как овечка

Мо Жань не выходит к ужину, но спускается на кухню позже, чтобы съесть что-нибудь из холодильника и унести в комнату побольше конфет. Он застывает на входе, упершись взглядом в прямую спину, обтянутую легкой рубашкой. Чу Ваньин ненавидит его и явно дал понять, что способен далеко зайти, руша судьбу того, кто Мо Жаню дорог, но и этого ему мало. Чу Ваньин осторожно выкладывал на противень тесто для шоколадного печенья своими мерзкими бледными пальцами. Шоколадное печенье, которое всегда пёк для него Ши Мэй. Слёзы Мо Жаня, едва успевшие высохнуть, собираются снова, но вместе с тем возвращается и праведный гнев. Он кричит что-то вроде «да как ты смеешь?!», не боясь разбудить семью, и шлёпнув наотмашь по изящной кисти, смахивает чашку с тестом и противень на пол. – Засунь свои попытки задеть меня знаешь куда?! – рычит он. – Пошёл ты нахуй, уебок! Чу Ваньин стремительно бледнеет, его лицо почти сливается с рубашкой. Он медленно наклоняется за тем, чтобы собрать тесто с пола и донести до мусорного ведра в углу комнаты. Мо Жань готов поклясться, что белые руки мелко дрожат в такт с клокочущей в его сердце яростью, на одной из них ярко краснеет след от удара. Мо Жань разворачивается на пятках и уходит обратно в комнату, громко топая. Он не берёт с собой сладкое. *** Ши Мэй на прощание снова треплет его по голове, крепко обнимает. Он оставляет Мо Жаню пару суккулентов: «Пожалуйста, не поливай их слишком часто.» и обещание писать настоящие бумажные письма, потому что у него никогда не было претензий к почерку Мо Жаня. Тому, у кого были, Мо Жань за всё отомстит. Он улыбается Чу Ваньину во время следующих занятий, чтобы тот думал, что конфликт исчерпан. Он почти заставляет себя извиниться за печенье, но его тошнит при мысли о том, что придётся просить прощения под этим ледяным взглядом. Учитель и сам не заговаривает о вчерашнем инциденте. *** Мо Жань старается не заливать кактусы, хотя они иногда больно колются, но чего только не выдержишь ради любви. Он исправно пишет Ши Мэю примерно раз в неделю и регулярно получает ответы, хотя, кажется, они становятся короче со временем. Ши Мэй говорит о строгих преподавателях, сложных заданиях, большом количестве нового материала. Иногда он спрашивает про учителя Чу, и тогда Мо Жань игнорирует вопросы. Учитель Чу постоянен: холоден, бледен, полон теперь уже взаимной ненависти и презрения. Мо Жань не хочет говорить о нём, но улыбается учителю Чу особенно широкой улыбкой, когда в конце осени решает пробраться в его комнату и найти что-то компрометирующее. Личный дневник с планами по уничтожению жизни Мо Жаня? Трудовую книжку, которая позволит убедиться, что из университета его уволили по статье? Кто знает. Может быть, флешку с самыми страшными и грязными секретами страшного и грязного человека. Это не так трудно, как кажется: в комнату учителя Чу никогда не заходит горничная, а он сам отправляется на пробежку в одно и то же время вне зависимости от погоды. Мо Жань крадётся к нему утром, когда вся семья ещё спокойно спит, а учитель десять минут как покинул дом. В первую минуту Мо Жань думает, что Чу Ваньин окончательно сошёл с ума и теперь собирает бомбу: множество проводков, инструментов, гаек и болтиков занимают всё пространство комнаты, чертежи и схемы лежат на полу и столе, покрывают кровать. На кровати, впрочем, есть небольшой свободный участок, на котором можно было бы поместиться, свернувшись калачиком, но Мо Жаню кажется теперь, что Чу Ваньин, скорее, спит, уткнувшись лицом в провода. Он думает о том, чтобы немедленно позвать Сюэ Чжэнъюн и наконец взять учителя с поличным, но потом он решает, что у него