Проект "Кузинатра"

На следующий день Ефим проснулся раньше обычного с таким ощущением, будто в любой момент можешь легко сорваться вниз, в тяжёлую и мутную пустоту. Несколько мгновений он просто смотрел в потолок, привыкая к сероватому утреннему свету; реальность возвращалась постепенно и вместе с ней возвращалось и воспоминание о вчерашнем сеансе. Пин… вернее, Отто. Ефим зажмурился и медленно выдохнул сквозь зубы. От одного воспоминания об этом по спине пробежал неприятный холодок. Когда Софья Павловна пришла за ним, Ефим уже был одет и сидел на краю кровати, сцепив пальцы. Руки его заживали, но кожа всё ещё тянула и зудела под повязками, напоминая о том, что от самого себя не так-то просто сбежать. - Что это вы, Ефим Маркович, сегодня такой мрачный с утра пораньше? - заметила она, окинув его быстрым, цепким взглядом. - Просто не выспался, - тихо ответил Ефим. Софья Павловна лишь хмыкнула в ответ. И затем спокойно и неотвратимо повела его по коридору в сторону столовой. Там уже пахло овсяной кашей, чаем и тёплым хлебом. Запах этот уже начал становиться частью неуютной, чужой, но всё же предсказуемой здешней жизни. За столами сидели остальные пациенты: Кира что-то оживлённо рассказывал Евгению, широко размахивая ложкой так, что Аннушка настороженно поглядывала в его сторону, готовая немедленно пресечь любую выходку. Женя выглядел так, будто сегодняшнее утро нанесло ему личное оскорбление. Илларион Владленович сидел за столом прямо, аккуратно расправив салфетку на коленях и с таким сосредоточенным видом размешивал сахар в чае, словно вёл научный эксперимент. Отто тоже был здесь. Ефим сразу его заметил, потому что на общем фоне он казался пугающе неподвижным. Его уже усадили за стол; он сидел чуть в стороне, глядя в одну точку и лицо его было таким же отрешённым, как и всегда. Ни раздражения, ни тревоги, ни следа вчерашнего напряжения, которое Ефим успел уловить в последнем сеансе терапии. Как будто ничего не произошло и словно это вообще был не он. Ефим сел на своё место и, прежде чем взяться за ложку, ещё раз коротко посмотрел на Отто. Всё происходило так обыденно и буднично, что Ефиму вдруг стало не по себе ещё сильнее. Юноша заставил себя опустить глаза в тарелку. Сегодня он то и дело ловил себя на том, что почти не чувствует еды. Его внимание снова и снова ускользало в сторону Отто. Он бросал быстрые, тревожные взгляды поверх чашки, исподлобья, стараясь, чтобы никто не заметил. Не было ни малейшего намёка на то, что в нём вообще может быть какая-то внутренняя жизнь. А между тем она была и Ефим теперь точно это знал. Была где-то там, за этой неподвижностью, тяжёлым молчанием и остановившимся взглядом. От этого знания делалось очень жутко. Кирилл, как назло, тут же заметил его рассеянность: - Эй, ты чего такой? - шепнул он, наклонившись к Ефиму через стол. - Подозреваешь кашу в заговоре? Ефим вздрогнул и чуть не выронил ложку. - Нет, - пробормотал он. - Ничего. - У тебя такое лицо, будто ты привидение увидел. Ефим снова покосился на Отто. Кирилл проследил за его взглядом и сделал понимающее лицо. - А-а, вон оно что, - протянул он уже тише. - Да ты не бойся! Он же у нас тихий! - Я не боюсь, - соврал Ефим. Кирилл фыркнул, но спорить не стал. Только пожал плечами и вернулся к своему завтраку, но впрочем, ненадолго - уже через минуту он снова начал ёрзать, постукивать носком обуви по ножке стула и посматривать по сторонам с беспокойным оживлением, которое в нём почти никогда не затихало до конца. После завтрака пациентов, как обычно, повели на утренний сбор. Стулья были расставлены по кругу и от одного этого вида Ефим всякий раз чувствовал лёгкое внутреннее напряжение. Он сел на своё место, расправил складку на рукаве и вдруг обнаружил, что Отто посадили через два стула от него. Насколько близко, что Ефим явственно ощущал его присутствие. Он вновь и вновь украдкой поглядывал в сторону Отто, ожидая неизвестно чего. Но тот выглядел без изменений. Он сидел, немного сутулясь в плечах, с тем же отсутствующим выражением лица. И всё же Ефим никак не мог отделаться от ощущения, что видит перед собой не человека, а закрытую дверь - тяжёлую, железную, без ручки с его стороны. И вчера он умудрился случайно дотронуться до неё изнутри. Карл Карлович начал собрание с приветствия, мягким, располагающим тоном, с вопросов о самочувствии и сне. Кирилл говорил слишком быстро и перескакивал с одной мысли на другую; Евгений отвечал нехотя, словно из огромного одолжения, Илларион Владленович, напротив, давал развёрнутые и обстоятельные ответы. Когда очередь дошла до Ефима, он сначала хотел отделаться коротким “нормально”, но под внимательным взглядом доктора всё же честно признался: - Спал плохо... немного тревожно. - Что-то послужило причиной тревоги? - мягко поинтересовался Карл Карлович. Ефим почувствовал, как внутри всё неприятно подобралось. На секунду ему захотелось рассказать обо всём, но говорить вслух при всех то, что его тревожило, было выше его сил. - Просто… впечатлений много, - уклончиво ответил он. Карл Карлович чуть склонил голову, отмечая что-то для себя, но не стал настаивать. После собрания, когда остальные начали расходиться по своим делам, Ефим задержался чуть дольше остальных. Он сам не понял, почему… может быть, надеялся, что если посмотрит ещё немного, то увидит хоть какой-то признак того Отто, что был вчера. Какой-нибудь сбой в неподвижности, мимолётное изменение лица. Взгляд в сторону, да что угодно! Санитар привычным, уверенным движением взял Отто за плечо, помог ему подняться и повёл к выходу. Тот пошёл не сопротивляясь, тяжело, переставляя ноги на автомате. - Ефим Маркович? - окликнул его Карл Карлович. - Хотите мне что-то сказать? Юноша вздрогнул и обернулся. Доктор смотрел на него спокойно и внимательно, ожидая. Ефим перевёл взгляд на дверь, за которой только что исчез Отто, потом снова на Карла Карловича. И, чуть колеблясь, всё-таки тихо спросил: - Карл Карлович… а в этой программе… человек может быть не таким, как здесь? Доктор чуть улыбнулся уголками губ, словно вопрос ему понравился. - Иногда, голубчик, - сказал он мягко, - в безопасной среде проявляется то, что в обычной жизни спрятано слишком глубоко. Ответ вроде бы был понятным Ефиму и всё же после него вопросов стало только больше.