Проект "Кузинатра"

На этот раз Фиму готовили к сеансу дольше обычного. Он сидел в уже знакомом кресле, стараясь не слишком дёргаться, пока Карл Карлович закреплял на его голове датчики. Провода тихо шуршали, аппарат мерно гудел, а сам доктор, как всегда, выглядел безупречно спокойным, будто всё происходящее было чем-то совершенно естественным, почти рутинным. Но для Фимы это пока не стало рутиной. Каждый раз перед сеансом в груди гнездилось странное чувство: смесь тревоги, ожидания и очень постыдной, какой-то детской надежды. Слишком уж хорошо было там, слишком правильно и спокойно. - Сегодня, друг мой, у нас с вами будет индивидуальная сессия, - сообщил Карл Карлович, проверяя показатели на экране. - Без других участников. Только вы и программа. - Что она будет делать? - тихо поинтересовался юноша. - Помогать вам. Но не бойтесь, насильно никто вас мучить не собирается. Это было сказано с таким мягким достоинством, что Фима невольно хмыкнул. Карл Карлович удовлетворённо кивнул, словно даже самая маленькая реакция пациента уже была добрым знаком. Когда на глаза легли большие очки, мир реальности погас не сразу. Несколько секунд он ещё слышал шелест бумаг, негромкий голос доктора, попискивание приборов. А потом всё это словно отступило, растворилось и на смену пришёл ясный, солнечный день. Ёжик был у себя дома. Круглый стол, полки с книгами, аккуратно разложенные вещи, ровные занавески на окнах. Сквозь стекло лился золотистый утренний свет. Всё было на своих местах - именно так, как должно быть. На мгновение по телу разлилось сладкое облегчение. Здесь не нужно было быть настороже каждую секунду, пространство подчинялось понятному порядку, не было ничего лишнего, грязного или угрожающего. А затем взгляд Ёжика упал на стол: посреди идеально чистой столешницы лежало яблоко. Обычное, круглое, красное яблоко с блестящим боком, но рядом с ним, на светлой поверхности стола тянулась узкая, едва заметная полоска тёмной земли. Словно кто-то только что принёс плод из сада и небрежно положил на стол, не вытерев как следует. Ёжик застыл. Сначала он просто смотрел, потом почувствовал, как в груди что-то тонко, неприятно натягивается. Мысли ещё не сложились в слова, но тело уже узнало опасность раньше разума. Пальцы дрогнули. Дыхание стало осторожнее. "Грязь". Слово всплыло в мыслях быстро, безошибочно. За ним сразу пришло другое: "Надо убрать!" Он сделал шаг к столу и остановился. Внутри уже запускался знакомый механизм - быстрый, цепкий и беспощадный. Сейчас нужно будет взять тряпку, протереть. Потом, наверное, помыть яблоко… нет, лучше сначала руки. Или сначала убрать землю? А если земля уже осыпалась ниже? Если она на полу? Вдруг он уже наступил в неё? Что, если… - Доброе утро, Ёжик! Он вздрогнул так резко, что чуть не отшатнулся от стола. На пороге стоял Кар-Карыч. Он выглядел почти так же, как и всегда - важный, ухоженный, с мягким взглядом. Только сегодня в его присутствии было нечто более собранное и внимательное. - Доброе, - пробормотал Ёжик, не сводя глаз со стола. - Прекрасное утро, не правда ли? - заметил пожилой ворон так, будто не замечал ни одной причины для тревоги. - Здесь грязно! - выдохнул Ёжик. - Да? Где же? Ёжик даже растерялся на секунду от этого вопроса. Поднял лапу и указал: - Вот… здесь, на столе. Кар-Карыч подошёл ближе, наклонил голову, рассматривая яблоко и тонкую полоску земли с таким видом, словно ему действительно требовалось время, чтобы её заметить. - А, вот ты о чём, - сказал он наконец. - Небольшой след земли! Полагаю, яблоко только что из сада? - Его нужно убрать! - Возможно. - Не возможно, а нужно! - тише, но с большим напряжением повторил Ёжик. Кар-Карыч повернулся к нему. В его глазах не было ни насмешки или упрёка, только ровное внимание. - А что случится, если мы оставим всё как есть ещё на одну минуту? Ёжик моргнул. Вопрос был неприятным, неправильным, нелепым. Внутри сразу возникло сопротивление: одна минута - это много. За эту минуту грязь может размазаться, её можно случайно