достаточно времени, чтобы изучить это самостоятельно. Вручную начерченные схемы подписаны знакомо и аккуратно. Они изображают охранную сигнализацию. Несколько листов с пояснениями дают понять, что учитель собирает сигнализацию не просто с нуля, но и проектирует её самостоятельно. Мо Жань думает, что, возможно, он хочет вмонтировать её в свою комнату, и усмехается, потому что слишком поздно. И потому, что такая осторожность говорит о том, что здесь есть, что скрывать. При тщательном исследовании выясняется, что Чу Ваньин либо слишком хитёр, либо слишком невинен, но наверняка первое. В комнате нет даже самых простых журналов с обнажёнкой, на которые сам Мо Жань дрочил с двенадцати. На ноутбуке не стоит пароль, но на рабочем столе нет подозрительных папок, история поиска в браузере пестрит ссылками на научную литературу. По полкам – тетради с записями, словари, справочники, учебные пособия для инженеров. Под кроватью книги и карандаши, а в тубусах чертежи. Кажется, что учитель Чу уже не впервые конструирует что-то полезное и, судя по всему, довольно бюджетное. Не считая страшного беспорядка, который шокирует, но не обличает, Мо Жань ничего не находит. Если Мо Жань и активировал какую-то сигнальную хуйню при проникновении, то учитель Чу не даёт ему об этом узнать. Когда Мо Жань убеждается в том, что на Чу Ваньина в пределах дома ничего нет, он снова позволяет себе огрызаться и принимать удары проклятой линейкой за грубость. Ему шестнадцать, это время бунта, но Чу Ваньин всё ещё удивительно сильнее и быстрее, так что, когда Мо Жань однажды в ярости пытался перехватить чужое хрупкое запястье, он не только безнадежно опоздал с броском, но и получил вдвое больше ударов. Мо Жань злился до пены на губах и вымещал злость в ужесточившихся драках с Сюэ Мэном, которые теперь прекращал учитель. *** Когда Ши Мэй приезжает на зимние каникулы в феврале, Мо Жань и Сюэ Мэн устанавливают хрупкое негласное перемирие, потому что невозможно тратить время на драки, когда Ши Мэй улыбается рядом спустя полгода. Без драк они обходятся едва ли двенадцать часов, но и этого достаточно. Они вместе смотрят фильмы, играют в приставку Сюэ Мэна, бегают по двору. Мо Жань валит Ши Мэя в снег и дует ему в лицо. Юноша смеется, потому что он всё такой же легкий, изящный и беззлобный, каким Мо Жань его помнит, и кладёт Мо Жаню руку на голову, чтобы потрепать по волосам. Мо Жань почти готов расслабиться в эти дни, но чувствует, что волосы на загривке дыбом встают, когда поблизости появляется Чу Ваньин. Когда они едят вместе или учитель проходит мимо, или сидит на веранде с книгой, иногда поднимая взгляд на веселящихся подростков. Его глаза холодные и бесстрастные и, кажется, никто, кроме Мо Жаня не видит в нём угрозу. Мо Жань з л и т с я, потому что даже сейчас не может думать только о Ши Мэе, отвлекаясь на надменного еблана. Он больше не причинит вред тем, кто дорог Мо Жаню. Ши Мэй остается у них с ночевкой несколько раз, и тогда Мо Жань утаскивает его в свою комнату, чтобы говорить, говорить, говорить, а потом вспоминать об этом до самого лета. Мо Жань снова говорит много про кактусы и острую лапшу, и про то, как технично он ударил павлина в последней драке, и про их мерзкого учителя, у которого, кажется, запястья можно легко обхватить одной рукой, про то, что Мо Жань даже попытался сделать это, чтобы вырвать линейку, что у него ничего не вышло, что рука Чу Ваньина всё ещё тяжелая, что… Когда он смотрит на Ши Мэя, тот уже мирно спит, вымотанный многомесячной учебой, дорогой и радостью встречи. Мо Жань выходит из своей комнаты на кухню, но по дороге зачем-то сворачивает к комнате Чу Ваньина. Он