Последний рубеж

Гермиона смотрит немигающим взглядом в одну точку, а в ее руке зажата газетная вырезка, на которой значится дата: «двадцать пятое августа». С тех пор как их перевели в другое убежище, она практически перестала выходить из комнаты. Новый дом просторнее и лучше, а после смерти Джины лисы наложили десятки охранных чар. Хотя порой ей кажется, что запах жженой резины просачивается внутрь, а звуки уличных погромов слышны даже на заднем дворе. Изо дня в день она делает одно и то же. Простые механические действия, позволяющие ей думать, что она все еще в норме, но это вовсе не так. Элиса говорит, что Гермиона стала похожа на ходячий скелет — кожа да кости. Возможно, так оно есть. Она старается не смотреть на себя в зеркало и не разглядывать слишком долго, пока купается. Грейнджер в курсе, что выглядит паршиво. Днем все идет своим чередом: душ, кофе — не потому что хочется, а потому что так нужно, потому что это нормально, утренняя газета. Прошло полторы недели с тех пор, как Нотт-старший пришел к власти. На десять дней в магическом мире установился режим тишины. Волшебники Лондона будто замерли в ожидании решений нового руководства. Ничего полезного, кроме глупых статей о светских мероприятиях у высокопоставленных Пожирателей. Сейчас полдень, а небо такое хмурое, будто вот-вот наступят сумерки. Гермиона прижимает ладонь к шраму под грудью — в дождливую погоду он всегда начинает ныть, напоминая о себе. Мыслями она переносится в тот день, когда получила этот самый шрам. Пустой темный коридор. Вкрадчивый голос Охотника. Удар ножа. Его руки. Грейнджер фыркает в голос. Ей так противно от себя самой, что даже смешно. Каждая мысль, каждое воспоминание в итоге приводит ее к Малфою. Как тонкая нить, за которую ты тянешь, раскручивая огромный клубок. И если немного подумать, в конечном счете каждая дорога приводит к нему. Теперь Гермиона понимает, как сильно в сущности она его ненавидит. Как человек, потерявший зрение, ненавидит солнечный свет. Ведь он стал олицетворением всех ее неудач. Всего, чего ей так и не удалось добиться. Ее стремление быть первой, учиться, занять свое место все эти годы успешно вытесняло юношескую влюбленность, а теперь она не может прочесть даже нескольких страниц. Когда пришла лиса, все пошло под откос. Из-за недосыпа она не может сосредоточиться. Книги перестали приносить ей радость, и прежние искорки в ее глазах погасли. Она не слепая и замечает, как смотрят на нее другие женщины. С недоумением или даже жалостью. Слышит их редкие перешептывания в те моменты, когда она появляется в общей комнате. С ней точно что-то не так, говорят они. Она совсем чокнулась. Она чувствует себя никчемной и слабой больше, чем когда-либо. Хуже, чем в те месяцы, когда у нее вовсе не было друзей и все считали ее белой вороной. Маленькой надоедливой зазнайкой, недостойной даже находиться в стенах Хогвартса. Гермиона думает, что лиса подчинила ее собственной воле, потому что привязанность ее растет с каждым днем, с каждой секундой. Она старается зацикливаться на самом плохом. На всех тех моментах, когда он был с ней груб, когда высмеивал или отталкивал, и тогда становится немного легче. Проще поверить в то, что она его презирает, потому что сказать правду даже самой себе намного труднее — она действительно его любит. Днем она хоть как-то справляется, но ночью — ночью все иначе. Когда в доме гаснет свет, Гермионе кажется, что щупальца страха, одиночества и тоски подбираются к ней со всех сторон. Обычно она возвращается лишь под утро, когда первые лучи солнца уже освещают горизонт. Операции выматывают до предела. Ты гонишься за кем-то, настигаешь, убиваешь, и так по кругу бессчетное количество раз. Конечно, ей не удается уснуть после, но утренняя рутина выгоняет из головы лишние мысли. Есть в этом что-то успокаивающее — поочередно намыливать каждый палец, каждый дюйм кожи. Завороженно наблюдать, как розоватая пена исчезает в водостоке. Оказывается, не так-то просто смыть с себя запекшуюся кровь нескольких человек. Но есть редкие ночи, когда она бездельничает, и тогда становится совсем туго. Она зажигает все ночники в комнате, лишь бы не оставаться с этой темнотой один на один, потому что ночью все кажется особенно сложным. Безответные чувства, неудачи в делах, ссоры с друзьями. Гермиона никогда не думала, что будет стремиться совершить убийство, чтобы хотя бы на миг обрести долгожданный покой. Теперь она с готовностью вызывается на каждую зачистку. Убивать стало слишком просто, и, если в конечном счете это приведет их к победе, она сможет избавиться от своей зависимости, сможет начать сначала, хоть в последнее время сомневается в этом все чаще. С каждым днем пустота внутри все разрастается, не оставляя ничего, но она принадлежит Гермионе, а боль — все, что у нее осталось, и она держится за это чувство как за спасительную соломинку.