коснуться. Потом коснуться лапами лица, ручки двери, книги… - Это... негигиенично, - сказал он сдавленно. - Допустим. - И неправильно... - Возможно. - И… и это просто неприятно! Последние слова вырвались уже с отчаянием. Ёжик и сам чувствовал, что объясняет не совсем то. Дело было не только в грязи, а в том, что если не убрать её сразу, всё внутри начнёт зудеть, ныть, пульсировать, пока не останется ничего, кроме этой одной мысли. Кар-Карыч кивнул, принимая его слова всерьёз. - Хорошо, - согласился он. - Тогда давай попробуем понять: неприятно будет чему именно? Столу? Яблоку? Или тебе? Ёжик молчал; от этого спокойного, слишком точного вопроса стало почти обидно. Конечно, ему! Только ему! Стол ничего не чувствует, яблоко тем более! Но признать это вслух означало бы признать, что источник мучения сидит где-то внутри него самого, а не снаружи. И от этого ничего не становилось проще. - Мне, - наконец выдавил он. - Уже лучше, - мягко отозвался Кар-Карыч. - Значит, мы имеем дело не с опасностью, а с очень сильным чувством. - Но оно… невыносимое, - прошептал Ёжик. С этим Кар-Карыч не стал спорить. Он даже не сказал привычное для кого угодно другого: "вам кажется". Вместо этого он придвинул к столу второй стул и сел на него. - Тогда не будем делать вид, что это чувство - маленькое. Давай посидим с ним вместе. Ёжик уставился на него, почти не веря в услышанное. - Просто… сидеть? - Просто сидеть и смотреть. А я побуду рядом. В другой ситуации эта идея показалась бы ему бессмысленной, даже жестокой. Но голос Кар-Карыча был таким уверенным и спокойным, что в нём действительно было на что опереться. Словно он предлагал не геройство, не борьбу через силу, а что-то гораздо меньшее и потому более посильное. Ёжик осторожно сел рядом. Яблоко лежало перед ними, как ни в чём не бывало и полоска грязи не становилась ни больше, ни меньше. Ничего страшного не происходило, но внутри Ёжика тревога жила собственной жизнью - она не подчинялась глазам и не слушалась логики. Сначала ему хотелось сразу вскочить, потом хотя бы отодвинуть яблоко. Затем хотелось проверить, не испачкан ли нижний край стола. Потом - потереть лапы о колени, потому что ему уже начало казаться, будто грязь каким-то образом перешла и на них тоже. - Что ты сейчас чувствуешь? - спросил Кар-Карыч. - Что надо убрать. - Это - мысль, не чувство. - Тогда… тревогу. - Где именно? Ёжик запнулся, прислушался к себе. Это было странно - вместо того, чтобы следить за столом, он пытался заглянуть внутрь себя. - В груди, - сказал он после паузы. - И в горле. Ещё будто в лапах… как будто они сами хотят это сделать. - Очень хорошо! - кивнул Кар-Карыч. - Значит, ты уже замечаешь, как тревога живёт в теле. Ёжик хотел возразить, что ничего хорошего в этом нет, но не успел. Потому что тревога и в самом деле жила, всё сильнее и сильнее. Сердце билось часто, лапы подрагивали. Мысль в голове становилась всё навязчивее и ярче, словно кто-то внутри него шептал без конца: "Встань, убери, вытри, проверь, ещё раз, ещё, ещё…" Он сжал лапами колени. - Я больше не могу! - Можешь, - спокойно ответил Кар-Карыч. - Но не долго - мы не будем мучить тебя час, только ещё немного. Давай вместе посчитаем до десяти вдохов. Это уже было похоже на задачу - что-то ограниченное, понятное. За это Ёжик и ухватился. Первый вдох дался ему тяжело. Второй ещё тяжелее. На третьем он уже не смотрел на яблоко, а почти сверлил его взглядом, как заклятого врага. На четвёртом заметил, что грязь не расползается по столу сама собой. На пятом подумал, что если бы это действительно была смертельная угроза, она уже давно бы проявилась. На шестом тревога всё ещё была большой, но уже не росла. На седьмом его внезапно качнуло от странного чувства, будто он стоит очень близко к чему-то, что всегда считал непреложным правилом и впервые видит в нём трещину. На восьмом вдохе он вдруг тихо сказал: - Она… не становится больше. - Верно, - мягко ответил Кар-Карыч. - И… ничего не случилось. - Пока нет. - Но мне всё равно неприятно! - Разумеется! Но