Последний рубеж

В этот день все шло не так с самого утра. Начиная с портключей, которые выдали им в недостаточном количестве, заканчивая главным аврором в их отряде, который решил, что эта операция настолько плевая, что все они могут разделиться. Он не стал слушать пререкания Малфоя, а сама Гермиона не сопротивлялась. Какой в этом толк, если приказ отдан? И не то чтобы она хотела находиться с Драко бок о бок на очередном задании. Грюм назначил Малфоя ей в напарники после двух неудачных Оглушающих, что равнялось бы двум проваленным операциям, будь она на поле боя одна. У Гермионы магическая татуировка на запястье и сила десятка взрослых бойцов. Орден не мог позволить себе потерять такого ценного солдата. Теперь же ему незачем всюду за ней таскаться и проверять каждое движение. Чернильная цифра на ее молочной коже гласит «пятьсот пять», и это значит, что она убила пятьдесят восемь человек. Нана была права: после десятка число уже не имеет такого большого значения. Гермиона крадется по пустому коридору маленького домика в пригороде Уилтшира. Здесь пустынно и тихо, будто люди покинули это место много лет назад. Ее выдает лишь скрип половиц и частое дыхание. Она сильнее сжимает палочку в руке, пытаясь убедить себя — это простое волнение, вовсе не страх. Она впервые одна на задании. Без Рона. Без Драко. Да, Малфой находится в этом же доме, где-то этажом выше, но она уже привыкла слышать его учащенное сердцебиение за своей спиной. Для нее все еще загадка, как же на самом деле происходит обращение. Как это выглядит для других? Для нее это всегда кусок засвеченной фотопленки. Наспех перемотанный отрывок из фильма. Она вроде бы наблюдает за этим со стороны, но все же участвует. Она не издает душераздирающих криков, не чувствует боли. Она будто все еще в своем теле, но с более усовершенствованными способностями. Ее глаза видят лучше, хоть и меняют фокус, а слух и обоняние становятся в десятки раз острее. А еще ей легче убивать. Только потом осознание все равно накатывает океанской волной, несоизмеримой с человеческим ростом, и она вспоминает крики жертв лисы, их мольбы о помощи и стоны. Возможно, Непростительное — не самый худший вариант. Такой странный вывод приходит к ней после пары месяцев в шкуре лисы. В шкуре убийцы. Потому что ты берешь на себя эту ответственность, осознанно лишаешь человека жизни. Видишь, как его зрачки закатываются, а в глазах меркнет свет. И ты несешь наказание. Она осознала это на собственном опыте, когда впервые из ее палочки вырвались зеленые искры в ту ночь возле притона. Твои руки немеют, а все существо оплетают мерзкие щупальца темной магии. Ты забираешь чужую жизнь, отдавая часть себя взамен. Лиса же действует иначе. Более хладнокровно, более инстинктивно. Ей плевать на крики и мольбы о помощи, ее не тошнит от вкуса крови или звука хрустящих позвонков. Все, чего хочет ее лиса, — быть ближе к Драко Малфою. Порой Гермионе кажется, что она готова убить любого, стереть с лица земли, лишь бы еще раз увидеть его улыбку или блеск в серых глазах. Ее это пугает. Правда. Потому что ему это не нужно. Он не возьмет ничего из того, что она может ему предложить. Ничего, что она уже отдала ему. Когда-то она читала, что ради любви совершаются подвиги и безумства. Ради любви люди идут на преступления и убийства. А еще, что люди не могут жить без кого-то, не могут дышать. В четырнадцать она считала все это высокопарной чушью. Да, Гермиона Грейнджер никогда не была романтиком, скорее реалистом. Никто ее этому не учил, она сама решила познавать мир через теорию, вчитываясь в десятки книг и отсеивая, по ее мнению, неважное. Ее лиса вовсе так не считает. Порой ей кажется, что это животное — самая настоящая королева драмы, настолько остро и болезненно она реагирует на любой выпад Малфоя. Драко ее избранный, но он ей не принадлежит, и лиса не может взять в толк почему. Она напрягает все органы чувств и вслушивается в малейший шорох. В этом доме нет ничего даже отдаленно похожего на то, о чем говорил Люпин. Не было патрульных у входа, не