***

Поли суетится на кухне, бесконечно приговаривая себе под нос. Сегодня Орден прислал провизию, и у них будет что-то получше пакетированного супа, хотя сама Гермиона уже давно потеряла всякий интерес к еде. — Это никуда не годится, — ворчит Поли. — Просто какой-то мусор. Она подносит банку дешевого магловского джема прямо к своему носу, смотрит на него с презрением, будто тот нанес ей личное оскорбление. Поли пятьдесят четыре. Своими повадками и причитанием эта женщина напоминает Гермионе Молли Уизли. От этого на душе тепло и ужасно паршиво одновременно. Тепло, потому что это заставляет ее вспомнить лучшие месяцы жизни. Летние каникулы или рождественские праздники, которые она проводила в компании Гарри и шумных Уизли в разваливающейся на части, но такой родной Норе. Паршиво, потому что Нора давно сгорела дотла, а от Молли Уизли осталась лишь бледная тень сильной своенравной женщины. После смерти Фреда все пошло наперекосяк. — Через полчаса будет готово! — торжественно произносит Поли, отправляя в духовку пирог. Она и Поли вовсе не подруги. Гермиона даже не может вспомнить, обменялись ли они хотя бы парой фраз за все это время. Но сейчас лицо Поли сияет, как будто не было этих долгих месяцев войны. Готовка сделала ее чрезвычайно разговорчивой. Джейн влетает на кухню. Ее движения резкие и отрывистые, как и всегда. — Меня не будет до вечера, — говорит она ледяным тоном, внимательно сканируя помещение, как будто ищет подвох. — Командование вызывает. До моего прихода ничего не предпринимать. Пойдем на зачистку, когда я вернусь, — не дождавшись ответа, Джейн уходит прочь, хлопнув дверью. В лице Поли что-то неуловимо меняется. Женщина будто вспоминает, кто она и где находится. Она вытирает мучные руки о фартук, откидывает прядь волос с усталого лица и тяжело садится на соседний стул. Гермионе все это кажется странным и каким-то сюрреалистичным. Лиса, которая каждый вечер убивает людей, хлопочет сейчас на кухне, расстраиваясь из-за качества джема. — Чем ты хочешь заняться, когда война закончится? — внезапно спрашивает Поли. Гермиону этот вопрос застает врасплох, но виду она не подает. По крайней мере, пытается. Только безразлично пожимает плечами. Поли цокает и качает головой, как будто Грейнджер ее чем-то расстроила. — Я бы открыла маленькое кафе, — начинает Поли, так и не дождавшись ответа. — Знаешь, такое, чтобы все светлое и обои в цветочек, — она крутит руками в воздухе, изображая узоры на воображаемых обоях, и Гермиона видит, как озаряется ее лицо. — И чтоб обязательно живая музыка. Скрипка там или пианино. Я очень это уважаю. Я бы пекла свои пирожки, и все были бы в настоящем восторге, — она подтверждает свои слова ударом кулака по столу. — Вот чего я действительно хочу, Гермиона. Грейнджер слабо улыбается, а Поли смотрит на нее так, будто ждет взаимной откровенности. Гермиона говорить об этом не хочет. Все, что по ту сторону войны, вообще кажется ей туманным. Но неловкое молчание затягивается, поэтому она с неохотой отвечает. — Я хотела поехать на стажировку в Америку. Ну или устроиться на работу в Министерство. Сама того не понимания, Гермиона говорит в прошедшем времени. Потому что все это далеко. Было так давно, что уже и не вспомнить. Теперь ее желания простые и приземленные: выжить после очередной зачистки, не сойти с ума, зажать рот ладонями посильнее, чтобы не кричать в голос, когда тоска становится такой сильной, что невозможно терпеть. — Так, ерунда, — невесело усмехается она. — Ничего интересного. В лице Поли проскальзывает подозрение. — Ты не веришь. — Не вопрос, а утверждение. — Не веришь, что у тебя будет будущее. Гермиона давится воздухом. Она не ожидала такой наглой прямолинейности. Здесь не принято говорить о подобном, лезть кому-то в душу. Это все очень неправильно. — Ты еще слишком молода для таких мыслей, Гермиона, — говорит Поли. — Нельзя жить без надежды. Глаза щиплет от подступающих слез, и Гермиона яростно вонзает ногти в мягкую кожу ладоней. Забота Поли и этот разговор выбивают почву из-под ног. Всего лишь пара фраз, добрый совет от умудренной опытом женщины. Но Гермиона не помнит, чтобы кто-то вот так разговаривал с ней — действительно разговаривал — в последнее время. Хотел понять, что у нее внутри, что она чувствует. Что переживает, когда пытается помочь всем и каждому. Когда в конечном счете ее помощь оборачивается провалом. Когда она спасает одного, теряя