неприятно - не значит опасно. Эти слова повисли между ними очень ясно и просто. Ёжик смотрел на яблоко, на след земли, на свои лапы, лежавшие на коленях. Тревога ещё не ушла - она всё ещё зудела под кожей, ещё тянула, требовала действия. Но теперь рядом с ней появилось что-то новое - крошечное и незаметное. Опыт. Того, что он не подчинился тревоге сразу и мир не рухнул. Кар-Карыч поднялся со стула. - Ну а теперь, друг мой, ты сам решишь, что делать дальше. - То есть? - Можешь убрать яблоко и протереть стол. А можешь оставить как есть ещё ненадолго. Главное уже произошло. - Что именно? Кар-Карыч улыбнулся ему так, как улыбаются ученику, который сам, пусть и не до конца, но всё же нашёл верный ответ. - Ты выдержал чувство, не превратив его сразу же в действие! Ёжик медленно перевёл взгляд обратно на стол. Ему всё ещё хотелось немедленно навести порядок. Очень хотелось! Но теперь это желание уже не казалось непреложным законом. Это был всего лишь импульс - сильный, мучительный, но всё-таки отдельный от него самого. Он осторожно выдохнул. - Можно… ещё немного посидеть? - Именно это я и надеялся услышать, - тепло отозвался Кар-Карыч. И Ёжик остался сидеть. Солнце всё так же светило в окно. Яблоко лежало на столе, тонкая полоска земли никуда не исчезла. Тревога ещё была рядом - живая, настойчивая, колючая. Но впервые за долгое время он почувствовал, что между "мне страшно" и "я должен" может существовать маленькое, трудное, но самое настоящее пространство. И в этом пространстве у него всё-таки есть выбор.

***

Когда очки сняли, Фима не сразу понял, что снова находится в кабинете. Реальность возвращалась к нему медленно, словно после слишком глубокого сна: сперва он почувствовал тяжесть собственного тела в кресле, потом прохладный воздух на лице, затем - слабое давление ремешков, которые Карл Карлович уже расстёгивал осторожно у него на затылке. Рядом тихо гудела аппаратура, сквозь это мерное гудение пробивался шелест бумаг и знакомые, едва уловимые запахи кабинета - чай, чернила, что-то древесное и лекарственное. Фима моргнул несколько раз. Он чувствовал ком в горле и сердце билось чаще, чем обычно. - Не торопитесь, голубчик, - мягко сказал доктор, заметив, как тот попытался сразу выпрямиться. - Переход иногда даётся нелегко. Юноша медленно сел ровно. Пальцы его сами собой вцепились в подлокотники кресла, будто искали в них опору. Несколько секунд он просто дышал, стараясь избавиться от неприятного ощущения, будто часть его всё ещё осталась там, в домике Ёжика, перед столом с этим проклятым яблоком. Карл Карлович не торопил. Он отошёл к столу, сделал короткую пометку на листе и только потом снова повернулся к нему. - Ну-с, - произнёс он тихо, усаживаясь напротив. - Как вы себя чувствуете? Фима хотел по привычке ответить что-нибудь короткое и нейтральное, но слова почему-то не шли. Всё, что произошло на сеансе, было слишком свежим и близким. Нельзя было просто отмахнуться от этого. - Плохо, - признался он, глядя в сторону. - И… странно. - Это уже довольно точное описание, - заметил Карл Карлович. - А если попробовать чуть подробнее? Фима сглотнул - ему не нравилось разбирать это вслух. Пока это ощущение жило внутри, расплывчатое и болезненное, оно как будто ещё принадлежало только ему. Но стоит начать говорить и оно станет настоящим, оформленным, уязвимым. - Мне всё время хотелось встать и убрать, - тихо сказал он. - Не просто хотелось… как будто иначе нельзя. Словно если я этого не сделаю, всё будет неправильно. Карл Карлович кивнул, слушая очень внимательно. - А когда вы не сделали этого сразу? - Сначала стало хуже. - В каком смысле? - Тревога усилилась, - юноша нахмурился, подбирая слова. - Как будто внутри что-то натягивалось. Очень сильно. Мне даже казалось, что я не выдержу… что сейчас или сорвусь, или… не знаю. Он запнулся и раздражённо потёр большим пальцем край подлокотника. - Или случится что-то ужасное? - спокойно подсказал доктор. - Да! - с досадой подтвердил Фима. - Хотя я понимал, что ничего не