медленно и тихо приоткрывает дверь и заглядывает внутрь. Едва ли что-то изменилось с тех пор, как он был здесь впервые. Может быть, только детали новые и новое изобретение. Комнату освещает луна, которая почему-то именно сегодня особенно яркая. Чу Ваньин не спит на полу, уткнувшись лицом в провода своей очередной сигнализации, бомбы и хуй его знает чего ещё, он свернулся калачиком на кровати, зябко прижимая ладони к груди. Если бы Мо Жаня решили пытать, он бы и под пытками не смог назвать причину, но он осторожно проходит внутрь, чтобы не пнуть ничего случайно. Он освобождает от чертежей аккуратно свёрнутое одеяло в изножье кровати и укрывает им спящего учителя. На следующее утро Чу Ваньин выглядит немного менее собранным, чем обычно, но ни о чём не спрашивает. Хотя Мо Жань не ручается, ему вообще слишком плевать, чтобы замечать перемены в чужом настроении, если что. Мо Жань проводит время с пользой, он много намекает Ши Мэю. В последний день он говорит: – Было бы здорово, если бы мы могли никогда не расставаться. Или: – Давай я тоже поступлю в столицу? Мы будем снимать квартиру вместе подальше от этого мудака и его павлина и заведём большого-большого пса, и я куплю нам парные кружки. Тебе нравятся парные кружки? Даже: – Знаешь, я мог бы готовить нам завтраки, обеды и ужины. Я на самом деле очень хорошо готовлю! А ты будешь печь печенье иногда, хорошо? Кстати, о печенье, может быть, ты мог бы… То есть, я не настаиваю, но я скучал по нему совсем немного меньше, чем по тебе. И солнечно улыбается. Ши Мэй выглядит удивленным, сбитым с толку, обескураженным и, может быть, совсем чуть-чуть – расстроенным. Он говорит: – Боюсь, моя девушка будет против парных кружек. Он говорит: – Я не умею печь, А-Жань. И добавляет как-то неуверенно: – Разве учитель не готовил печенье для тебя, пока меня не было? Глаза Мо Жаня округляются, становятся большими, как два лунных пряника. Всё больше и больше в процессе осознания. Он извиняется перед Ши Мэем и вылетает из дома. Во дворе он сталкивается с Сюэ Мэном и немедленно бросается в драку, прокричав что-то про его павлиний хвост и куриную жопу. Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть. Мо Жань никогда не ел еду, приготовленную руками своего врага, он бы сразу почуял, потому что от неё разило бы гнилью. Это был Ши Мэй, его добрый, милый и нежный Ши Мэй. Только кто-то вроде него может заботиться так искренне, как никогда не сможет эта надменная сука в белой рубашке. Его добрый, милый и нежный Ши Мэй, у которого есть девушка? Любимая девушка, верно? Он как будто понимает это только теперь, когда забивается под ствол яблони, чтобы перевести дух после драки, и чтобы никто не попадался ему на глаза. Он прижимается затылком к холодной коре и несколько раз размашисто бьётся о неё головой. Он так напуган и потерян, потому что Ши Мэй, Ши Мэй никогда не полюбит его, верно? Потому что блядский Чу Ваньин с его блядским печеньем выбивается из общей картины совершенно. Всё это страшно, как новость о поступлении, как горящий Весенний дом и первый пинок под рёбра. Мо Жань не плачет, потому что он большой мальчик. Это просто снег тает на щеках, когда он падает лицом в сугроб, хватая себя за плечи. На вокзале Мо Жань обещает хорошо следить за цветами, поменьше задирать Сюэ Мэна и быть мягче к учителю – всё, как в первый раз. Ши Мэй крепко обнимает его, а потом, вроде, тянется рукой к волосам, но в последний момент просто машет ладонью, прощаясь. Ши Мэй говорит, что в следующий раз приедет на каникулы вместе со своей девушкой. Что-то рвется внутри у Мо Жаня, он уверен, что это сердце. Теперь уж точно оно не выдержало