было охраны, ни одной живой души. Но они обязаны проверить дом на предмет ценных бумаг, в которых так нуждается командование Ордена. Вся обстановка давит. Операция выглядит как затишье перед бурей, сносящей все на своем пути. Гермиона не может объяснить, почему именно это определение приходит ей в данный момент в голову. Просто предчувствие. Они проникли через ограждение без малейших препятствий, проверили дом заклинанием — здесь никого нет. Пусто. Но почему тогда ей кажется, что это ловушка? Главный аврор не стал слушать ее, отдал приказ разделиться и закончить начатое. Посмотрел на нее так, как сама она смотрела на профессора Трелони когда-то давно, еще на третьем курсе. Будто Гермиона сумасшедшая и вот-вот впадет в транс, начиная предрекать им всем верную погибель. Она спорить не стала. Ее дело — проверить часть первого этажа и отыскать любые возможные зацепки. Все, что могли забыть здесь Пожиратели, в спешке покидая дом. Не было никаких сомнений, что они торопились: ящики письменных столов и бюро вывернуты наружу. Осколки от разбитых ваз и покалеченные медные подсвечники валяются то тут, то там. Здесь никого нет, повторяет про себя Гермиона каждый раз, когда слышит глухой стук или звук чьих-то шагов. Здесь только свои. Но внезапно в ноздри проникает инородный запах. Безумие. Жестокость. Она замирает, широко раскрывает глаза. Она чувствовала это когда-то, но никак не может вспомнить, где именно. Гермиона озирается по сторонам, выставляя перед собой палочку. «Кто здесь?» — хочет крикнуть она, но молчит, потому что горло сковывает спазм. Он такой сильный, что она едва может дышать. Гермиона прекрасно понимает, что сейчас это не лучшее решение, но все же закрывает глаза и зовет лису. Пожалуйста. Она вовсе не сомневается в своих боевых навыках, хотя стоило бы. Просто так ей спокойнее. Нос морщится и вздрагивает, когда неприятный запах становится все отчетливее, концентрированнее. Гермиона засовывает палочку за пояс джинсов, и приходит лиса. По сути, ничего не меняется. Все тот же пустой дом, тот же темный коридор, однако она может чувствовать, как шерсть на загривке встает дыбом, а уши выпрямляются, вздрагивая при каждом шорохе. Опасность. Она осматривается и принюхивается. Ничего не выдает здесь присутствия другого человека. Первый этаж пуст, но лиса не перестает паниковать. Такого раньше никогда не было. Она смотрит немигающим взглядом в пространство перед собой. В разуме Гермионы внезапно возникает диалог с Люпином. Три лисы убиты. Никто не знает, как они пропали. Никто не видел. И возможно, обращение становится ее фатальной ошибкой, потому что позади нее раздается голос. Каким-то образом незнакомец подкрадывается к ней на максимально близкое расстояние, оставаясь при этом незамеченным. — Я говорил, что найду тебя, — поет мужской голос. — Я так ждал… Лиса резко оборачивается и обнажает передние зубы. Все в ней говорит о готовности разорвать самозванца на мелкие кусочки, но она по-прежнему ничего не предпринимает. Просто смотрит на мужчину с острыми чертами лица, короткой щетиной и каштановыми волосами. Это Охотник. Перед глазами проносится ее первое превращение, первое задание в облике лисы, когда Гарри оповестил по радио весь волшебный мир о том, что все еще жив. Это он. Без сомнений, это тот самый человек из подворотни, который так странно подействовал на ее лису. — Не бойся, — говорит он. — Я буду ласковым. Человеческий разум Гермионы бьется в агонии, пытаясь достучаться до лисы, но та никак не реагирует. Охотник похож на заклинателя змей, дрессировщика львов, который одним движением руки может остановить дикого зверя, без страха войти в клетку к хищнику и без малейших сомнений повернуться к нему спиной. Лиса затихает под его взглядом, жалобно скулит, и ее уши прижимаются к голове. — Хорошая девочка, — напевает Охотник. — Такая хорошая девочка. Он выставляет руки перед собой и уверенно наступает. С каждым шагом все ближе и ближе. — Вот так, — говорит он и присаживается на одно колено. — Сейчас ты пойдешь со мной и будешь делать все, что