Картина маслом

      Сложно точно сказать, как долго тьма держит в своих объятиях, но когда Эмиль открывает глаза, то обнаруживает себя в естественном ночном полумраке. Он уже не стоит посреди кухни на ватных ногах и не тычется сонно носом Диме в ключицу. В голове шумит, как после знатной попойки, глотку сушит, а по всему телу горячим свинцом разливается тяжесть. Эмиль пытается вспомнить, как оказался в постели, но память подчиняется неохотно, звенит пустотой и обдаёт холодным сквозняком — события вчерашнего вечера, словно испорченная кинопленка, обрываются на Димином: «тебе там понравится». Где именно — «там» — вспоминается не сразу.       Поворачивая голову, тут же отвечающую на резкое движение тупой болью в затылке, Эмиль взглядом натыкается на выделенный тусклым светом профиль. Он кажется незнакомым. Линия носа с едва заметной горбинкой, сомкнутые в полоску аккуратные губы, волевой подбородок — всё это упорно не хочет складываться ни в один знакомый образ. Отсутствие мгновенного узнавания заставляет запаниковать и вновь мысленно вернуться во вчерашний день в попытке разогнать клубящийся над воспоминаниями туман. Но сизая дымка не скрывает никаких тайн — увиденных черт под ней не находится. Эмиль прислушивается к чужому дыханию, забывает дышать сам, и осторожно, чтобы не разбудить, приподнимается на локтях. Разглядывает, даёт себе время, уговаривает. Просто мозг ещё не проснулся и не настроился на оперативную обработку информации, а в полутьме её к тому же настолько мало, что, наверное, и мать родную сложно было бы узнать.       Полный пазл из черт складывается только тогда, когда удаётся взглянуть на лицо в анфас. Виденный ни раз шрам над губой, выбритая наискосок бровь, высокий лоб — в человеке рядом, наконец, узнается Дима, и Эмиль не может сдержать облегчённого выдоха. Садится ровнее, отрывая руки от кровати, растирает веки и массирует переносицу. Это же надо так. Дима бы сейчас от души посмеялся над тем, как Эмиль переполошился, не поняв, с кем проснулся, сказал бы что-нибудь вроде: «никогда не сомневался, что свингерские вечеринки — это твоя тема», и выдал себя с головой вздернувшимся в довольной улыбке уголком губ. На самом деле, он так не думает, хотя и знает, что Эмиль любит эксперименты.       Неожиданный выброс адреналина как рукой снимает сонливость. Граничащая с похмельной слабость уступает место ломоте в мышцах, и Эмиль потягивается, стараясь прогнать и её. Взгляд неторопливо скользит по комнате, выхватывает знакомые детали интерьера и заполняет ими пустующие ячейки воспоминаний.       Вдоль стен по узорчатым обоям тянутся нечёткие длинные тени, ломаясь на плинтусах. Неестественные изгибы поднимаются к потолку, переплетаются между собой и превращаются в причудливые образы. Эмиль лениво разглядывает их в абсолютной тишине, смакуя медленно наползающее спокойствие. Тревоги растворяются и выветриваются из головы. Его не трогают даже мысли о предстоящей вылазке.       Он не помнит момента, когда соглашается на неё, но помнит, как легко даётся это согласие. Так как предшествующее недовольство строится на Диминой скрытности и чрезмерной опеке, то, стоит ему показать свое доверие, как все претензии тут же обнуляются.       Счёт совместным ходкам давно уже не ведётся, но Эмилю, как человеку, который ничем, кроме бумаг, с Зоной связан быть не должен, всё равно каждый раз лестно получать на них приглашение. Пока Дима берёт его с собой, нет никаких проблем, нет необходимости их выдумывать и не о чем беспокоиться. Пока весь остальной мир чурается ужасов Зоны, Эмиль находит в них особый шарм и личное вдохновение. А, может, просто заражается им от Димы.       Отматывая назад и возвращаясь в первую их встречу лицом к лицу, а не через записи с камер видеонаблюдения, Эмиль не может найти ответа на вопрос, как глубокая неприязнь к сталкерам превратилась сначала в научный интерес, потом переросла в личный, а в итоге привела к почти зависимости. Долгое время он вообще не верил, что сможет поймать неуловимого Дмитрия Масленникова, будто специально светящего во всех камерах своей любимой, но для Зоны безалаберно яркой, курткой. Гуляло по отделу даже предположение, что он — не рядовой сталкер, а самый настоящий бандит-одиночка, выдающий себя за научного сотрудника, что так любят в поля одежду позаметнее надевать. Как будто при наличии опасности бродяги на подсознательном уровне делят людей на сталкеров и учёных и в последних принципиально не стреляют. Кто-то, ещё до того, как Эмиль Димино дело себе забрал, даже в характеристику без каких-либо неопровержимых доказательств от руки внёс: «втирается в доверие к исследовательским группам, прикидываясь своим, безжалостно убивает и забирает дорогостоящее оборудование». Ну, прям, сам Чикатило, ей богу.       