другого. Иногда ей кажется, что в действительности никого спасти нельзя и в итоге она потеряет всех, в том числе и саму себя. На груди у Поли висит кулон. Ничего ценного — просто побрякушка с дешевой позолотой. Но она его никогда не снимает, он ей и вправду дорог. На потускневшем от времени сердце неумело выгравирована надпись: «Навеки твой, Оливер». И за этой надписью целая история. Похоже, их любовь была очень сильной. Такой, что даже спустя столько лет Поли не снимает кулон. Кем бы ни был этот Оливер, Гермиона уверена — в жизни Поли было то, что стоит вспоминать. То, чем можно дорожить, за что хочется бороться. Наверное, поэтому она сражается так отчаянно каждый раз. Но проблема в том, что у Гермионы никогда ничего такого не было. Все, что она знает, — это разочарование. Ее любовь невзаимна, а чувства подняли бы на смех при первой возможности. Их бы растоптали, ни на секунду не задумываясь, с кривой ухмылкой на губах. А еще у нее есть ненависть к себе и бесконечное, тянущее чувство в груди, которое мешает дышать. Конечно, у нее есть дружба. Есть люди, ради которых она готова на все и которые — она уверена — ответят ей тем же. Есть Гарри, Рон, целая семья Уизли. Да, дружба очень ценна, у многих нет и этого. Но почему тогда ей кажется, что у нее нет никаких ориентиров и совсем не осталось точек опоры? — Я в норме, — вслух Гермиона говорит только это. — У меня все в порядке. Поли смотрит на нее как на безнадежно больного пациента, но не спорит, и за это Грейнджер ей безумно благодарна. — Знаешь, — начинает она заговорщически, — Джейн обычно отсутствует пару часов в середине дня. Ты всегда можешь проверить, дернув ручку кабинета, — Поли сейчас — сама невинность. — Здесь рядом есть небольшое магловское кафе с отличным кофе. Как жаль, что нам совсем нельзя покидать убежище, — хитро подмигивает она, поднимаясь с места.

***

«Улицы Карлайла в огне. Полиция ведет ожесточенные бои с протестующими возле кафедрального собора, перекрыта трасса А7. Таким образом, Карлайл оказался практически полностью отрезан от Шотландии, а именно от Эдинбурга». Старенький телевизор вещает с помехами, а гул голосов в небольшой кофейне мешает расслышать суть, но Гермиона упорно пытается разобрать слова ведущей новостей местного телевидения. Она глубже прячется в капюшон толстовки, чтобы маглы не разглядели пары лисьих ушей, красующихся на ее голове. — Добавлю тебе сироп, детка? — Грейнджер не сразу понимает, что обращаются к ней. Парень за стойкой с сальными темными волосами выглядит неопрятно, но в общем он дружелюбен, и этого ей вполне достаточно. Если не считать этого идиотского обращения «детка». — Спасибо, не надо, — сухо отвечает Гермиона. Парень прыскает в кулак. Похоже, он не может держать свои мысли при себе дольше нескольких секунд. — Ты уверена, что знаешь, что именно заказала? — спрашивает он, облокотившись на стойку. Грейнджер поджимает губы. Как бы ей ни хотелось нагрубить, этого делать не стоит. — Да, абсолютно, — она надеется, что ее скупые ответы отобьют у парня всякое желание к дальнейшим разговорам. Но, похоже, она его недооценивает. — Тройной американо-о, — протягивает он с сомнением. Будто никто и никогда не заказывал здесь крепкий кофе. — Знаешь, я лучше сделаю тебе на свой вкус, детка, чтобы… — Тшш, — громко шикает Гермиона, подняв палец вверх. Бармен замолкает скорее от шока, чем из вежливости. — Прибавьте звук, — требует она. — Пожалуйста, — добавляет чуть спокойнее, чтобы не показаться чокнутой. Хотя не то чтобы ее это очень сильно волновало. Парень вальяжно берет пульт, очень медленно высматривает кнопку увеличения громкости. Гермиона изо всех сил держит себя в руках, чтобы не прикрикнуть на этого недотепу, когда на экране появляются белые пятна с кроваво красными каплями. «Группа людей в масках японских лис ворвалась на территорию предприятия в промышленной части Карлайла. Как сообщают надежные источники, это экстремисты, ранее участвовавшие в захвате Музея естествознания, а также причастные к нескольким террористическим актам на территории Великобритании». Гермиона отшатывается назад, прикрывая рот рукой. — Эй, ты чего, — изумленно спрашивает бармен. — Не бойся, сюда эти отморозки не сунутся, — он нагибается за стойку, бросая многозначительный взгляд. — Вот, — паренек достает деревянную биту. Вертит ей перед лицом Гермионы, хвастаясь своим оружием. — Если что, я смогу за себя постоять. Ты можешь