происходит. Я видел это, но легче не становилось. Карл Карлович чуть улыбнулся: - Вот это, друг мой, и есть один из самых мучительных узлов вашего состояния! Ваш разум замечает одно, а чувство требует совершенно другого. Фима поднял на него взгляд. - Но потом… - он замялся, не зная, как это объяснить. - Потом не стало хорошо. Но как будто… не так безнадёжно. - Очень важное отличие, - кивнул Карл Карлович. - Не хорошо, но уже переносимо? Фима немного подумал и медленно кивнул. - Да... наверное. Мне всё ещё хотелось убрать это яблоко, но уже не так, будто от этого зависит вообще всё. Доктор откинулся в кресле, сложив пальцы домиком и некоторое время смотрел на него с тем выражением, в котором соединялись профессиональный интерес и искреннее человеческое тепло. - Скажите, Ефим Маркович, - произнёс он после паузы, - вы ведь привыкли считать, что тревогу можно устранить только действием? Только ритуалом - проверкой, очищением, повтором? Юноша невесело усмехнулся. - А разве не так? - Сегодня вы сами получили частичный ответ на этот вопрос. Фима опустил глаза; ответ ему не очень нравился, потому что был правдивым. В кабинете повисла короткая тишина. За окном, кажется, кто-то прошёл по дорожке - мелькнула тень, послышались далёкие голоса персонала. Всё это было обычным, повседневным и оттого разговор становился ещё острее - среди самой обычной жизни они сейчас разбирали что-то очень хрупкое, давно спрятанное и болезненно личное. - Вы хорошо держались сегодня, - сказал Карл Карлович. Фима сразу нахмурился. - Нет. - Почему же? - Потому что это было не по-настоящему! Это программа, там всё… безопасное, нарисованное. А в жизни так не получится! Карл Карлович чуть склонил голову набок, как делал всегда, когда собирался возразить, но хотел сделать это мягко. - Вы полагаете, ваш организм знал, что это не по-настоящему? - Ну… - Фима замялся. - Сердце у вас билось чаще? Ладони вспотели? Тревога была настоящей? - Да… была, - нехотя признал он. - Вот именно, - мягко подтвердил доктор. - Для ваших чувств, для вашего тела, для того самого внутреннего механизма, который запускает обсессию и принуждение, всё это было достаточно реальным. Следовательно и опыт, который вы получили, тоже реален. Фима молчал. Слова не принесли ему мгновенного облегчения - они осели где-то внутри тяжёлым, непривычным грузом. Неудобной мыслью, которую нельзя было просто отбросить. - Но это было всего одно яблоко, - проговорил он спустя время. - Одна полоска грязи... а если будет что-то серьёзнее? Если я не справлюсь? Карл Карлович не стал спорить и убеждать его, что дальше будет легко. За это Фима был ему в каком-то смысле благодарен. - Тогда мы начнём не с чего-то серьёзного, - ответил доктор. - Мы не бросаем человека в воду с мыслью: "Авось поплывёт". Мы работаем постепенно. Сегодня у вас был первый опыт, когда вы не подчинились импульсу немедленно. Не победили его, а именно выдержали. - Это было ужасно, - честно сказал Фима. - Да, - так же честно ответил Карл Карлович. - Терапия вообще редко бывает особенно приятной в те моменты, когда действительно работает. От этой фразы юноша чуть заметно улыбнулся краешком губ. Устало, болезненно, но всё-таки по-настоящему. Карл Карлович, заметив это, тоже позволил себе улыбнуться чуть шире. - Вот и славно! - произнёс он. - Раз уж вы способны улыбаться после такого тяжкого подвига, значит не всё потеряно. Фима опустил голову, пряча лицо. Ему было неловко от похвалы. Всё же какая-то его часть, давно отвыкшая слышать о себе не упрёки и не испуганные замечания, а спокойное признание усилия, неожиданно отозвалась на эти слова теплом. - Я не чувствую себя… молодцом, - пробормотал он. - Вы и не обязаны, - сказал доктор. - Иногда настоящий прогресс ощущается не как триумф, а как усталость, растерянность и желание больше никогда этого не повторять. На этот раз юноша не удержался и тихо фыркнул. - Вот это похоже! - Однако, - невозмутимо продолжил Карл Карлович, - именно такие моменты и дают нам материал для дальнейшей