Оправдывая эту запись, Эмиль может сказать, что Дима действительно убивает безжалостно, но не физически. Всё, что он говорит про Зону — хвалебная ода в самом классическом её представлении. Всё, что он говорит Эмилю в первые полчаса после их знакомства — чистой воды провокация и беспечный танец на острие ножа. Понимая, что его поймали с поличным, зная, что ему светит срок, он продолжает гнуть свою линию и тянуть Эмиля за собой уже тогда. Прочь из комфортабельного кресла, вон из душного кабинета, как можно дальше от изъеденного коррупцией и фальшивыми принципами Министерства. Чем Дима руководствуется, предлагая работнику госоргана посмотреть на Зону изнутри, по сей день остается загадкой. Как и то, почему Эмиль принимает его слова достаточно близко к сердцу, чтобы выписать из личного дела адрес и явиться к нему на порог с просьбой сопроводить в Зону. Показать её такой, какая она есть — самовольной, жестокой, манящей. У его решения будут свои красочные последствия разной степени тяжести, но Эмиль ни о чём не пожалеет.       Зона, на самом деле, оказывается совсем не такой, какой её раскладывают на пункты в сухих отчётах и рисуют на графиках. Данные, выраженные тысячами цифр, показывают только одну сторону многогранника. За остальными же скрывается непостижимое ни разуму, ни математике, ни физике, ни любой другой науке разнообразие чудес. Самым ярким и запоминающимся для Эмиля оказывает временная аномалия. Отчётливый образ женщины из прошлого со спасательным жилетом в руках, спешащая к пристани, на которой в далеком будущем Дима стреляет сначала по бутылкам, а потом и по псевдособакам. Всего лишь пятнадцатисекундное наваждение, а эмоций на всю жизнь.       О дебютной встрече с Зоной Эмилю напоминает пробирающийся в комнату лунный отсвет. Из общей серости он вырывает стоящий на комоде экспонат вычурного сталкерского искусства в виде комка всего и ничего одновременно, слизывает с него темноту и отбеливает фактурную поверхность. От её неуместной яркости на фоне всего остального неприятно жжёт сетчатку, и Эмиль зажмуривается. А когда снова открывает глаза, то луна уже мажет по уголку шкафа и прячется за плотной завесой облаков.       Неоновые цифры на часах в коридоре показывают 3:39.       Чужой сонный вздох в хрупкой тишине звучит дребезжаще, заглушается шорохом одеяла и невнятным бормотанием. Эмиль не чувствует усталости и необходимости досматривать мутные сны, собирается уже подняться с кровати, чтобы перекурить и утолить наждачкой раздирающую горло жажду, как кожи между лопатками касаются прохладные пальцы, заставляя вздрогнуть от неожиданности.       — Куда? Ещё рано, — от дремотной хрипоты в голосе мурашит, и Эмиль ёжится, передергивая плечами.       — Ты меня напугал, — «дважды за последние десять минут» — для покурить никогда не рано.       — И ради этого ты будешь вставать? — судя по звукам за спиной, Дима на ощупь пытается найти какую-нибудь часть тела, за которую можно ухватиться или хотя бы ущипнуть.       — А можно в кровати? — Эмиль поворачивает голову и через плечо смотрит на Диму. Тот действительно сначала шарит ладонью по простыни рядом, потом протягивает руку к локтю, даже глаз не открывая, но не дотягивается и закидывает её за голову, быстрым движением языка облизывая пересохшие губы.       — Нет, — отрицательный ответ после долгого молчания немного даже расстраивает, потому что Эмиль успевает убедить себя, что так долго Дима размышляет именно над разрешением.       — Тогда буду вставать, — наигранная обречённость в голосе никак не действует на Диму, а размеренное дыхание говорит о преждевременном окончании разговора, — мне бы твоё умение вырубаться за секунду, — добавляет с тихим смешком, вновь отворачиваясь и качая головой.       