я скажу. Гермионе кажется, что она тонет в мареве. Мир вокруг начинает вращаться, и она безразлично наблюдает, как Охотник кладет ладонь на морду лисы. Он нежен, и это хорошо. Он ведь обещал, что будет ласковым. Он не обманет ее, все будет в порядке. Лиса утыкается носом в лапы и покорно ложится перед ним. Доверчиво, открыто. Так, как не позволила бы себе ни перед кем другим. — Вы все такие, — мужской голос звучит будто издалека. — Жалкие суки. Несмотря на резкость его слов, ни один мускул в ее теле не сокращается. Ничего не откликается и не пытается хоть что-то предпринять. — Замечательно, — и это последнее, что слышит Гермиона, прежде чем ее пронзает острая боль. Лиса дергается и громко, протяжно скулит, когда под ребро входит острое лезвие ножа. На глазах выступают слезы, и она чувствует, как сильные руки подхватывают ее тело, заставляя рану раскрыться еще сильнее. — Ступефай, — за спиной Охотника возникает фигура Симуса. Лиса лежит на полу, безразлично наблюдая разворачивающуюся картину: Симус, по всей видимости, не хотел задеть ее. Он забыл, что лисы неуязвимы к магии, и его заклинание не срабатывает должным образом даже на Охотнике. Зеленый столб искр вырывается из палочки мужчины с острыми чертами лица и каштановыми волосами, и Симус падает навзничь. Гермиона не может думать. Не может сопереживать или принимать решения. Она лишь чувствует, как ее снова пытаются подхватить. Как что-то горячее и вязкое пачкает шерсть лисы. Перед глазами мелькают вспышки заклинаний, слышится топот еще одной пары ног, все плывет. Охотник выпускает из рук тело лисы и поднимается на ноги. Она следит лишь за носами его ботинок, которые постоянно перемещаются, будто он ведет бой с противником, лица которого не может видеть. Черный всполох дыма и хлопок. — Грейнджер, — знакомый голос зовет ее, пытается вырвать из забытья. — Блять, Грейнджер. С исчезновением Охотника туман понемногу рассеивается, зрение проясняется, но вслед за этим приходит боль. Острая и резкая. Такая, что лиса надрывно скулит. — Сейчас… я… — Драко садится на колени, его руки нависают над ее телом, как будто он хочет помочь, но не представляет, что нужно предпринять. — Забини, — кричит он. — Блейз, быстро сюда! Рана под ребрами кровоточит сильнее. Возможно, у нее проколото легкое, потому что из груди вырываются лишь хриплые вздохи. — Не отключайся, — говорит он. — Не… посмотри на меня. Малфой единственный, кто разговаривает с лисой как с разумным человеком. Почему-то Гермиона подмечает этот факт в самый неподходящий для наблюдений момент. Лиса сопит и прерывисто дышит. Она почти ничего не видит из-за скопившейся влаги в глазах. Гермиона никогда не думала, что лисы способны плакать. — Блейз, — зовет он. — Портключ, быстро. Драко берет морду лисы в свои руки, аккуратно проводит ладонью по шерсти, будто успокаивает. Внезапно к ее собственной боли примешивается чужая. Она не такая острая и почти незначительная, но для лисы очень важная. На его руке ссадина. Она кровоточит, и синяк на предплечье уже окрашивается в лиловый. — Тебе помогут, — повторяет он. — Сейчас… Каждое движение дается с трудом, но лиса делает рывок, который стоит ей титанических усилий, и утыкается мордой в его руку. Горячий шершавый язык проходится по ссадине снова и снова, зализывает рану. Малфой замирает. — Что ты… — тихо говорит он. — Не надо. Мне не больно. Лиса делает это, пока синяк на его предплечье не исчезает вовсе, пока кровь не смывается с его запястья, а раны не затягиваются. Насколько сильно нужно любить человека, чтобы нож под собственными ребрами не казался чем-то значительным по сравнению с ссадиной на его руке? Гермиона не знает ответа на этот вопрос. Ему это не нужно. Но лисе плевать. Ее боль уходит на задний план, потому что с ним все в порядке. Он будет жить, пусть синяк никогда не был смертельным ранением. Впервые Гермиона согласна с лисой. Очень легко идти на компромиссы и клясться, что так будет всегда, если вечность — всего лишь последние несколько минут, после которых ты погружаешься в темноту.

