как овечка

Растишь в себе смирение, растишь цветы на подоконнике. Посмотрите, я кроткий и беззубый, как овечка, как комок пушистой шерсти на тонких ногах. Тебе не верит никто, конечно, потому что каждый, у кого есть глаза и хоть немного мозгов, отлично знает, что из круглых молочных уличных щенков не растут овцы. Из них в итоге всегда получаются либо кровавые трупы на трассе, либо злющие матёрые кобели – тут уж кому как повезёт. Правда в том, что ты можешь втиснуться в любую шкуру, но при первом неосторожном взмахе руки она протрещит в плечах. Ты рано научился блеять, пряча зубы под мягкими губами, и этими же губами изображать с десяток вариаций улыбки, от которой не появляются морщинки вокруг глаз. *** Когда Мо Жаню было семь, он уже умел драться за еду в самом прямом и безжалостном смысле: бить кого-то побольше и постарше лбом о пыльные камни, свозить костяшки, промахиваясь мимо чужих лиц, получать по собственному, не по-детски резкому от худобы. Когда Мо Жаню было семь, у него уже не было любящей и самой отважной на свете мамы, которая рассказывает сказки на ночь. Зато каждый раз, засыпая, он забивался подальше, подпирал спиной стену (самое глупое, что ты можешь сделать, малыш, – это дать кому-то шанс подойти к тебе сзади, пока ты уязвим), клал одну руку под голову, а в другой маленькой грязной ладони сжимал ржавую и острую железяку. Он спал чутко и нервно, как все подранки. Когда Мо Жаню было семь, он смотрел на других детей из-за углов, заборов и изгородей: на то, как они хватались за своих родителей, много и вкусно ели, раздувая розовые пухловатые щеки, как их трепали по голове. Когда Мо Жаню было семь, он в своей детской простоте считал, что высшее благо – это когда теплая рука в волосах, а в тарелке – побольше горячих пельменей. Когда Мо Жаню стало семнадцать, он всё ещё так думал. *** Дядюшка Сюэ Чжэнъюн, мучимый бесконечными переживаниями о сыне любимого брата и, наверное, немного совестью, находит Мо Жаня на одной из бесконечных, одинаковых и грязных улиц, в одном из лучших борделей, когда Мо Жаню едва-едва пятнадцать и его дом – это Весенний дом. Именно этот пылающий Весенний дом, в котором сгорели тетушки и сестрички, все до одной, и должен был сгореть он сам… Мо Жаню едва-едва пятнадцать, когда дядя дарит ему теперь уже настоящий дом с забором, младшим двоюродным братом (он павлин) и возможностью быть сытым и спокойным. За забором богатого дома не пахнет как-то по-особенному: достатком, например, или исключительно дорогой едой. За забором е-г-о нового дома так же пахнет весной, первым жаром солнечных лучей, сырой от брызг спринклеров землёй и чем-то… Чем-то. За забором пахнет удушающе и сладко, почти медово, пахнет цветущим хайтаном. Под деревом, прямо на земле, у корней, сидит удивительно красивый мужчина в белых брюках и белой рубашке, застегнутой до самой верхней пуговицы, не смотря на жару. Он даже со стороны выглядит нежным, почти трогательным. Мо Жань не может оторваться, пока не… – Подойди и познакомься, А-Жань. Это гувернёр Сюэ Мэна, теперь и твой гувернёр тоже. Я уверен, что вы пола- *** – Учитель! Учитель, я так долго наблюдаю за вами. Почему вы меня не замечаете? Удивительно красивый мужчина вздрагивает и едва заметно хмурится. У Мо Жаня влюбленно заходится сердце. *** Мо Жань думает, что судьба наконец-то благосклонна к нему, если дарит возможность смотреть на учителя, самого красивого на свете учителя без перерывов на выходные и праздники. У его учителя длинные белые пальцы, бледная кожа, глаза феникса и стройные сильные ноги, потому что Чу Ваньнин выходит на пробежку каждый вечер и, кажется, старается держать себя в форме. Он тонкий, жилистый и изящный, и его ладони наверняка нежные, а он сам – заботливый, чуткий и добрый. А на первом же занятии каллиграфией Мо Жань получил по рукам линейкой не менее трёх раз и гневное «Мо Вейюй» в придачу. И он непременно снёс бы ещё с десяток ударов, если бы Чу Ваньнин не вылетел за двери. Следующую неделю Мо Жань направляет всю свою энергию на то, чтобы правдами и неправдами выяснить о Чу Ваньнине всё, что можно. Он говорит с тётушкой и работниками дома и, о, чудо, гугл