работы. Он открыл папку, пробежал глазами несколько строк и снова взглянул на Фиму. - Я хочу, чтобы вы до вечера понаблюдали за собой. Без насилия и попытки немедленно стать образцовым пациентом. Просто замечайте: когда появляется тревога, как быстро она растёт, что вам хочется сделать сразу. И, если удастся, попробуйте хотя бы в одном совсем маленьком эпизоде взять паузу перед действием. Фима сразу же напрягся. - А если не получится? - Значит, не получится, - спокойно сказал доктор. - Это не экзамен. Мне важен не идеальный результат, а наблюдение. Понимаете разницу? Юноша кивнул не сразу: - Наверное. - Очень надеюсь, - с мягкой иронией отозвался Карл Карлович. - Потому что если вы сейчас же начнёте рьяно тренироваться на всём подряд, Софья Павловна мне этого не простит! Эта шутка, сказанная совершенно серьёзным тоном, оказалась настолько неожиданной, что Фима всё-таки коротко, сипло рассмеялся. Смех быстро стих, но после него в груди стало чуть свободнее. Доктор подождал немного, дав ему прийти в себя и затем добавил уже тише: - Ефим Маркович, с вами не происходит что-то постыдное или что-то "неправильное" в моральном смысле. Ваше расстройство - это способ, которым психика пытается справляться с непереносимой тревогой. Жестокий способ, изматывающий, но всё же способ защиты. Мы не воюем с вами - мы ищем другие пути. Фима слушал, не шевелясь. Эти слова отозвались в нём неожиданно глубоко. Может быть, потому что впервые кто-то говорил о нём не как о проблеме, странности, как о наборе пугающих симптомов, а как о человеке, который слишком долго живёт внутри изнурительного механизма. - А если я всё-таки останусь таким? - спросил он очень тихо. - Даже после лечения? Карл Карлович выдержал паузу, прежде чем ответить. - Каким - "таким"? - Сломанным. Доктор посмотрел на него внимательно и серьёзно, без тени привычной лёгкости. - Друг мой, - сказал он наконец, - человек, который страдает, не становится от этого сломанной вещью. Он становится человеком, которому больно - это не одно и то же. Фима почувствовал, как у него снова сжалось горло, на этот раз не от тревоги. Он поспешно отвёл взгляд, рассматривая приборы сбоку, хотя видел их сейчас расплывчато. Некоторое время они оба молчали. Потом Карл Карлович поднялся, дав понять, что разговор подходит к концу. - На сегодня, пожалуй, достаточно, - мягко произнёс он. - Вам нужно немного отдохнуть после сеанса. А мне - записать, что мой пациент проявил похвальную стойкость и редкую наблюдательность. - Не надо так писать, - пробормотал юноша, всё ещё не поднимая глаз. - Почему же? - Это звучит… слишком хорошо. - А я люблю, когда мои записи звучат хорошо, - невозмутимо ответил Карл Карлович. Когда Фима поднялся с кресла, ноги у него были немного ватными, как будто после долгого напряжения он только сейчас начал ощущать усталость. У самого выхода он всё-таки остановился. - Карл Карлович? - Да, голубчик? - Там, на сеансе… когда вы сказали, что неприятно - не значит опасно… Доктор выжидающе посмотрел на него и Фима неловко повёл плечом. - Я, наверное, попробую это запомнить. И впервые за всё время Карл Карлович улыбнулся ему не как врач пациенту, не как руководитель участнику своего проекта, а по-отечески тепло. - Вот и начните с этого, - сказал он. - Иногда одна правильная мысль делает больше, чем десяток поспешных подвигов. Фима тихо кивнул и вышел в коридор. Здесь уже пахло обедом, который готовили на кухне. Где-то вдалеке слышался голос Киры - должно быть, он опять говорил слишком громко и слишком быстро. За одной из дверей звякнула посуда. Жизнь клиники текла своим чередом: строгая, однообразная, местами тягостная, но теперь в ней будто появилось что-то ещё - маленькая трещина в старой уверенности, что всякая тревога должна немедленно быть исправлена. Юноша медленно пошёл по коридору, всё ещё чувствуя в груди усталость после сеанса. И вместе с ней - тихую, непривычную мысль, которую он пока боялся думать слишком сильно: "А вдруг я и правда могу выдержать чуть больше, чем думал?"