переждать здесь. — Что за бред, — вырывается у Гермионы. Парень выглядит оскорбленным, но она даже не смотрит на него. Все ее внимание занимает ролик по местному телевидению. Каким-то образом в кадр съемочной группы попали бойцы Ордена. Она не может разглядеть лиц из-за масок, но замечает в гуще людей всполох светлых волос. — Ты не знала? — вновь встревает парень. — Эти ублюдки орудуют по всей Великобритании уже несколько месяцев. Говорят, что они похищают людей для каких-то жутких опытов. Ебаные психопаты. Гермиона чувствует, что не может дышать. По телевизору раз за разом прокручивается один и тот же кадр: толпа людей в масках входит на территорию полуразрушенного завода, а после запись камеры наблюдения обрывается. «Именно эта группа экстремистов начала устраивать волнения в Великобритании несколько месяцев назад. Они причастны к смертям и исчезновениям десятков людей». — Говорят, они похищают детей и потрошат их на органы, — говорит парень, а его глаза горят странным блеском. — Настоящая жуть. «Нет сомнений, что в нашей стране началась полномасштабная гражданская война. Вся мощь вооруженных сил Великобритании брошена на поимку особо опасных преступников». Гермиона хватает воздух ртом. — Тройной американо, — цедит она сквозь зубы. — А еще… — Чертов тройной американо! — выкрикивает она, ударяя ладонью о барную стойку. Бармен округляет глаза. — Я тороплюсь, — поспешно добавляет она. Гермиона выгребает из кармана мелочь. Трясущими пальцами отсчитывает пени. — Сдачи не надо, — она хватает свой кофе. — Эй! — окрикивает ее паренек. — Здесь же не хватает! Но она пропускает это мимо ушей, вылетая за дверь.

***

У нее появилась отвратительная привычка грызть ногти. Ее мама была бы в настоящем ужасе, узнай она этот постыдный факт. Каждое утро Гермионы теперь начинается одинаково. Она принимает душ, спускается вниз, вслушиваясь в редкие разговоры и сплетни лис из ее отряда. Ничего интересного, и, в сущности, ее это совсем не волнует. Она ждет. Ждет момента, когда петли на двери кабинета Джейн скрипнут и ключ в замочной скважине сделает два оборота. С этого момента у нее есть час, может быть, полтора. Гермиона поднимается в свою комнату, кивнув остальным, а после натягивает капюшон на голову и вылезает на улицу через окно. Ее отсутствия никто особенно не замечает. Все привыкли к Гермионе Грейнджер — странной девочке в самой дальней каморке, которая покидает свое убежище, только чтобы не умереть от голода. Грейнджер это устраивает. И только Поли хитро смотрит на Гермиону, стоит ей спуститься вниз. Она знает, но молчит. Каждый раз Гермиона ходит в разные кафе. Не потому, что хочет отдохнуть или отвлечься — ей нужна информация. Во всех забегаловках, как правило, есть старенькие телевизоры, из которых бесконечным потоком льются новости о все ухудшающейся ситуации в стране. Три дня назад она заглянула в один паб, надеясь услышать что-то полезное, но даже в середине дня там крутили футбол. Она чуть не прослезилась от досады. Грейнджер не может позволить себе поход в два заведения за один раз. Во-первых, у нее нет на это времени, во-вторых, денег. Еще два года назад она сняла несколько сот фунтов со сберегательного счета родителей, когда отправляла их в Австралию, рассудив, что ей они могут пригодиться. Все это время магловские деньги были ей без надобности, однако небольшие траты возникали то тут, то там. Теперь Гермиона знает, что денег ей хватит походов на десять от силы. От прежних сбережений остались жалкие пени. В их убежище нет магловского телевизора, а сидеть в кафе и глазеть просто так никто не разрешает. В такой дыре, как Карлайл, на тебя смотрят волком уже через пару минут, если ты позволяешь себе наглость не сделать заказ. Конечно, она могла бы выписывать газету или подбирать уже прочитанные на лавочках возле центральной площади. Похоже, именно этим она и займется, когда закончатся деньги. Но в газетах не пишут главного — кто из Ордена участвует в операциях в Карлайле. Да и откуда им знать? С тех пор как Гермиона увидела светлую макушку в репортаже местного телевидения, она не может успокоиться. Возможно, они сейчас здесь, рядом, в каких-нибудь сотнях метрах от нее. Гарри, Рон, Драко. К тому же местные болтают очень много. Такого не вычитать в газетах и не увидеть по телевизору. Об этом не расскажут в новостях. Почему-то маглы решили, что Орден и есть те самые террористы, что их нужно бояться, как