тоже богат на информацию. Чу Ваньнин кандидат технических наук – у него даже есть чудовищная диссертация (что-то про аэродинамику и баллистику летательных аппаратов) на три сотни страниц, и Мо Жань смущен, напуган и взбудоражен этим фактом, потому что это в каком-то роде объясняет учёную педантичность Учителя, но идёт в разрез с его явной фиксацией на чистоте речи устной и письменной. О Господи, он даже преподаёт им этикет, как будто людям больше нечем заняться, кроме как держать себя д-о-с-т-о-й-н-о. Ещё Чу Ваньнин сбежал со своего последнего места работы, из отличного ВУЗа, «бес его знает почему» – говорит садовник и немного морщится. – Ему письма приходят с предложениями вернуться раз в пару месяцев, – говорит их милая горничная. – И он почти все оставляет на столе. У Чу Ваньнина нет педагогического образования, кажется, и Мо Жань, потирая руки со следами от проклятой линейки, думает, что его учитель в общении с людьми дуб дубом, но Сюэ Чжэнъюн в абсолютном восторге от него, а Мэнмэн только чудом не виляет хвостом, когда его видит. *** Мо Жань обживается на новом месте, как всегда обживался до этого в жалких лачугах, темных переулках, как однажды обжился в весеннем доме. В этот раз ему легче из-за огромного опыта и потому что люди быстро привыкают к хорошему (почти как собаки, хотя, честно говоря, никто не засекал). У Мо Жаня своя комната, на стены которой, по словам Сюэ Чжэнъюна, он может повесить постеры и вообще что захочет его подростковое сердце. У уличных музыкантов и сестричек из борделя, которых большую часть жизни слушал и любил Мо Жань, конечно, нет толп поклонников и пиар-менеджеров и всего этого хорошего, что обычно есть у групп на постерах. Мо Жань не очень переживает из-за этого. У него постепенно появляется его собственная одежда, – то есть, больше, чем пара футболок с чужого плеча – которая лежит в его собственном шкафу, который стоит в его собственной комнате в доме, который построил Сюэ Чжэнъюн (или хотя бы принимал в этом активное участие). Тетушка Ван ходит с ним по магазинам, она терпелива и даёт советы при выборе: хорошие фирменные джинсы, несколько рубашек, спортивная одежда и удобная качественная обувь – для начала достаточно. Иногда Мо Жань стаскивает подушку на пол или сидит без неё прямо на голых теплых досках, потому что так привычнее, чем на огромной кровати с одеялом, всегда пахнущим свежестью и немного им самим, а не сладкими духами или сладким запахом гниения, например. На его постельном белье нет не то что дырок, а даже заплаток. Кажется, белье гладят перед тем, как стелить (Мо Жань не делает сам даже это.) Мо Жань трижды в день ест за общим столом вместе с тетушкой, дядей, павлином, учителем и другими работниками дома. Когда в их ртах нет еды, они непринужденно беседуют о делах, событиях текущего дня и планах на следующий. Мо Жань жуёт так активно, что ему приходится отказаться от привычки много и весело болтать обо всём подряд – после того, как он в очередной раз получил линейкой за неумение вести себя во время трапезы, он всецело отдаёт себя пище и не чувствует, что теряет слишком много. Он ест, ест и ест, набивая щеки и желудок. Пища идеальной температуры, всегда вкусная и свежая, достаточно острая, в составе первых и вторых блюд обязательно есть что-то мясное. Только учитель Чу обычно обходится овощами и рисом, кажется, даже без соли и перца. «У него наверняка проблемы с желудком, – про себя отмечает Мо Жань. – Или он безразличен к еде, как к окружающим» Мо Жаню позволено уносить фрукты и сладости в свою комнату, так что он часто ест конфеты горстями, а фантики шуршат под его подушкой и в карманах одежды, и он не намерен делиться ни с кем, кроме… Ещё одним приятным дополнением к его новой комфортной жизни становится знакомство с другом Мэнмэна, Ши Мэем. Этот юноша настолько открытый и милый, когда протягивает Мо Жаню руку в приветствии, что его сердце делает кульбит и приземляется на место как-то криво только для того, чтобы забиться быстро и не очень ровно. Ши Мэй ещё несколько раз улыбается ему и объясняет непонятное задание для самостоятельной работы перед тем, как Мо Жань понимает, что