потрясений, свалившихся на эту несчастную дурную голову. Чу Ваньин смотрит на него тем же холодным взглядом, каким смотрел всегда, но то, как он поднимает бровь… Мо Жань видел это и раньше, что лицо учителя – не совсем неподвижная маска, просто его мимика не такая живая. Чу Ваньин выглядит обеспокоенным, хотя куда вернее предположить, что это странное освещение вокзала. *** Вместо того, чтобы устроить драку по возвращению домой, Мо Жань влетел к себе в комнату, казалось бы, с намерением что-нибудь перевернуть, но внезапно упал на пол лицом вниз и начал отжиматься до изнеможения. Когда его руки мелко затряслись, он рухнул всем весом и пролежал так до следующего утра, не имея желания шевелиться. Иногда он скашивал глаза на подоконник с кактусами и думал о Ши Мэе, который наверняка смотрел бы на него с мягким осуждением, если бы мог видеть сейчас. Он думал о печенье, которое приносил Ши Мэй каждый раз, когда Мо Жань был расстроен из-за учителя. И о учителе, который был слишком высокомерным и подлым, чтобы сделать что-то хорошее для нелюбимого ученика. Всё это было ошибкой, чудовищной ошибкой, недоразумением, которое необходимо разрешить. На следующее утро Мо Жань не может использовать руки, поэтому встает, с огромным трудом напрягая ноющие ноги и пресс. Завтрак уже прошёл, до занятий есть время, так что учитель обнаруживается на веранде с очередной книгой на коленях. Мо Жань выходит в футболке и босиком, слегка пошатываясь и щуря воспаленные глаза. Его руки болтаются плетьми вдоль туловища, и он не уверен, что сможет управлять ими когда-нибудь. Он хрипит: – Учитель, – и наблюдает за тем, как Чу Ваньин медленно оборачивается на голос. – Учитель, кто на самом деле готовил для меня печенье? Чу Ваньин застывает на секунду и, кажется, немного бледнеет. Мо Жань не слишком сообразителен, после бессонных часов на полу, но почти уверен, что учитель в растерянности. После учитель поджимает губы: – Почему ты думаешь, – говорит он, – что я буду отвечать на вопросы, заданные подобным тоном, Мо Вейюй? Мо Жань вспоминает его, бледного и дрожащего, на темной кухне, с шоколадным тестом у ног. Он в бессильной злости подается вперёд, как загнанный в угол бешеный пёс, но Чу Ваньин никак на это не реагирует, даже не вздрагивает, и тогда Мо Жань опрометью бросается в дом. Он влетает в свою комнату, падает грудью на кровать и рыдает, рыдает так, как рыдал при первом отъезде Ши Мэя: отчаянно и горько. Капилляры лопаются, глаза страшно болят. Кажется, в какой-то момент усталость берёт своё и он засыпает, чтобы проснуться от стука в дверь. Он не знает который час, но успело стемнеть, а руки болят так же сильно, но теперь хотя бы двигаются. Он медленно встаёт и открывает. На пороге лежит разогревающая мазь для мышц и миска с крышкой. С трудом приподняв её, он видит пельмени, щедро посыпанные перцем. Когда в тарелку что-то капает прямо с кончика его носа, он понимает, что снова плачет, тихо поскуливая. Жизнь была несправедлива к нему, всегда больше отнимая, чем даря, но он старался справляться, быть лучше для Ши Мэя и их совместного общего будущего без всяких любимых девушек и даже воспоминаний о Чу Ваньине. Ему никогда не нужно было слишком много для счастья, но он умел за него бороться с тех пор, как наловчился разбивать чужие лица о пыльную дорогу. На следующее утро Мо Жань, во время охоты за компроматом выучивший распорядок дня Чу Ваньина до последней минуты, выходит на пробежку. *** Когда Мо Жаню было семь, он в своей детской простоте считал, что высшее благо – это когда теплая рука в волосах, а в тарелке – побольше горячих пельменей. Когда Мо Жаню стало семнадцать, он всё ещё так думал.