***

Симуса хоронят рано утром, через два дня после операции, когда она возвращается из госпиталя. Не было надобности ждать так долго, но Гарри настоял. Он был уверен, что Гермиона тоже захочет с ним проститься после произошедшего. Она отстраненно наблюдает, как Блейз, Драко и Гарри копают могилу. Они решили сделать это вручную, без помощи магии. Это своеобразная дань их старому другу Симусу Финнигану. Хулигану и известному любителю взрывов. Вечному троечнику, вечному заводиле. Гермиона опирается на ближайшее дерево. Рана под ребром все еще дает о себе знать. Точнее, не само ранение, а яд, который был на ноже Охотника. Сильный транквилизатор для животных — так сказала полная целительница в госпитале для сопротивления. Вам повезло, что не задеты жизненно важные органы, все время повторяла она. Только Гермиона знает, что этот ювелирно выверенный удар не был случайным совпадением. И огромная доза снотворного на кончике ножа также оказалась там не случайно. Мы находили их недалеко от штаб-квартир. Будто кто-то специально оставлял тела так, чтобы мы их заметили. Будто это послание. Симус лежит на мокрой от дождя траве. На посиневших губах больше нет улыбки, в глазах не горит огонь. Гермиона успела увидеть множество смертей и забрала не один десяток жизней сама, но впервые кто-то из Ордена погибает из-за нее. За нее. Не просто безликий член сопротивления — она не знает и половины имен всех бойцов. Ее друг и товарищ. Человек, которого она знала с самого детства, росла вместе с ним. Лес за конспиративным домом кажется отличным местом — по утрам здесь поют птицы, а солнце пробивается сквозь ветви деревьев и ласково пригревает траву. Это хороший выбор. Симус лежит на белой простыне. Он в той же одежде, что и в ночь смерти. На нем ни ссадин, ни царапин. Он практически не сражался тем вечером. Пожалел ее и умер сам. Симус выглядит так, будто просто уснул. Блейз и Гарри берут за разные концы простыни и аккуратно опускают тело в свежевыкопанную яму. Он хотел, чтобы его помнили. Лопаты работают слаженно, горсть за горстью скрывая из виду его лицо, руки. Ей жаль, что здесь нет Дина. Они всегда были очень дружны, даже война не смогла этого изменить. Но сейчас Дин Томас на задании в далекой Шотландии, а его лучший друг Симус Финниган лежит в земле. Последнее движение лопатой — и сверху образовывается небольшой холм. Им нельзя воздвигать памятники, сооружать ограды, даже ставить кресты — егеря могут наткнуться на могилу и начать рыскать в окрестностях. Тогда они непременно выйдут на этот дом. Несмотря на внушительное количество охранных чар, бойцы сопротивления выходят за территорию время от времени, и выследить их совсем несложно. Скоро пойдут дожди. Через месяц или полтора подуют ветра, так типичные для этой части Англии. Выпадет снег. Небольшой холм сравняется с землей, и никто никогда не узнает, что в этом самом месте покоится Симус Финниган, который пожертвовал собой, чтобы жила она. Если бы им было позволено поставить надгробный камень, она непременно бы написала: «Самому верному другу». Гермионе кажется, что это определение как нельзя кстати характеризует его. Всего три слова обо всем сразу. — Гермиона, — зовет Гарри. — Может… ты хочешь что-то сказать? Она поднимает глаза не сразу. Гарри явно озабочен тем, что происходит в ее голове. Ее заторможенностью. — Да, — кивает Гермиона. — Вы идите, я догоню. Блейз, Драко и Гарри переглядываются. Понятно, что они не хотят оставлять ее одну, но Гермиона настаивает. — Идите в дом, — говорит она. — Я скоро приду. Она не двигается с места, пока спины этих троих не исчезают из виду. Тяжело отталкивается от дерева и неуверенно бредет к небольшой земляной насыпи. — Привет, — тихо говорит Гермиона, потому что не знает, как начать. Она увидела тело Симуса, как только вернулась из госпиталя, но, конечно, не стала