напряжённые руки за локоть и запястье, чтобы те от отдачи по лицу не хлестнули, испытывать что-то другое невозможно. Димина уверенность в себе и во всём, что он делает, материальна, физически ощутима, и от неё навязанная Министерством позиция, что сталкеры — не люди, идёт сетью мелких трещин. А дальше по накатаной — неосознанный поиск встреч, оправдания, сглаживание углов и прощение даже тех провинностей, которые прощать нельзя.       Спешно повторяя за Димой манипуляции с кобурой, Эмиль хватает с тумбочки у двери связку ключей, накидывает куртку, подхватывает свой рюкзак и переступает порог. Не оглядеться в прощальном жесте через плечо приходится себя заставлять — сталкерские суеверные привычки незаметно проникают в жизнь и постоянно напоминают о себе. Дима отказывается вслух признавать, что следует, если не всем, то каждой второй точно, но, если внимательно следить за его поведением, то можно заметить много интересного.       Прежде, чем закрыть за собой дверь, Эмиль цепляется взглядом за край зеркала в пол с нарисованным в углу красным крестом. Такой же Дима нанёс и на новое зеркало в ванной, когда устанавливал его взамен прошлого, разбитого. Ошибки ничему не учат, и, подтверждённый на практике факт, что кровавые метки на зеркальных поверхностях ни на йоту не преуменьшают Зов Зоны, остаётся без внимания. Эти кресты повсюду, и Эмиля от их вида бросает в дрожь, потому что возвращают к воспоминаниям о первой ночи в квартире сталкера, в которых нет ни капли романтики, один только удушающий страх. На недавнюю просьбу стереть «обереги» Дима покивал для вида, но так ничего и не сделал. Тогда Эмиль самостоятельно стёр один — в спальне — чтобы хоть где-то чувствовать себя в безопасности и не играть в догонялки с тревожными мыслями о том, что, вообще-то, безопасность теперь ему будет только сниться.       Около восьми часов утра кислотно-зелёный гелендваген останавливается на обочине у лесополосы. Дальше своим ходом ещё двадцать минут до туннеля, начинающегося в черте города и выходящего на поверхность уже на территории Зоны. В нём на протяжении всего пути течение времени ощущается аномально неправильно — цифры электронного циферблата между входом и выходом отмеряют чуть меньше часа, а биологические все три.       Эмиль всё ещё обращает внимание на эту разницу и первые минуты после выхода по другую сторону Периметра чувствует себя дезориентировано. Дима же, наверное, привык, и к переменам, и к тому, как Эмиль сначала несколько километров старается ни на шаг не отставать, а потом, акклиматизируясь и набираясь смелости, уходит чуть в бок и перестает быть простым туристом. Смотрит по сторонам, обращает внимание на каждую деталь, становится для сталкера дополнительной парой глаз и уже не имеет ничего общего с серой массой офисного планктона Министерства, кроме, разве что, корочки удостоверения в кармане. Не позавидовать такому напарнику, значит быть дураком.       Дима не организовывал никаких специальных уроков по выживанию, за исключением чтения немногочисленных нотаций в качестве разбора полётов и дабы избежать повторения уже случившихся косяков. Эмиль всему научился сам, просто наблюдая, делая выводы и повторяя. И теперь, в случае понижения в должности, он всегда может податься добровольцем в штат полевых сотрудников. Приобретённые навыки могут гарантировать доверие и приоритет со стороны учёных, а так же достойную заработную плату. На крайний случай всегда можно напроситься в напарники к тому же Сударю, теперь уже на постоянной основе.       — Чем будешь заниматься, когда всё закончится? — уточнение «и если закончится» Эмиль опускает. Вера, что эту историю ждёт хэппи энд, в нём, на удивление, крепка.       — Не знаю. Может снова подамся в хореографию. Мне нравилось возиться с детьми, да и коллеги пророчили мне светлое будущее.       Про это Эмиль совсем забыл. Забыл, что до Зоны у Димы была другая жизнь. Было детство, был институт, была обычная работа, и не было приходов. Или?..       — Когда ты начал слышать Зов Зоны? — удивительно, но за несколько месяцев знакомства Эмиль узнал ответы на многие интересующие его вопросы, кроме этого.       — Хочешь сказать: «когда понял, что то, что я слышу и чувствую — Зов Зоны, а не признаки шизофрении»?       Эмиль пожимает плечами, ворчит себе под нос невнятное «наверное», пытается понять, чем формулировка Димы отличается от его собственной, и понимает.       Рассказ о первых шепотках Зоны, настигших Диму через год после капитуляции с переставшей быть приветливой территории, скрашивает спокойствие легкой части пути. На протяжении долгих лет Дима ото всех утаивал необъяснимую тягу вернуться домой. Не в новую квартиру, выделенную Министерством Семьи, красивую, светлую, уютную и просторную, а в старую и любимую, с оставленными игрушками, грамотами, тетрадками, альбомами и прочими важными для ребенка мелочами. Желание неоднократно приводило его к возведённой по периметру стене. Уже тогда в ней начали появляться скалящиеся арматурами дыры, через которые с лёгкостью мог протиснуться даже взрослый, не говоря уже о ребёнке. Но Дима не решался. Только смотрел подолгу через них на разруху урбанистических пейзажей и слушал Зону.       В шуме ветра, путающегося в кронах деревьев, в скрипе сбитых с петель дверей, в шорохе разлетевшихся бумаг — абсолютно в каждом звуке слышались мольба и просьбы о спасении. Чем старше становился Дима, тем громче, настойчивее и внятнее звучали «голоса».       — В шестнадцать, после откровенного разговора с Сударем, который поведал мне точно такую же историю, я понял, что не галлюцинировал всё это время, и вздохнул с облегчением. Главное — крыша на месте, а остальное можно решить.       Самым жутким в услышанном Эмилю кажется то, что Зона общается с Димой с самого детства. Она прижилась в беззащитном, ничего не соображающем ребенке и пустила настолько мощные корни, что они и по сей день дают возможность паразитировать на нём.       — Как это возможно — столько лет? — только и выдыхает Эмиль, поправляя съехавшую лямку рюкзака. Дима не отвечает.       Обманчивое спокойствие иссякает на первом привале. Вокруг «палестники», которую они занимают, собираются тучи. Дима, сидящий под чахлым деревцем и методично вычищающий из дула пистолета грязь, не выглядит обеспокоенным, хотя и оглядывается по сторонам, видимо, надеясь разглядеть, где заканчиваются свинцовые облака. Эмиль же, не проникаясь чужим спокойствием, начинает нервничать — что-то похожее ему приходилось видеть на футбольном поле в одной из первых ходок. Тогда он остался жив только благодаря чуду и Диме.       — Побудь здесь, я пойду со склона оценю масштабы надвигающейся катастрофы.       Вообще-то Эмиль против — ему совсем не хочется, чтобы Дима уходил куда-то один, и сам не хочет оставаться тет-а-тет с непредсказуемостью Зоны.       Напоминая о том, что расслабляться и терять бдительность не стоит даже на территории безопасной «палистинки», метрах в пяти за спиной электрическим стрекотом разрождается реагирующая на падающую с дерева ветку «электра». Эмиль быстро оглядывается на звук, а когда поворачивается обратно, то замечает только Димину голень в берце, скрывающуюся за покосившейся кирпичной стеной наполовину развалившегося склада. Никакие возражения, разумеется, не принимаются.       Сколько необходимо времени, чтобы дойти до склона, прикинуть обстановку и вернуться обратно? Пять минут? Десять? Пятнадцать? Эмиль поглядывает то на часы, то на Димины вещи, то на угол здания, то снова на часы.       По прошествии семнадцати минут терпение лопается как мыльный пузырь. Эмиль поднимается с места и собирается уже пойти на разведку, как Дима всё-таки появляется в поле зрения. Сначала Эмиль обращает внимание на чужие поднятые на уровне головы руки, потом на понурое выражение лица с искривлёнными в недовольстве губами и только потом на идущую следом компанию из четырёх человек. Один шагает за Димой по пятам и тычет ему дулом автомата между лопаток. Оставшиеся трое выстраиваются тактическим полукругом, отрезая сталкеру пути к отступлению.       Форма на мужиках военная, обмундирование казённое, с фамильными ярлычками. Эмиль щурится, ищет опознавательные знаки, говорящие о том, что незнакомцы принадлежат к близкой к нему по работе части из Министерства.       