***

К вечеру в клинике всегда становилось тише. Дневная суета, шаги персонала, бесконечные переклички, раздача лекарств, процедуры и дежурства постепенно отступали, словно само здание с облегчением выдыхало после долгого дня. За окнами уже густели сумерки; небо, видимое между верхушками деревьев, стало мягко-синим, с прозрачной вечерней глубиной, которая бывает только на исходе дня. В коридорах зажгли свет и от этого белые стены приобрели тёплый, домашний оттенок. Где-то вдалеке гремела посуда - на кухне заканчивали убирать после ужина. Из процедурного кабинета тянуло запахом лекарств и чистотой. Время шло к отбою. Фима сидел в общей комнате у окна и делал вид, что читает старый потрёпанный журнал, оставленный кем-то на подоконнике. На самом деле он уже минут десять смотрел в одну и ту же страницу, не стараясь понять написанное. День после сеанса выдался странным, он несколько раз действительно ловил себя на том, что пытается хотя бы ненадолго задержать привычное действие: не сразу поправить съехавшую салфетку или скинуть крошку со стола, не сразу перепроверить, чисто ли вымыл чашку после полдника. Получалось плохо, иногда вообще не получалось. Но сама эта мысль, что между тревогой и действием можно вставить хотя бы короткую паузу, так и ходила с ним до самого вечера, не давая покоя. Впрочем, сейчас ему хотелось только одного: чтобы оставшееся до отбоя время прошло как можно тише и незаметнее. Разумеется, у Киры на этот счёт были другие планы. Он бегом ворвался в общую комнату так, словно ему пришла в голову идея и он был заранее уверен, что всем вокруг она должна понравиться. - Господа страдальцы! - радостно объявил он с порога, хлопнув в ладоши. - Предлагаю спасение от смертной вечерней скуки! Женя, развалившийся в кресле с книгой стихов на коленях, даже не поднял головы. - Мне уже страшно, - мрачно произнёс он. - И совершенно напрасно! - абсолютно не смутился Кира. - Я добыл карты! С этими словами он театрально извлёк из кармана колоду - старую, немного затёртую по краям, но вполне целую и победно помахал ею в воздухе. Фима оторвался от журнала. - Откуда? - невольно поинтересовался он. - Тайна, покрытая благородным мраком! - сообщил Кира и заговорщически подмигнул. - Скажем так: хорошие люди помогают другим хорошим людям не умереть от тоски. - А Софья Павловна знает, что вы это "добыли"? - сухо осведомился Илларион Владленович, который сидел за шахматами, задумчиво переставляя фигуры, будто играл сам с собой. - Если не знает - значит у нас есть прекрасный шанс провести вечер ещё интереснее! - немедленно отозвался Кира. Он уже успел подскочить к столу, бросить на него колоду и начать собирать игроков с такой энергией, словно организовывал не партию в карты, а по меньшей мере подпольный турнир международного масштаба. - Ларион, ты со своим стратегическим умом просто обязан участвовать! - Сомнительный комплимент, но продолжайте, - с лёгкой усмешкой сказал тот. - Жека, не строй из себя трагического поэта, тебе полезно проигрывать не только душевно! - Я ещё не согласился! - буркнул Женя. - Зато уже почти встаешь, я вижу! Женя тяжело вздохнул так, будто судьба снова нанесла ему удар, но всё же поднялся с кресла. Фима заметил, что несмотря на привычную мрачность, спорить всерьёз тот не собирается. Видимо, вечер сегодня действительно тянулся слишком медленно даже для него. Кира мгновенно переключился на него: - А ты вообще не отвертишься! Тебе, Фима, надо социализироваться! - Это обязательно делать за картами? - спросил Ефим, уже заранее чувствуя, что отказаться ему, скорее всего, не дадут. - Конечно! Лучшие человеческие качества раскрываются именно в игре: хитрость, жадность, коварство, отвратительное везение… - И умение молоть языком без остановки, - вставил Евгений. - Вот видите, Женя уже втянулся! - с удовлетворением заключил