разговаривать с ним при мальчиках, будто умалишенная. А сказать нужно. Ей это необходимо. Гермиона присаживается на корточки, но не удерживает равновесие и шлепается назад. — Я такая неуклюжая, — качает головой она и грустно усмехается, как будто ждет, что Симус вот-вот ей ответит каким-то пустяковым замечанием или очередной шуткой, но он, естественно, молчит. И тут понимание приходит окончательно, а боль сковывает горло. — Прости меня, Симус, — всхлипывает Гермиона. — Прости меня. Она проводит рукой по земле и сжимает горсть в кулак. Гермиона просто наблюдает, как крупицы просачиваются сквозь ее пальцы, пока не остается ничего. Гермиона достает из кармана потертую монету. Она провела в поисках целое утро, желала найти что-то значимое для них обоих. Что-то, что связывало их. Оказалось, что у нее осталось ничтожно мало напоминаний о человеке, который умер за нее. Гермиона взмахивает палочкой, и на тыльной стороне монеты, которую они использовали для связи в Отряде Дамблдора, появляется аккуратная надпись: «Самому верному другу, Симусу Финнигану». Она делает небольшую ямку, бережно опускает ее туда и ровняет холм со всех сторон. Так, чтобы никто не заметил подлога и не смог найти это посвящение. Гермиона знает, что вряд ли ей еще раз удастся навестить его: совсем скоро их переведут в другую штаб-квартиру. А если она и вернется сюда вновь, наверняка не найдет это самое место. — Прощай, Симус, — шепчет она. — Спасибо тебе за все. И пусть его имя не укажут в учебниках по истории, а профессор Бинс вряд ли будет рассказывать о его храбрости первогодкам. На этой земле есть как минимум один человек, который не забудет о нем. Никогда, пока она жива.

***

What is love — Jaymes Young

Гермиона шипит и зажмуривается, когда бинт с трудом отходит от раны, отрывая небольшой кусок запекшейся крови. Повязку нужно менять каждый день. Порез прямо под грудью, с правой стороны. Бинт сковывает движения, а бок все еще ноет, поэтому она не может надеть даже бюстгальтер — только свободная толстовка или что-то, что едва соприкасается с кожей. Она изгибается, и края раны чуть расходятся, причиняя новую боль. Просить об этом Гарри было бы слишком неловко, и в доме нет ни одной девушки, с которой она была бы настолько хорошо знакома. Панси не в счет. Гермиона разматывает бинт и тянется к настойке бадьяна. Целительница сказала, что тот нож не был обычным. Она уже проходила это с клинком Беллатрисы, поэтому знает, что в ближайшую неделю ей будет непросто. Она стискивает зубы, когда несколько капель попадают прямо на поврежденную плоть. Боль пульсирует в висках. Режет глаза. Это не совсем правильно — делать перевязку самой. Рана должна находиться в покое после обработки, а своими движениями она вызывает лишь новые спазмы. Лечение может затянуться. Она опускает руки на колени. На ней только джинсы, и Гермиона терпеливо ждет, пока бадьян начнет действовать, чтобы она снова могла наложить бинт и одеться. На чердаке, который она облюбовала не так давно, постоянный сквозняк, дует из всех щелей. От этого кожу неприятно холодит, и мельчайшие волоски на теле встают дыбом. Гермиона постоянно думает, что произошло бы, не вмешайся Симус и Драко. Куда бы она попала? Где бы оказалась? Рядом с Охотником лиса чувствовала себя будто под действием наркотика. Она никогда не изучала этот аспект жизни оборотней. Нужно составить отчет для Люпина и предупредить остальных. Возможно, им удастся разузнать что-то об этом мужчине и о том, что так сильно действует на японских лис. Идти в колонию не имеет смысла: Нана четко дала понять, что это был первый и последний раз, когда она помогала волшебникам. Теперь со всеми проблемами они должны разбираться сами. Она смотрит на старые настенные часы. Еще пара минут, и можно приступать. Мускул на щеке дергается от предчувствия. Это будет совсем непросто. После