Из-за долгой дружбы с Чернецом Эмилю много раз приходилось контактировать со служащими его, и не только, отряда, поэтому большинство знал в лицо. Тех, кого не знал, были считанные единицы, и крайне маловероятно, что всем им именно сегодня посчастливилось выйти в контрольный рейд.       — Глядите-ка, да у нас тут ещё один криминальный элемент, — довольно улыбается тот, что идёт по правую руку от Димы — неприятной внешности тип, слишком щуплый и долговязый для военного, но слишком выправленный для сталкера. На голове у него короткий неровный ёршик выгоревших на солнце волос, выглядящий так, будто стрижётся он сам, при этом даже не утруждая себя контролированием процесса в отражении зеркала. Кривая улыбка оголяет пожелтевшие от многолетнего курения дешёвого табака и не самой добросовестной чистки зубы, особенно выделяя сколотый резец и широкую щербинку. Он выходит на «палестинку» первым, не многозначно ведёт висящим на ремне через плечо короткоствольным автоматом, похожим на АКСУ, но явно им не являющимся, и не без угрозы во взгляде смотря на Эмиля. У того сбоит инстинкт самосохранения, и, вместо того, чтобы подчиниться, поднять руки и показать, что никаких фокусов выкидывать не собирается, с отвращением думает о том, что с этим парнем даже по разные стороны одной барной стойки не сел бы.       — А в чём, собственно, проблема? — Эмиль будит в себе душного госслужащего, готовится требовать документы и показывать свои. Один раз ему уже удалось отмазать их от дежурного отряда, удастся и теперь.       — Вы посмотрите на него, — смешок у вояки выходит настолько мерзким, что Эмиль еле справляется с желанием скривиться, — сталкеры совсем страх потеряли. «В чём, собственно, проблема»? В тебе проблема, в нём проблема, и в таких, как вы, нарушающих закон. Монатки собирай, в Министерство пойдём. А там вас уже направят, куда следует.       Непонятно, почему именно этот дрищ руководит отрядом — куда внушительнее выглядит тот, что скрывается за спиной Димы — широкоплечий, с аккуратной бородкой и убийственно холодными, ничего не выражающими глазами. Вот он действительно похож на безжалостного боевика. Сталкер, очевидно, тоже чувствует исходящую от него опасность и не предпринимает ничего опрометчивого. Поглядывает на Эмиля исподлобья и, то ли ждёт удобного момента, чтобы знак подать, то ли ждёт ответного знака.       Плана у Эмиля нет, как нет и чёткого представления, как разрешить проблему. Всё, что он может сделать, это достать удостоверение и надеяться, что прописанная в нём должность возымеет должный эффект.       — Эмиль Иманов, Министерство Порядка, Отдел по контролю территорий с нестабильным радиационным фоном, — вслух, очень медленно и по слогам, как если бы читать только вчера научился, зачитывает разворот плешивый, — и что Вы, товарищ Иманов, делаете здесь, да ещё и в компании незарегистрированного в штате сталкера? — вопрос с подвохом, и правильно ответить на него надо с первого раза. Второй попытки не будет.       Старая песня о главном, о поспешном выходе за образцами и невозможности успеть выдать сталкеру Дмитрию Масленникову все подобающие по должностной инструкции бумажки, слетает с языка легко, звучит красиво и правильно. У военного, как и у его дружков, за время разговора подтягивающихся на полянку «палестинки», нет причин не доверять работнику Министерства. Ложь работает во второй раз, и это видно по глазам — недоверчивый прищур сменяется заинтересованностью, мужики переглядываются между собой и согласно кивают. Им предоставляют истину в первой инстанции, можно закрыть глаза на мелкие нестыковки и шероховатости и отпустить неучтивых коллег.       — Всё это, конечно, круто, но доложить о вашем нахождении на территории Зоны без необходимого пакета документов нам всё равно придётся, — зазубренно произносит широкоплечий, который все ещё держит Диму на мушке, а указательный палец на курке, — так что на объяснительную и административный штраф вы будете вынуждены потратиться, — в ответ Эмиль сдержанно качает головой. С этим разобраться не так сложно, как с тюремным заключением или, ещё чего не хватало, казнью.       — Мужики, — поначалу кажется, что Дима вообще не собирается участвовать в диалоге, поэтому его голос, звучащий впервые с момента возвращения под конвоем, Эмиля искренне удивляет и расстраивает одновременно. Опять он заварил какую-то кашу, залез в нее по самые уши, счастливо побарахтался, а честь расхлебывать Эмилю оставил, — вы впустую потратили очень много нашего и своего времени, и, если хотите домой живыми вернуться, советую с нами ещё часик-другой посидеть, — жестом все ещё поднятых на уровне головы рук он просит обратить всех внимание на небо. Тучи стали гуще, плотнее и темнее, почти превратились в смоль, готовую вот-вот пролиться на головы тяжёлым чёрным дождем. И только над пятачком «палестники» ещё можно было разглядеть натуральную синеву и отсвет недавно перешедшего через зенит солнца.       Начало чужого монолога звучит так, что хочется подбежать и заткнуть Диме рот — с него станется всего одним предложением похерить налаженный Эмилем контакт. Но продолжение сглаживает углы и Димину нахальную манеру общаться, выражает желание оказать помощь в качестве благодарности. И дело тут совсем не в том, что наличие заряжённого и готового к использованию автоматического оружия — куда более весомый аргумент, чем правило «первого», и ребята могли остаться без приглашения. По крайней мере, обставляет всё Дима именно так.       — Звучит рационально, но ты выглядишь так, будто хочешь нас убить, — вояка перестаёт с неподдельным интересом рассматривать корочку удостоверения и поднимает взгляд на Диму.       — Неужели, боишься?       — Нет. У тебя даже оружия нет.       — Правильно. Оно мне и не нужно.       Улыбка, пробегающая по лицу Димы, ничем не примечательная, открытая и искренняя. Стоящий возле Эмиля военный отвечает на неё усмешкой, кивает товарищу, позволяя опустить автомат и расслабиться. Щёлкает предохранитель, Дима опускает руки, поворачивается к сопровождающей его тройке и лёгким жестом приглашает пройти к почти потухшему костру. Тот, что стоит на границе чистой «палестинки» с угрожающей Зоной перетаптывается на месте, собирается сделать шаг вперёд, когда Дима опережает его, хватает за разгрузочный жилет и тянет на себя.       Секундой позже с неба сплошной стеной обрушивается самый настоящий чёрный дождь. Он опоясывает безопасный пятачок неровной линией, пахнет гнилью и разбивается об землю с таким шумом, что уши закладывает.       — Спасибо, — после мгновенной заминки поражённо выдыхает военный Диме практически в лицо и хочет отступить, выйти за пределы границ чужого личного пространства, но пальцы сталкера крепко держат его за разгрузку. Дима выглядит не менее удивлённым.       — Не благодари, — взрыв грома сотрясает пространство, вспышка молнии ослепляет и расходится по воздуху снопом радужных искр. Выглядит это настолько же красиво, насколько и опасно. У Эмиля дыхание перехватывает то ли от восторга, то ли от подкрадывающейся паники — яркий свет выхватывает картинку, как Дима толкает только что спасённого военного во тьму.       Грохот тяжёлых капель не перекрывает душераздирающий крик боли, переходящий сначала в визг, а затем в заходящийся предсмертный хрип. Ему вторят костяной хруст и стрекот выпущенной вслепую автоматной очереди.       Интуитивно уходя от выстрелов вниз и вбок, Эмиль выхватывает из кобуры пистолет, досылает патрон в патронник, даже не задумываясь об этом действии. Не надо быть слишком умным, чтобы понять — Димин поступок не останется без внимания и ответа. Поэтому в перекрестие прицела Эмиль спешно ловит того военного, который за всё это время не произносит ни слова.       Думать о том, сможет ли он вообще выстрелить в человека, убить его, не приходится — то ли за счет того, что Дима находится ближе, то ли на маневр и возню с пистолетом Эмиль тратит слишком много времени, но выбранная мишень быстро перестает представлять угрозу. Молниеносная реакция, мощный удар сначала локтем под дых, потом кулаком в челюсть, дезориентирует военного, он роняет автомат, сгибается пополам, жадно хватая ртом воздух, получает ещё один удар уже сверху по хребту и валится на землю рядом со своим оружием. Габариты у него совсем не мальчишечьи и, чтобы уработать такую тушу, надо как минимум хорошенько вдарить ему по лицу битой. А Дима укладывает его голыми руками. По спине пробегают мурашки, а на руках волосы становятся дыбом, когда сталкер без каких-либо видимых усилий поднимает бессознательное тело за воротник куртки и выкидывает в черноту словно ничего не весящий мусорный пакет в контейнер.       