Раньше Эмиль не замечал, как разнится поведение Димы за периметром и в Зоне. Внимательный, чуткий, язвительный, строгий и не без присущего любому сталкеру привлекательного флера безумия, он всегда подмечает мелочи, будь то следы аномалий или запах сигарет, перемена настроения или местоположения предметов. Осторожность и осмотрительность в нём гармонично уживаются с детским озорством и неусидчивостью, а жёсткость и своенравие с обходительностью и умением найти компромисс. Только пообщавшись некоторое время, Эмиль понял, что вне Зоны все черты чужого характера и привычки теряют границы и свою убийственную остроту. Шпильки всё ещё трогают, но не режут по живому, внимание к деталям всё ещё удивляет, но под него подпадает далеко не всё, чёткость и структурированность в действиях всё ещё восхищают, но подпунктов становится меньше. В Зоне Дима никогда не уснёт по щелчку пальцев, каким бы уставшим ни был, а в черте города — пожалуйста. И дело вовсе не в особенностях организма — тут он позволяет себе много того, что не позволяет там.       Эмиль на проверку тихо зовет Диму по имени — вдруг прикидывается — но ответа, не получает. Выжидает ещё полминуты и бесшумно соскальзывает с кровати.       В кухне прохладно и тянет по ногам сквозняком. Эмиль выкуривает сигарету не выходя на балкон, выдыхая дым в щель приоткрытого окна словно шкерящийся в школьном туалете подросток. Давит бычок в пепельнице и даже не дергается, когда, поднимая взгляд от граненого стекла, видит в дверном проёме Диму.       Он сонно потирает глаза, долго, с наслаждением зевает и переступает с ноги на ногу, будто приглашения войти ждёт. Эмиль осматривает чужую фигуру с ног до головы и выпускает таки из пальцев окурок.       — Всё-таки до сердечного приступа довести решил? — спрашивает, усмехаясь, про себя отмечая, что ни единого шороха перед Диминым появлением не слышал. Ни звука открывающейся двери, ни шагов, ни скрипа ламината, как если бы Дима просто появился из воздуха. В ответ тот отрицательно мотает головой, морщится, прижимает пальцы к коже между бровями и вообще выглядит как человек, который хочет что-то сказать, но за секунду до забывает, что именно и какими словами.       — Мне снился сон, — Дима делает долгие паузы между словами, явно с трудом удерживая ускользающую мысль, — шесть человек стоят напротив картины, смотрят на неё с абсолютно непроницаемыми лицами и что-то синхронно шепчут. То ли молятся, то ли стихи читают, хрен разберёшь, — Эмиль не перебивает, слушает внимательно, включая воображение, — потом уголок рамы трескается, и… дальше помню только тяжёлые и удушливые запахи гудрона и горящей бумаги.       Дима поднимает на Эмиля виноватый и потерянный взгляд. Абсолютно чуждое проявление эмоций вкупе с описанием остро полосует по сердцу и наружу выворачивает тонкие иголки беспокойства.       Такая иллюстрация не похожа на совпадение — слишком многое из имеющегося идеально стыкуется друг с другом, хотя, пока ничего и не объясняет. Ясно только то, что в архиве на протяжении многих лет что-то происходило, продолжает происходить сейчас и будет происходить в будущем. И это что-то имеет влияние на Диму.       — Артефакт, который тебе нужен — картина?       — Несложно догадаться, да? А эта шестёрка…       — Скорее всего сталкеры, пришедшие к нему со своими желаниями. Одинаковыми, как две капли воды, но с разными именами.       — Скорее всего, они единственные, кто вообще дошёл. Поэтому Зона так бережёт память о них.       Версия Димы звучит куда более безобидно, чем та, которую выстроил для себя Эмиль. В его теории колоссальное количество дыр, крутых поворотов, мертвых петель и плоттвистов, и в них без ста грамм не разберёшься. Математический склад ума не позволяет принимать прямые и логичные в своей элементарности пути решения задач за верные. Потому, что правильное не может быть простым. Если у загадки односложный ответ, значит ты не прав — думай лучше. Если на дороге нет препятствий, значит ты летишь в пропасть — ищи, за что зацепиться. Но в сфере фокусов Зоны Эмиль больше доверяет Диме, знающему её на практике, нежели себе, видевшему, по большей части, одни только уравнения и статистические данные. Поэтому принимает чужую версию как должное и единственно правильное.       Без ответа остается только один вопрос. Он мучает Эмиля с того самого момента, как менее суток назад на этой же кухне приоткрывается завеса над тайной, ради чего вообще совершаются все телодвижения.       — Почему ты хочешь завязать с Зоной? Разве она — не всё, что у тебя есть?       Разговор в темноте кухни, стачивающей черты лиц и отражающихся на них эмоций, сокровенен и предельно честен. Эмиль не таясь спрашивает всё, что интересует, всё, что боялся спросить при Сударе, Дима, в свою очередь, даёт исчерпывающие ответы, раскрывает карты и раскладывает их в нужном порядке. Такие моменты — когда нараспашку — по пальцам пересчитать можно да на календарике красным отметить в качестве предупреждающего напоминания — некоторые тайны должны оставаться неразгаданными, чтобы спокойнее спалось и легче дышалось. Предыдущие случаи удовлетворения любопытства лишь по счастливому стечению обстоятельств не заканчивались фатально.       — Не всё, — Дима качает головой, — во мне пока ещё осталось немного человеческого, и я бы не хотел, чтобы Зона доела его и действительно стала единственной ценностью в моих руках.       Эмиль набирает в легкие воздух и проглатывает вставший поперек горла вздох облегчения. У него нет никаких сентиментальных ожиданий, чтобы Дима их оправдывал утверждениями, что волевое решение принято из-за него и для него. Наоборот — Эмиль в самую последнюю очередь хочет быть причиной чужого стремления освободиться от проклятия Зоны.       В секунды тишины перед ответом он пытается прикинуть, что из себя представляет Дима-не-сталкер, чем он живёт, о чём думает, и с ужасом понимает — ни один существующий образ ему не подходит. Все они серые, безликие, похожие на сухую ветошь, к которой спичку поднеси — сгорит за мгновение. Дима без Зоны — это вот тот обаятельный и наивный студент-прожигатель, про которого однажды Никита рассказывал. Дима без Зоны — совсем другой человек, которого Эмиль не знает и никогда не сможет узнать, потому что внутри у него пусто, и никакой даже самой адреналиновой реальностью заполнить эту пустоту не получится. Одно дело, если бы Дима никогда не был сведен судьбой с Зоной, не был её ребенком, не жил на её территории в момент образования, и совсем другое — с корнем выдрать из себя большую часть прошлого и настоящего.       Желание помочь сталкеру в достижении цели противоречиво перекликается со страхом в одночасье потерять его. Останется ли Эмиль, навязанный ему всё той же Зоной, нужен в конце пути? Или будет разумнее избавится от него, как от живого напоминания о губительном влиянии?       — Плюсом ко всему, — продолжает Дима, словно мысли читает и самокопания Эмиля насквозь видит, — будучи в беспамятстве, придушить тебя я тоже не горю желанием. Ну или ещё кого-нибудь. Сударя, например. Вдруг ему не повезёт мне под горячую руку попасться.       — Его ты и в здравом уме убить можешь, если захочешь, — пускай пожатие плечами и выходит безразличным, но от слов, сравнимых с признанием, становится тепло.       — Между этими вариантами существует принципиальная разница.       Эмиль наблюдает за тем, как Дима обходит стол и суётся в холодильник. При свете лампочки перебирает немногочисленный провиант и выкладывает на столешницу то, что достойно стать завтраком. В Зону выходить уже на рассвете, а значит досыпать времени у них нет. Впрочем, как и передумать.       — Мне стоит бояться? Этой ходки.       — Тебе? — судя по интонации, Дима искренне удивлен, — где ты раньше был с такими вопросами? — если бы Эмиль только знал. Сначала тонул в жидком олове чужих глаз, потом задыхался темнотой, а потом петлял по лабиринту между сном и реальностью, — по правде говоря, тебе стоит бояться больше всех, — удивление быстро сменяется улыбкой. Дима смотрит на Эмиля с лукавым прищуром, ведёт бровью и облокачивается о край столешницы одной рукой, вторую упирая в бок, — того, что твоя прокуренная дыхалка не выдержит такого долгого похода, и увольнения одним днём без выходного пособия за прогулы.       — Да иди ты, — стягивающее внутренности напряжение разжимается с резкостью пружины, жгущий лёгкие воздух снова становится комнатной температуры, — моя дыхалка и не такое выдерживала, а прогулы с лихвой окупятся информацией о расположившейся в архиве аномалии, которую мы с тобой достанем.       — Когда эта вылазка успела переквалифицироваться в научную экспедицию?       — Только что, — наконец улыбается и Эмиль.       Его умение делать из мухи слона никогда не переплюнет Димину способность обращать этот процесс вспять и уравновешивать страх с уверенностью.