по уши в него влюблен (то есть, больше, чем в учителя Чу, потому что в того-то – всего лишь по горло). Ши Мэй старше на пару лет, но он лучший друг Мэнмэна, этого удачливого павлина, почти с пелёнок, поэтому они проводят вместе очень много времени за болтовней и видеоиграми. К тому же, Чу Ваньнин настолько хорош, что Ши Мэй часто присутствует на его частных уроках и, кажется, старается усвоить как можно больше, заботясь о предстоящем поступлении. Чу Ваньнин для него – кто-то вроде репетитора, с которым можно пройти слишком трудные темы и вспомнить уже усвоенный материал. В глазах Ши Мэя не плещется восхищение, которым захлебывается Мэнмэн, но он выглядит искренне благодарным и исполненным уважения. Через пару месяцев после знакомства, когда Мо Жань получает несколько особенно сильных ударов поперек предплечья и уходит в свою комнату вместо общего ужина, чтобы зализать раны и обвинить природу в том, что она наградила слишком красивым лицом слишком холодного человека, в дверь тихо стучат и на пороге возникает Ши Мэй с тарелкой горячего шоколадного печенья и кремом от ушибов. И Мо Жань готов прямо на месте вытащить сердце из груди и отдать этому чуткому и нежному юноше, пока они вместе едят, и Мо Жань оставляет кучу крошек на своей футболке. С этого момента Мо Жань понимает, что готов клясться этому юноше в догробной верности при удобном случае (то есть, если Ши Мэй утешающе потреплет его по голове ещё раз). Поддаваясь своим светлым чувствам, он почти готов простить учителю Чу пренебрежение и жестокость. А через несколько дней Чу Ваньнин снова бьёт его линейкой, хотя и, возможно, немного мягче, чем обычно, прямо по оставшимся синякам, и тогда Мо Жань решает, что кто-то настолько бесчувственный и злонравный не может быть ему любимым наставником. Чу Ваньнин – жестокий притворщик, а Небо потворствовало ему, одарив внешностью, которая теперь морочит всем головы, даже Ши Мэю. Но его, Мо Жаня, не одурачить. Мо Жань рос на улице, и, сколько бы он не дрался с братцем-павлином, называющим его шелудивым псом, в одном Мэнмэн прав: чутье у него собачье, он выживал на инстинктах, он доверяет своему нюху. И, хотя нос его забился медовым запахом цветущей яблони при первой встрече, сейчас-то он ясно чует, что учитель Чу – человек гнилой, настоящий черный лотос. Всё началось с яблони и закончилось ей же, потому что самые сильные удары Мо Жань вытерпел из-за цветущей ветви, которую сорвал в саду и принёс Чу Ваньнину, думая, что нашёл то, что может тягаться в красоте с учителем. Чу Ваньнин не только не оценил чужих стараний, но и ужасно разозлился, выговаривая ему что-то про нарушения правил, дурной характер, самоуправство и ценность редких растений его тётушки. Теперь уж Мо Жань понимал, что учитель был скорее сухим узловатым суком, чем веткой, усыпанной цветами. Мо Жань продолжает ему улыбаться, но теперь немного нагло, как будто ищет лишних неприятностей. Он проводит много времени с Ши Мэем и исправно получает линейкой на каллиграфии. Общение с новым другом – это отдушина, потому что Ши Мэй заботится о нём и жалеет его. Мо Жань говорит без остановки и светится улыбкой. Он думает, что возьмёт этого парня за руку однажды, скажет о своих чувствах, а после его, Мо Жаня, совершеннолетия они просто начнут жить отдельно, и Мо Жань будет защищать Ши Мэя от всего-всего и купит в квартиру самые мягкие пледы, потому что Ши Мэй любит уют. *** Дядя любит Мо Жаня, поэтому закрывает глаза на все его ошибки и шалости. Тётя всегда добра и участлива. Чу Ваньнин – бьёт за каждую оплошность и продолжает вдалбливать в дурную голову кучу бесполезной, бесполезной, лишней информации, которую Мо Жань игнорирует так усердно, как только может, и его бы упорство в мирное русло. Менмэн называет его собакой в самых обидных вариациях, получает по лицу, даёт по лицу – они сцепляются в ком и катаются по гостиной, веранде и траве в безобразной драке. Ши Мэй разнимает их до прихода учителя, приносит лёд, антисептики и вату, дует на стесанные скулы, гладит Мо Жаня по голове. Это идиллия, в которой проходит год. И он почти счастлив, не считая некоторые досадные мелочи. В конце следующей