В происходящем пугает всё: от чужого спокойствия до отсутствия мотивации. Конфликт исчерпан, решён диалогом и не нуждается в устранении оппонентов. А это самое что ни на есть устранение — чёткое, выверенное, хладнокровное, ненужное. Убийство ради убийства.       — Эй, сталкер! Давай поговорим! — оклик раздаётся где-то слева от Эмиля. Плешивый быстро соображает, что, разобравшись с третьим товарищем, Дима доберется и до него.       — Раньше надо было разговаривать. Когда я предлагал, — ровный голос вздрагивает лишь в момент нанесения очередного удара. Ему предшествует короткая очередь, проходящая мимо намеченной цели. При этом Дима не совершает никаких манёвренных уходов с линии огня, не уклоняется — военный просто промахивается, стреляя чуть ли не в упор.       Происходящее сильно отдает сюрреализмом. Эмиль не знает, что ему делать да и делать ли вообще, или, пока он вошкается, Дима сам со всем разберется.       — Нет, ты поговоришь со мной! — в интонации военного закрадываются истеричные нотки ребёнка, принявшего решение шантажировать не купивших желанную игрушку родителей. Звучит несерьёзно, и Эмилю очень хочется рассмеяться — нервно, натужно — но смешок застревает в горле, когда его придушивает воротником собственной куртки.       Военный находит единственно правильное в его положении решение — защищаться живым телом. Телом союзника своего противника. Эмиль не успевает вовремя среагировать и уйти от захвата. Мощный рывок за ткань заставляет подняться на ноги, чужой локоть больно сдавливает шею, лишает возможности дышать и сопротивляться в полную силу. Попытки вывернуться не дают результатов, хватка, больше похожая на стальные тиски, становится только крепче. Ещё немного, и ему просто переломят хребет. Но, поддавшись панике, утонув в злости, Эмиль перестает трепыхаться и замирает только тогда, когда чувствует, как что-то утыкается ему между рёбер.       — Ты убил троих моих ребят, и я тоже выстрелю.       Сердце пропускает удар, лёгким не хватает кислорода, всё тело болит от напряжения, и Эмилю кажется, что он уже мертв.       Маска спокойствия на лице Димы трескается. Он опускает ногу, занесённую над телом бородатого, обратно на землю и медленно, без резких движений, переступает, перенося на неё вес. Раскрытые ладони в успокаивающем жесте приподнимаются на уровень груди, но на контакт Дима не идёт. Молчит и взглядом мечется по «палестинке», ищет, видимо, как выиграть сражение, не прибегая к унизительным соглашениям.       — Да поговори ты с ним! — не выдерживает Эмиль и выкрикивает как может. Получается тяжело, хрипло, скрипуче. Звук дрожащего голоса царапает по ушам, — или смерти моей хочешь?! — Дима даже тогда не раскрывает рта. Хмурится, облизывает пересохшие губы и на проверку делает шаг навстречу, но быстро оставляет идею медленного сокращения дистанции, когда вояка отступает ближе к шумящей чернотой Зоне, тяня Эмиля за собой и сильнее вжимая дуло автомата ему в ребра.       — Ты доверяешь мне? — наконец осторожно подает голос Дима, Эмиль тут же жмурится и отчаянно мотает головой.       Нет, не доверяет. Не сейчас. Не после того, как он неизвестно ради чего подвергает их опасности, а потом еще и думает, как бы покрасивее и поэффектнее, а не побыстрее, Эмиля от участи быть застреленным или сожранным чёрным дождем спасти.       — Не открывай глаза.       Эмиль был бы рад никогда больше не видеть Зону и навязанные ею Димины выкрутасы. Не иметь с ними ничего общего. Не бояться. Поэтому сцепляет зубы и выполняет просьбу, чтобы закончить всё как можно скорее. Не имеет уже значения, каким именно образом — смертью или побегом с поля боя после спасения.       Судорожно тянет носом воздух и слышит, как раздается опаляющий нутро выстрел.