огня. Конечно же, этому поспособствовал Нотт-старший. За несколько дней в новой должности ему удалось сделать почти невозможное. То, чего не смог добиться Реддл за десятки лет, — превратить сопротивление в преступников в обоих мирах. — Послушай меня, — горячо говорит старичок в кепке своему спутнику младше лет на двадцать. — Это не сказка, я все слышал сам, собственными ушами. Я могу дать тебе телефон этого парня. Дело верное. Ничего не значащий разговор за соседним столиком внезапно привлекает внимание Гермионы, и она вся обращается в слух. — Это чушь какая-то, — отвечает мужчина. — Зачем кому-то давать тебе деньги и жилье просто так? Она сдвигается ближе. Ее кофе давно остыл, но за эти несколько дней Гермиона привыкла точно рассчитывать количество глотков, чтобы чашки хватало минимум на час. Так ей удается выудить максимум информации из новостей и сплетен. И именно поэтому она не посещает одно кафе дважды. Здесь не очень-то рады посетителям, которые толком ничего не заказывают, да еще и оставляют без чаевых. — Джо сказал мне, — отвечает старик. — Эти люди, они из оппозиции. Будущее правительство Англии. Наш премьер-министр допустил весь этот сброд сюда. Этих сумасшедших в волчьих масках. — Лисьих, — поправляет мужчина. — Плевать, — отмахивается старик. — Хоть в кабаньих. Суть в том, что скоро у нас все будет по-другому. Страна заживет, — он поднимает обе руки над головой, расплескивая немного пива на свою же кепку. — Ты знаешь, до чего довели эти проклятые лейбористы. Они только болтать и умеют, а на деле пшик. А эти, они совсем другие, — со знанием дела говорит старик. — Я слышал, что они дают жилье, работу и еду людям из бедных районов. Кажется, они называют это какими-то центрами… У нее так сильно шумит в ушах, что кружится голова. Люди не просто не боятся происходящего. Они добровольно идут на казнь, покорно сложив руки. С радостью, с улыбкой на лице, за какой-то кусок хлеба, не понимая, что живыми им уже не выбраться. — Все будет по-другому, дружок, — снова причитает старик. — Вот увидишь. Заживем! Пальцы мелко вздрагивают, и чашка кофе выскальзывает из рук, вдребезги разбиваясь о пол. — Простите, — тихо мямлит Гермиона, поспешно поднимаясь с места. Она вылетает прочь из кафе, пока ушлый официант не выставил ей тройной счет за дешевое китайское стекло, выдавая его за фирменный фарфор.

***

Breaking the habit — Linkin Park

Центр в Эдинбурге самый большой из всех, что она видела. Самый большой в Шотландии и куда внушительнее Центра в Глазго. Она понятия не имеет, скольких маглов им уже удалось поймать, скольких еще транспортируют сюда и что творится за этим белым ухоженным фасадом. Кажется, что из раза в раз пытки становятся все страшнее, а опыты все изощреннее. — Мы не успели, — выдыхает Джейн, подходя к укрытию. Ее лицо красное от бега, а на лбу выступила испарина. — Всех заключенных они уже перевезли. У нас нет данных, куда именно. Почти весь отряд в сборе — восемь лис в своем человеческом обличье. Раньше командование считало безумием направлять на задание больше трех лис — никогда нельзя складывать все яйца в одну корзину. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Похоже, Орден решил зачистить окраины Великобритании и ударить по Центрам одновременно. И никто не подходит для этого лучше оборотней. — Что мы будем делать? — спрашивает Элиса. — План Б, — отвечает Джейн. На лице Элисы проскальзывает что-то вроде горечи, тогда как Джейн спокойна и собрана, как и всегда. Гермиона не представляет, в чем суть «плана Б». Рассказать ей никто не удосужился. В первоначальном варианте они должны были рассредоточиться по территории, одного за другим снять охранников на часовых башнях, а после проникнуть внутрь. Без шума и пыли освободить две сотни людей, которых удерживали силой. Охраны и персонала здесь не меньше ста человек, а территория просто огромная. Именно поэтому их восемь. В отряде действует негласное правило — если кто-то убил слишком много на предыдущей зачистке, он пропускает следующую, чтобы количество отнятых жизней у всех лис было примерно равным, ведь никто не хочет застрять в колонии эксцентричных японских оборотней на сотни лет. Такая вот своеобразная забота, трогательная в каком-то роде. — Грейнджер, — обращается к ней Джейн. — Твоя задача остается прежней — ликвидировать ПСов у главных ворот. На тебе восемь человек. Поли опускает глаза, Элиса старается не встречаться