весны, когда Мо Жаню уже шестнадцать, Ши Мэй уделяет больше времени учёбе и чуть меньше – Мо Жаню, который немного ревнует к книгам. У Ши Мэя экзамены и поступление, светлое будущее, в которое верит даже учитель Чу. Мо Жань слышал его разговор с Сюэ Чжэнъюн. Что-то про павлина, про прекрасные перспективы Ши Мэя: «Я дал ему всё, что успел. Уверяю, он получит высшие баллы». Когда разговор доходит до Мо Жаня, Чу Ваньнин наверняка морщится. Мо Жань не хочет слышать его, не хочет, поэтому осторожно отходит назад, дальше за угол, когда до него долетает чуть более громкое, но всё такое же холодное: «…дурной характер не поддаётся исправлению.» Мо Жань замирает всего на секунду, а потом что-то больно царапает его под ребрами, он зажимает уши ладонями и бежит, бежит подальше, чтобы пнуть калитку и вылететь за забор. Мо Жань не возвращается до вечера, его сердце болит и ноет, он не заслужил, не заслужил ненависти и презрения в чужих глазах и в чужих словах. На следующее утро он мягко улыбается и с удвоенным усердием пропускает материал мимо ушей, игнорируя взгляды раскосых глаз и прямые обращения. *** Ши Мэй выпускается из школы в статусе одного из десятка лучших учеников. Его баллы действительно высокие, и он поступает в лучший вуз страны на технологии авиастроения. В столице. За четыре тысячи километров от Мо Жаня. По совету (кто бы мог подумать?) блядского Чу Ваньнина, который, очевидно, никогда не позволит Мо Жаню быть счастливым. Ши Мэй говорит о своём скором отъезде и о том, что он не сможет приезжать на выходные – возможно, даже не на все каникулы – и с нежной извиняющийся улыбкой гладит Мо Жаня по голове. Чу Ваньнин как будто даже тает немного, он выглядит мягче и улыбается Ши Мэю. Ши Мэй светится от заслуженной похвалы, семья Сюэ счастлива за подросшего мальчика. Мо Жань не понимает, не понимает, почему никто из них не хочет заметить, что учитель Чу неприкрыто празднует свой триумф? Конечно, конечно, у уебка был шанс сделать жизнь Мо Жаня хуже, поэтому он не стал его упускать! Этим вечером Мо Жань громит свою комнату, бестолково бьёт стену, заходясь в отчаянных рыданиях, он ссаживает костяшки и скулит. Скулит и воет так жалобно и истошно, как сбитая машиной собака. Он часто наблюдал за этим: за тем, как умирают покореженные псы, попавшие под колеса. Некоторые из них затихали лишь спустя несколько часов, пытаясь ползти к обочине, не имея сил на то, чтобы подняться. Их вой был оглушительным, он каждый раз замирал, когда его слышал, но никогда не пытался помочь, потому что умирающие псы от боли кусали протянутые к ним руки. К умирающим на дороге псам приходили другие псы, целые стаи стекались на запах крови со всех концов района. Они кружили поблизости, отгоняя своим лаем проезжающие машины и проходящих мимо безразличных людей. К Мо Жаню некому было прийти. Мо Жань не затих даже спустя несколько часов, потому что его кости и внутренности остались целыми, хотя, кажется, его намотало на огромное колесо судьбы и размазало по асфальту. Он не мог встать, неловко упав в какой-то момент, как будто он лишился не возможности видеть самого лучшего человека в своей жизни каждый день, а лап (вообще-то, ног). Это так больно не потому, что исчезнет шоколадное печенье в плохие дни. – Я затрахаю тебя до смерти, ублюдок! – кричит Мо Жань, но знает, что смерть с его членом в заднице – это меньшее, что он может пожелать учителю. Ши Мэй самый искренний, добрый и честный. Его приёмные родители гордятся им, павлин – его лучший друг с самого детства, семья Сюэ рада ему, как собственному сыну. Мо Жань любит его до головокружения, хотя не успел об этом сказать. Ши Мэй, милый и славный, наверняка даже не догадывался, но он точно знает, что дорог Мо Жаню! Вокруг Ши Мэя столько людей, и он вынужден лишиться всего этого из-за прихоти хитровыебанного сноба, который отправляет его непонятно куда своим мерзким советом. А Мо Жань должен лишиться Ши Мэя. Мо Жань приподнимается, чтобы сгрести стул за ножку и последним отчаянным рывком швырнуть его в шкаф. Звенит осыпающееся осколками зеркало. Никто не будет гладить Мо Жаня по голове. Ты ведь этого добивался, Чу Ваньнин?