Кира. Фима не удержался и чуть улыбнулся. После этого сопротивляться стало как-то неудобно. Общий стол быстро расчистили. Илларион Владленович аккуратно убрал шахматы в сторону, Женя принёс ещё один стул, Кира ловко плюхнулся на своё место и начал тасовать колоду с таким вдохновением, будто это был давно ожидаемый ритуал. Карты шуршали в его руках быстро, нервно, даже музыкально. Только Отто в этом оживлении никак не участвовал; он сидел у дальней стены в кресле - там, где его посадили после ужина. Лампа под абажуром отбрасывала на его лицо мягкий свет, делая тёмные волосы совсем чёрными. Взгляд его, как и всегда, был направлен куда-то мимо всего происходящего, не на людей, стол или в окно - просто в пространство перед собой. Его руки неподвижно лежали на коленях. Фима поймал себя на том, что опять смотрит в его сторону. Ему всё ещё было трудно воспринимать Отто как часть общего фона. Слишком уж хорошо он теперь знал, что за этой неподвижностью что-то есть. Пусть и запертое очень глубоко, почти не достигающее поверхности… но есть. - Эй, - негромко позвал Кира, проследив за его взглядом. - Не переживай! Отто не любит такие вещи. Он сказал это легко и привычно, без всякой жестокости - просто как факт, давно усвоенный всеми. Всё же в этих словах была тихая печаль. - Он никогда не играет? - так же тихо спросил Фима. - Никогда не видел, - пожал плечами Кира. - Его и на шахматы звали, и на домино, и просто посидеть с нами. Без толку. Илларион Владленович, услышав разговор, поднял глаза от стола. - Не стоит, друг мой карточный, требовать от человека того, на что у него сейчас нет сил, - спокойно заметил он. - Присутствие - тоже форма участия. Иногда единственно возможная. Кира сразу притих, будто эта мысль пришлась ему по душе. - Ну да, - сказал он уже тише. - Всё равно он с нами. От этих слов Фиме стало немного легче, хотя сам он вряд ли смог бы объяснить, почему. Кира хлопнул ладонью по столу. - Итак! Играем в дурака. Классика: простые правила, большие страсти! - Очень созвучно всей моей жизни, - пробормотал Женя, усаживаясь напротив. - Жека, обещаешь ныть только в перерывах между ходами? - Ничего я не обещаю. Партия началась. Очень скоро выяснилось, что Кира играет так же, как живёт: быстро, азартно, хаотично и с уверенностью человека, который в любую секунду способен либо гениально выкрутиться, либо с треском всё провалить. Он бесконечно комментировал происходящее, громким шёпотом предсказывал чужие ходы, прижимал карты к груди с таким видом, будто держал важные тайны и каждые две минуты возмущался несправедливостью судьбы. - Нет, ну это уже личное! - воскликнул он, когда Женя в очередной раз отбился особенно удачно. - Жека, ты подозрительно хорошо играешь для человека, который всем своим видом требует немедленной поэтической кончины! - Я многосторонне разочарован, - мрачно сказал Евгений. - В том числе и людьми, которые недооценивают мои таланты. Илларион Владленович играл совершенно иначе. Спокойно, расчётливо, без лишних эмоций. Карты в его руках лежали так ровно, словно даже здесь он не мог позволить себе небрежности. Иногда он едва заметно улыбался, когда Кира снова попадался на собственную поспешность. - Вам следовало бы внимательнее следить за уже вышедшими картами, друг мой Кирилл Сергеевич, - заметил он в один из таких моментов. - Мне следовало бы родиться при других обстоятельствах, - парировал тот, хватаясь за голову. - Но мы имеем то, что имеем! Фима поначалу держался довольно скованно. Он слишком внимательно раскладывал карты, слишком долго выбирал ход и слишком остро чувствовал на себе чужое присутствие. Но постепенно игра действительно его втянула. В этом было что-то удивительно успокаивающее: простые правила, понятная последовательность, чёткая смена ходов. Здесь не требовалось говорить о себе, не нужно было отвечать на