транквилизаторов, в которых щедро смочили нож, она постоянно ощущает сонливость. Целительница сказала, что это продлится еще некоторое время, пока яд полностью не выйдет из ее организма. Возможно, пару дней. — Грейнджер? — голос звучит так близко и внезапно, что она не успевает ничего предпринять. — Ты здесь? Малфой входит в комнату без стука, и это его обращение — единственное предупреждение. Он замирает на пороге, уставившись на ее обнаженную грудь. Моргает один раз, затем еще и еще. — Прости, я… — он по-джентльменски отворачивается, пока Гермиона пытается прикрыться своей толстовкой, неряшливо валяющейся на полу. — Извини. — Ничего страшного, — она прижимает вещь к себе, потому что не может одеться из-за все еще действующей настойки. — Я пыталась сделать перевязку. Все в порядке. Она слышит, как он сглатывает, и боковым зрением наблюдает за движением его горла. Драко опускает глаза в пол, как будто не уверен, нужно ли ему посмотреть на нее или просто уйти. Кончики ее ушей краснеют. — Все нормально, — повторяет она. Драко медленно поворачивается, и его движения выглядят заторможенными. — Ты что-то хотел? Он хмурится. — Почему ты делаешь это сама? — он кивает на бинт, а после на ее ребра с правой стороны. — Поттер не может помочь? — Это не совсем удобно, — озвучивает свои недавние мысли Гермиона. — Я могу это сделать, никаких проблем… — Проблемы есть, — обрывает ее Драко. Его тон звучит непривычно серьезно, когда он делает шаг в ее сторону. — Ты ведь умная, Грейнджер. Прекрасно знаешь, что такое ранение нельзя перебинтовывать самостоятельно, иначе рана не закроется. Гермиона чувствует себя маленьким ребенком, которого поймали на лжи. И все-то он знает. — Сколько времени прошло? — он присаживается на корточки перед ее стулом, чем вводит Гермиону в искреннее замешательство. Берет с тумбочки эластичный бинт. — Четыре минуты, — механически отвечает Гермиона, все еще прижимая толстовку к груди. Она могла бы соврать, что прошло всего две. Тогда Драко наверняка бы просто кивнул, сказал то, что собирался, когда шел сюда, и вышел бы за дверь. Он всегда так делал. Их диалоги изо дня в день — вынужденная мера, неприятная, кажется, им обоим. Но Гермиона растерялась. И теперь выходит, что рану пора перебинтовывать, пока бадьян совсем не испарился с ее кожи, а этого никак нельзя допустить. — Ты… — начинает он и поднимает глаза. Гермиона уверена, что ее лицо уже давно пунцовое, когда встречается с ним взглядом. — Ты можешь просто приподнять ее? — он кивает головой на ее безразмерную толстовку. Все в ней кричит о том, чтобы она продолжала упорствовать, чтобы выставила его за дверь и сделала все сама, но Гермиона так устала. Боль от ранения все не утихает. Она пульсирует, отдается тупыми спазмами под ребрами, а если Гермиона попытается повернуться, что будет неизбежно, когда она начнет накладывать бинт, то ее пронзит новая вспышка, еще более сильная. Она сжимает губы в тонкую линию, задирает кофту, обнажая живот и некрасивый лиловый синяк, который достался ей вместе с внутренним кровоизлиянием. Драко берет в руки бинт. Медлит еще какое-то время, но после прикладывает его к ране, отчего Гермиона издает слабый писк. Он замирает. — Все в порядке, — продолжает повторять она. Кажется, это единственная фраза в десятках разных вариаций, которую она произносила с момента его прихода сюда. Он едва заметно кивает и начинает движение. Подушечки пальцев левой руки аккуратно придерживают повязку возле раны, и ему приходится приблизиться, чтобы сделать первый оборот вокруг ее ребер. Гермиона чувствует его теплое дыхание на своем животе. Мышцы судорожно сокращаются. — Почему ты не сказала мне? — спрашивает он, не поднимая глаз. Костяшки пальцев задевают нежную кожу под грудью. Сперва она думает, что Малфой имеет в виду обработку раны, и не понимает, почему он