с ней взглядом. — А что будете делать вы? — спрашивает Гермиона. — Это уже не твоя забота, — грубо отвечает Джейн, всем своим видом выказывая, что разговор окончен. — Как только сделаешь свою работу, дай знак остальным, — она указывает на монету, что хранится в кармане каждого члена Ордена. — И сразу активируй портключ. Ты не должна находиться на территории Центра после. Это понятно? Гермиона кивает. — Вот и славно, — сухо говорит Джейн. — Приступим. Женщины, одна за другой, обращаются, и вот уже сама Гермиона в образе лисы крадется к главным воротам. Проникнуть внутрь не составляет труда — магическая защита для оборотня все равно что красно-белая лента ограждения для маглов. Вещь неприятная, но обойти ее можно всегда. Ее цель — сторожевая вышка справа от входа. Убить первого ПСа легче легкого — он совсем мальчишка. Второй, третий, четвертый. Она просто делает свою работу. Бесшумно подкрадывается сзади и нападает. Они даже не успевают ничего понять. Не успевают издать ни звука. Это у Гермионы теперь выходит хорошо. Она знает — если вонзить зубы глубже, прямо до кости, то человек отключается от болевого шока задолго до смерти. Можно даже сказать, что он умирает во сне. Она не встречает особого сопротивления на своем пути. Добравшись до вершины башни, лиса безучастно оглядывает окрестности. Окна Центра из белого камня кажутся очень далекими, до них еще сотни метров. Сейчас они пустые и безжизненные. Можно подумать, что здесь никого и не было. Если бы они не знали наверняка, что сюда свозят сотни маглов со всей Шотландии и Великобритании, точно прошли бы мимо. Гермиона встряхивает головой, открывая глаза уже в собственном теле. На языке металлический привкус — еще один минус обращений. Первые дни ее тошнило несколько часов кряду, и Гермионе казалось, будто она выплевывает чужую кровь и этому не будет конца. Сейчас это дело привычки. В одной руке зажата монета, в другой — очередная безделушка-портключ, обернутая в платок. Она уже готовится достать палочку, чтобы отослать сообщение остальным членам отряда, как вдруг замечает движение в темном окне. Слишком далеко, чтобы разглядеть, но острое зрение лисы позволяет очертить детали. Туман рассеивается, оставляя запотевшие разводы на стекле. Маленькая ручка тянется вверх. Выводит круг, палочку, еще одну и еще. Гермиона застывает. Малыш неумело рисует свою картину и, должно быть, очень ей гордится. Он и представить себе не может, что происходит за стенами дома из белого камня, в который он попал по воле дикой, ужасающей случайности. Какая-то женщина подхватывает ребенка на руки, убирает от окна. В соседней башне два раза мигает свет. Гермиона оборачивается, все еще ошеломленная увиденным. Элиса машет руками, подает ей знаки, чтобы та активировала монету и немедленно убиралась отсюда. Гермиона качает головой, протестуя, указывает на темные окна здания. Грейнджер заносит палочку и закрывает глаза. На ржавом ребре монеты появляется одна-единственная надпись: «внутри люди». Она буквально кожей чувствует, в какой ярости сейчас Элиса. Она рвет и мечет, находясь на своей башне в полной недосягаемости. Гермиона уверена, что маглы не входили в «план Б» Джейн. Они обязаны собраться снова, что-то предпринять. Нельзя же вот так… Уже на нижних ступенях в нее врезается чье-то тело, выбивая из груди весь воздух. — Чтоб тебя, Грейнджер, — рычит Элиса, хватая ее за грудки и поднимая с пола. — Тебе было сказано… — Там есть люди! — шипит Гермиона, отбрасывая от себя руки Элисы. — Я видела ребенка. Там, в окне… — Ты не можешь просто следовать приказам, да? — шепотом кричит на нее Элиса. Голоса никто из них не повышает — вокруг полно Пожирателей. — Что, слишком сложно для тебя? — Я не понимаю, о чем ты, — огрызается Гермиона. — Джейн сказала, что всех людей вывезли, но люди там есть. Она одергивает толстовку. Ее ноздри гневно раздуваются, а лицо пышет злобой. Однажды она уже слышала такой приказ. В ночь облавы на притон Пожирателей. Авроры даже не проверили, был ли кто-то внутри, они просто взорвали здание, сровняли его с землей, не заботясь о всех тех несчастных девушках, что погибли вместе с ПСами. — Тебе показалось, — горячо возражает Элиса. — Я не сумасшедшая, — выплевывает Гермиона. — Я сейчас же найду Джейн, нам нужен другой план. Нужно… — Это и есть «другой план», — тихо, еле слышно говорит Элиса. Гермиона прекращает всякое возмущение. Она застывает статуей, во все