вопросы доктора или подбирать правильные слова. Достаточно было просто смотреть на карты и решать, чем крыть. Один раз он так увлёкся, что сам не заметил, как без всякой внутренней дрожи отбил Кире сразу две карты. Тот уставился на него с показным возмущением. - Ах вот ты как, Фима! Я к тебе, между прочим, со всей душой! - В картах душа не считается, - заметил Илларион Владленович. - Вот именно! - тут же подхватил Женя. - Здесь считается только чужое унижение. - Какой чудесный настрой на совместный досуг! - вздохнул Кира. Комната постепенно наполнилась живым, тёплым шумом: шуршанием карт, короткими репликами, негромким смехом. Даже Женя, несмотря на всю свою мрачность, пару раз фыркнул вполне искренне, когда Кира с трагическим лицом набрал полную руку карт и объявил это судьбоносной ошибкой. Илларион Владленович на мгновение позволил себе по-настоящему мягкую, довольную улыбку, когда сумел подловить сразу обоих противников. Фима сам не заметил, как перестал сидеть напряжённо и начал отвечать на шутки. Осторожно, коротко, но уже без прежнего страха сказать что-то не так. Всё это время Отто так и оставался в стороне. Он сидел, молчаливый и неподвижный, словно вечерняя жизнь общей комнаты текла мимо него, лишь слегка задевая краем. Но иногда Фиме казалось, что это всё-таки не совсем так. Что в какой-то момент пальцы Отто чуть сильнее сжались на колене. Что ресницы дрогнули, когда Кира особенно громко возмутился несправедливой раздачей. Юноша не был уверен, что не придумывает себе это, но ему очень хотелось верить, что нет. Партия закончилась полным и безоговорочным поражением Киры, который, впрочем, принял свою участь с таким шумным страданием, словно именно этого и добивался. - Я пал! - объявил он, драматично откидываясь на спинку стула. - Пал в неравной борьбе с холодным расчётом, поэтической желчью и подозрительно быстро обучающимся новичком! - То есть со всеми своими естественными врагами, - уточнил Женя. - Именно! - Не преувеличивайте, друг мой проигравший, - спокойно сказал Илларион Владленович, складывая карты в аккуратную стопку. - Вы держались достойно. - Неправда, но спасибо, мне приятно! В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Анна Николаевна. - Так, господа! - сказала она с напускной строгостью. - До отбоя осталось совсем немного, так что сворачивайтесь. И без лишнего шума. - А мы и так образец тишины и благонравия! - немедленно сообщил Кира. - Особенно вы, Кирилл Сергеевич. - Я стараюсь! Ему, разумеется, не поверили. Карты быстро убрали. Стулья вернули на места. Комната понемногу снова вернула себе обычный, спокойный вид. Оживление спало, но не исчезло совсем, словно после него в воздухе осталось что-то тёплое и человеческое. Когда пациенты начали расходиться по палатам, Фима невольно задержался у стола на несколько секунд дольше остальных. Потом поднял глаза на Отто. Михал Потапович уже подходил, чтобы проводить его на ночь. Шаги санитара были тяжёлыми, уверенными и Отто послушно поднялся, когда тот осторожно взял его за плечо. На мгновение его взгляд скользнул в сторону стола, где ещё недавно лежали карты. Или Фиме снова только показалось. Но этого короткого мига почему-то хватило, чтобы в груди тихо шевельнулась странная, очень осторожная надежда. На то, что где-то там, за закрытой дверью, всё-таки кто-то слушает, что происходит вокруг. - Эй, - шёпотом позвал Кира, уже стоя у выхода из комнаты. - Идёшь? Фима обернулся. Кира придерживал дверь, Женя с усталым видом ждал в коридоре, Илларион Владленович неторопливо поправлял манжету на рукаве, прежде чем выйти. В эту минуту Фима видел людей перед собой - странных, сломанных, трудных… и всё же почти своих. - Иду, - тихо ответил Фима. Бросив последний взгляд на кресло у стены, он вышел вслед за остальными навстречу ночной тишине, отбою и ещё одному прожитому дню.