удивлен тем, что она не обратилась к нему. Но сквозь толстый панцирь его самоконтроля пробивается едва заметная эмоция — злость. И она догадывается, что он говорит о Люпине и той информации, что она узнала от него. Гарри сказал, что в ночь ее ранения Ремус устроил здесь настоящий разнос. — Ты действительно не понимаешь? — спрашивает она, прищурившись. Хочет продолжить свою тираду, но тут же замолкает и давится воздухом, когда Драко поправляет съехавший бинт на ребрах, случайно касаясь нижней части груди. — Я… — он делает вид, что сосредоточен на своей работе, но Гермиона буквально может слышать, как в его голове идет сложный мыслительный процесс. — Я не должен был этого говорить. «Это что, извинения?» — хочется съязвить ей. Но, конечно же, она этого не произносит. Для Гермионы слишком важно это хрупкое перемирие между ними. — Что ж, — подытоживает она, — а я должна была сказать, но не сказала. Они замолкают на какое-то время, но она замечает в уголках его губ намек на улыбку, и начинает улыбаться в ответ от совершенного идиотизма сложившейся ситуации. — Мы напарники, Грейнджер, — говорит он спустя несколько мгновений, которые кажутся ей вечностью, потому что его руки все еще кружат вокруг ее тела, а губы так близко к ее коже, как не были никогда раньше. — Хочешь ты этого или нет. Мы не можем скрывать друг от друга такую важную информацию и надеяться остаться в живых. Она закусывает губу. Наблюдает за тем, как он сосредоточенно завязывает узел на бинте, а его пальцы ловко справляются с концами повязки. Он аккуратно расправляет его и опускает руки себе на колени. Драко по-прежнему сидит на корточках перед ней и даже не пытается сделать ситуацию чуть менее смущающей. — В ночь нападения… — неуверенно начинает он. Его горло дергается, а брови хмурятся, будто он хочет отговорить себя от вопроса, после ответа на который ничего уже не будет прежним. Гермиона знает, что он имеет в виду странный выпад ее лисы, которая перед верной смертью решила залечить его безобидный синяк. — Мы напарники, — возвращает Гермиона его же фразу, прежде чем он сможет продолжить. Прежде чем этот диалог заведет ее в темные воды, откуда она больше не сможет найти выхода. Дело не в тебе… Я все понимаю, но… Не нужно этого делать… Или вот так: ты себя видела, Грейнджер? Неужели ты… Десятки вариантов его отказов и оправданий проносятся калейдоскопом в ее голове за считанные секунды. — Лиса знает это, поэтому заботится о тебе, — Гермиона горда сама за себя, потому что ее голос почти не дрожит, а в тоне нет и намека на вопиющий обман. Кажется, действие транквилизатора смогло усыпить не только ее тело на какое-то время, но и лису в ее сознании. Сейчас ее как никогда радует этот факт, потому что никто не мешает ей нагло врать. Малфой не выглядит убежденным ее оправданием. — Попробуй еще раз, — глухо отзывается он. Гермиона закрывает глаза. Она думает о лжи и секретах. Думает о том, как было бы здорово никогда ничего не утаивать. Ты говоришь правду прямо в глаза и получаешь такой же правдивый ответ. Это причиняло бы много боли, доставляло бы уйму проблем, зато ты всегда мог бы быть уверен в том, что не будет никаких подводных камней, второго дна. Она глубоко вдыхает. Сжимает руку в кулак, потому что та едва не подрагивает от желания прикоснуться. Его серые глаза смотрят выжидающе. Как будто Гермиона должна — просто обязана — выложить сейчас перед ним свою самую сокровенную тайну. Но она молчит. Вместо этого ее ладонь несмело поднимается к его щеке, и костяшки пальцев впервые дотрагивается до острых скул. Гермиона ожидает, что он вот-вот взорвется, отбросит ее ладонь и устроит скандал. Потребует, чтобы ее грязные руки никогда не касались его прекрасного лица, но этого не происходит. Она наклоняется вперед, пытается ни звуками, ни выражением лица не выдать, какую боль ей причиняет