глаза смотрит на Элису. — Это приказ, Гермиона, — тяжело выдыхает она. — Если бы всех этих маглов не успели перевести, мы бы действовали по первоначальному плану. Но внутри осталось всего семь человек. Семь человек и сотня Пожирателей. Ты ведь понимаешь, что к чему? Да, она понимает. И от этого еще противнее. — Там ребенок, — шепчет Гермиона, едва сдерживая дрожь в голосе. — Элиса, там ребенок. Он совсем маленький. Мы можем что-то придумать. — Нам просто нужно активировать бомбу, — вкрадчиво говорит она. — Гермиона, сотня охранников — это серьезная цифра, даже для нас, — вновь повторяет Элиса, схватившись за ее рукав. — Ты должна думать о тех десятках тысяч, что еще можно спасти, не о единицах, которые остались внутри. Это самое разумное решение. Гермиона молчит. Она знает Элису, она живет с ней в одном доме. И все же сейчас перед ней совершенно чужой человек. И говорит она на языке, которого Грейнджер совсем не понимает. Оперирует цифрами и выгодой, когда за окном здания из белого камня прямо сейчас еще теплится комочек жизни. Он думает, мечтает и рисует пальцем на стекле. Он ничего не понимает в военных расчетах. Не знает людей, которые решили, что жить ему вовсе не обязательно, что это просто невыгодно. Он отчаянно любит жизнь. — Я так не думаю, — говорит Гермиона, резко припечатывая Элису к стенке заклинанием. Она ругается и рычит, пытается вырваться, но магические веревки уже связывают ее по рукам и ногам. — Что ты творишь?! — выкрикивает она, даже не пытаясь понизить голос. — Тебе конец! — Нам всем конец, — спокойно отвечает Грейнджер, разворачиваясь на каблуках, и направляется к зданию из белого камня. До Центра сотни метров, а на пути, как будто из ниоткуда, вырастают фигуры Пожирателей в темных балахонах. Теперь они называют себя иначе, но смысла это не меняет. Гермиона ускоряется, на ходу создает защитный купол, превращаясь в лису. Фигуры в черном замирают в нерешительности. Кто-то без конца кидает проклятия, а кто-то просто стоит, не представляя, что делать. Заклинания отскакивают от шерсти разноцветными снопами искр. Больно жалят, но не причиняют особого вреда, и с каждым шагом противник все ближе. Ей удается убить семерых, прежде чем ее обступают десятки тяжелых военных сапог. Она рычит и бросается на всех без разбора. Расшвыривает ПСов, как шахматные фигурки на доске. Наносит раны когтями, зубами, а перед глазами стоит только этот дом, до которого ей необходимо добраться. Кровь стекает по морде так, что почти ничего не видно. Лиса мечется, она вгрызается в чью-то руку, и из той безвольно выпадает палочка. Она сражается яростно, изо всех сил, но противников становится слишком много. Сколько их здесь? Сорок? Пятьдесят? В голове Грейнджер проносится мысль о дне нападения на Мэнор. Иллюзия. Тогда у нее вышло. Но она не знает, как именно это получилось и что ей нужно делать теперь. Она упорно представляет трясину болота или зыбучие пески, но ничего не происходит, и Гермиона лишь теряет драгоценные секунды. Лиса громко взвывает от сильного удара сапогом. Из пасти течет кровь. Она не должна была подпускать их так близко. Она не может… Но кольцо сжимается все плотнее, а шанс, похоже, упущен. Отовсюду к ней тянутся цепкие руки. Тычки и удары сыплются со всех сторон. Пожиратели не идиоты, они поняли, что палочки против оборотней бесполезны. И теперь, когда им удалось подобраться достаточно близко, они вовсю используют свои кулаки. Лиса хрипит и пытается отбиться, как внезапно ее ослепляет острая боль от чьего-то ножа. Это ей знакомо, уже не впервой. Вот только нож Охотника был отравлен, и за считанные секунды ее разум обволокло молочным туманом. Но этот нож обычный, и она прекрасно чувствует, как постепенно из нее уходит жизнь. ПСы начинают смеяться, когда лапы лисы безвольно подгибаются, а тело тяжело оседает на пол. Вдруг слышится громкий визгливый вскрик. Ноги в военных сапогах расступаются. Кто-то падает. В поле зрения Гермионы появляется Элиса — дикая и неукротимая. Добрая часть ПСов погибают от нескольких темных проклятий, выпущенных из палочки женщины, остальная начинает отступать, пытаясь отстреливаться. И когда Элиса превращается в лису, оставшиеся смельчаки бросаются наутек. Лиса тяжело дышит, пытается подняться. Не проходит и минуты, как раздается оглушительный взрыв, и здание из белого кирпича превращается в руины. Стены складываются, а черепица крошится, оседая пеплом на земле.