каждое движение. Драко ничего не предпринимает, кажется, он абсолютно поглощен наблюдением за ее губами, которые становятся все ближе к нему с каждым мгновением. В самый последний момент она закрывает глаза и делает отчаянный прыжок веры. Его губы обветренные и сухие, но Гермиона не может вспомнить, когда чувствовала себя лучше, чем сейчас. Проходит несколько мгновений, но Драко не отвечает на ее поцелуй, и Гермиона начинает паниковать. Не по-девчачьи глупо, а всерьез. Вся ее бравада о храбрости, гриффиндорской смелости и независимости от его мнения рассыпается под ее ногами, утекает сквозь пальцы. — Прости, я… — она распахивает глаза и спешно отстраняется. Вскакивает с места. — Я не так тебя поняла, очевидно… Глупые оправдания одно за другим срываются с ее языка. Она чувствует себя конченой идиоткой, которая не знает элементарных вещей и правил этикета — ни за что в жизни нельзя целовать человека, которому ты безразлична. Она часто моргает, не знает, куда деть взгляд, и все еще прижимает толстовку к своей груди. Гермиона может обращаться в лису, может убивать, может злить, умничать и парировать, но все это не отменяет того факта, что она обычная девчонка, безнадежно влюбленная в одного заносчивого сноба. Он поднимается с пола. Гермиона все продолжает метаться на месте, пока его ладони не обхватывают ее лицо. Она замирает и переводит взгляд на Драко, который выглядит бледнее обычного. Он шумно выдыхает, и почему-то этот звук напоминает ей безоговорочное поражение. Его губы все такие же жесткие и обветренные, как и пару мгновений назад, но сейчас они чувствуются на ее собственных совершенно иначе, потому что она больше не сомневается. Его большой палец едва заметно поглаживает ее щеку, а вторая ладонь аккуратно придерживает шею. Она представляла этот момент в своей голове сотни раз, но никогда не думала, что он будет таким удивительным и таким трепетным. Пальцы слабеют, и толстовка, которую она все это время прижимала к груди, падает на пол. Гермиона тянется к нему, встает на носочки и позволяет себе разомкнуть губы. Его тихий выдох, когда их языки встречаются, она будет прокручивать в голове каждую ночь ближайший десяток лет. Ей никогда не удастся это забыть. — Драко? Где ты, Мерлин бы тебя побрал? — громкий недовольный выкрик Блейза и тяжелые шаги на лестнице заставляют ее застыть. Драко отстраняется лишь через несколько мгновений. Они тяжело дышат и молчат, пока он не нагибается, чтобы поднять ее толстовку. Гермиона не знает, что сказать. Она просто наблюдает, как Малфой выворачивает кофту и нетерпеливо изгибает бровь, намекая, что ей нужно поднять руки. Он помогает ей одеться, перед этим придирчиво осмотрев проделанную работу с бинтом. Драко отступает на шаг назад, и Гермиона чувствует удушливую волну смущения. — Я не сплю по ночам, — неожиданно даже для себя выпаливает она. Малфой выглядит заинтригованным, а еще ей кажется, что он еле сдерживает улыбку. Гермиона шипит и мысленно ругает себя на все лады. — Я… обычно я просто пью кофе или… Мы могли бы попрактиковаться в стрельбе. Она выдавливает из себя вымученную улыбку, уже жалея, что вообще открыла рот. Потому что все это выглядит так, будто она навязывается. Их поцелуй вовсе ничего не значит. Она может с легкостью назвать с десяток людей в Ордене, которые спят друг с другом без обязательств. И это при том, что она никогда даже не пыталась собирать сплетни. Но эта важная информация приходит ей в голову, когда становится уже слишком поздно. — Если ты хочешь, я имею в виду… — оправдывается она, потому что Драко все еще молчит. — Неважно. Похоже, уже ничего не сможет стереть с его лица эту самодовольную ухмылку, и Гермиона злится до тех пор, пока он не подходит к ней вплотную. — Отдыхай, Грейнджер, — он улыбается, заправляет прядь волос ей за ухо, а его теплые губы легко касаются ее лба.