***

Гермиона приходит в себя в лесу рядом с Центром. То ли ее отнесло взрывной волной, то ли она сама не понимает, как в беспамятстве добралась сюда. Все тело болит, а из бедра струится кровь. Она шипит, отдирая намокшие джинсы от раны. Кровь кое-где уже успела засохнуть, и это совсем нелегко. Гермиона зажимает в зубах край толстовки и быстро накладывает очищающее и заживляющее заклинания. Как умеет, на скорую руку. Она никогда не была особенно искусна в лечащих чарах, и наверняка останется очередной шрам, но это лучше, чем истекать кровью посреди леса где-то в Шотландии. Треск сухой травы заставляет ее отвлечься и замереть. Она крепче сжимает палочку, но никого вокруг не видно. Скорее всего, просто какое-то маленькое пугливое животное, вроде зайца. Она поднимается с земли, с облегчением нащупывая в кармане портключ в убежище. Значит, ей не составит труда вернуться. О том, что будет происходить после, Гермиона даже думать не хочет. Наверняка Элиса уже доложила обо всем Джейн, но Грейнджер не жалеет о том, что сделала. Неважно, каким будет наказание, она клянется, что не пожалеет об этом никогда. Потому что так правильно. Потому что чем тогда они отличаются от ПСов, если вот так запросто распоряжаются чужими жизнями? Война — это тактика и стратегия. Это не благодетель и сострадание. Доброта не выигрывает войны, она в курсе. Но всему есть предел. К тому же ей кажется, что хуже, чем сейчас, уже не будет. Может быть, именно поэтому Грейнджер чувствует себя так спокойно. Потому что ниже падать некуда. Ее до сих пор трясет, и непослушные пальцы цепляются за край платка. Перед глазами лишь этот мальчик. Малыш, которого она не успела спасти. И сколько еще таких малышей было в Центре? Она не удивилась бы, узнай, что Элиса ей наврала. Все вокруг врут. Врут, обманывают недоговаривают, и запах их фальшивых эмоций уже набил у Гермионы оскомину. Ее попросту тошнит. Внезапно в ноздри проникает тонкий аромат. Он такой легкий, что едва уловим, но Грейнджер замечает. Сердце начинает биться чаще, кровь приливает к бледным щекам. Она обнюхивает воздух вокруг, как настоящая ищейка, пытаясь понять, куда это ее приведет. И когда она нащупывает след, пускается бежать со всех ног, не зная, зачем, в сущности, она все это делает. Гермиона ускоряется. Покалеченное бедро нещадно ноет. Ветки деревьев хлестко бьют по лицу, но она даже не отодвигает их — сейчас не до того. Запах становится более концентрированным, и приходит лиса. Она скулит и воет, повторяя, как заведенная, одно и то же слово. Мой. Мой. Мой. В ее волосах застряли веточки и листья, а губа, похоже, рассечена, но Гермиона даже не думает это исправить. Она несется туда, где начинается этот запах. Туда, где сейчас находится он. Значит, она не обозналась. В том магловском репортаже действительно был Малфой, и их группа сейчас здесь, в Шотландии. Яркий свет больно бьет по глазам. Деревья расступаются, и она оказывается на большой поляне, залитой солнцем. Пульс бешено стучит в висках. Лиса начинает метаться. Гермиона останавливается. Делает осторожный шаг, выставляя руки вперед. Она знает — скорее всего, здесь находится штаб-квартира Ордена, но в ней она ни разу не была, поэтому и увидеть не может. А еще она знает, что Драко прямо тут. Совершенно точно находится в этом самом доме, по ту сторону стены, и ей до него не достучаться. Лиса настырно твердит свое, делая этим только больнее. Мой. Гермиона всматривается в еле заметный мерцающий купол. Сейчас под ним ее друзья. Сейчас там Драко. Но она стоит здесь и сделать ничего не может, потому что тем самым вновь подведет Орден. Вновь покажет, как ей наплевать на приказы командования. А если там будет Грюм, возможно, ее даже заключат под стражу. Неуправляемая. Опасная. Гермиона сгибается пополам и тяжело оседает на землю. Она всхлипывает, прикрывая рот ладонью. На что она рассчитывала вообще, когда шла сюда? Она даже не думала, пока бежала. Инстинкты лисы затуманили ей голову. И что же теперь? — Грейнджер? — раздается сначала тихий, а потом испуганный голос. — Грейнджер, что… Как ты сюда попала?! Гермиона поднимает глаза и едва не стонет от облегчения. Потому что вся ее боль уходит. Вот так просто, за доли секунды. Малфой подбегает к ней быстрее, чем она могла рассчитывать, падает на колени, цепляясь за ее плечо. — Блять… — его глаза расширяются при виде ее окровавленных джинсов. — Ты ранена? Что случилось? — его вопросы льются бесконечным потоком, а в тоне слишком много тревоги. — У тебя кровь. — Это не моя, — врет она. Безотчетно хватает его за руки, лишь бы почувствовать под своими пальцами живое тепло. — Где твой отряд? — не унимается он. — Тебя что, отправили одну? Какого хрена произошло, что… — Я в порядке, — перебивает Гермиона. Наверное, сейчас она выглядит почти безумно, потому что Малфой ни на сикль ей не верит. Это написано на его лице. Он выглядит раздраженным ее упертостью, готовым спорить, но ее всю трясет. Должно быть, жалкое зрелище. Его плечи опускаются, как будто он только что потерпел поражение. Драко неуверенно обнимает ее, прижимая к своей груди, чтобы Гермиона хоть немного перестала дрожать. — Что ты с собой делаешь, Грейнджер, — шепчет он в ее волосы еле слышно. Его ладони такие теплые. Гермиона совсем не знает, что сказать. Она не продумывала так далеко свой безумный рывок. Не надеялась его увидеть. Но вот он здесь, и у нее есть столько слов для него, но она как будто воды в рот набрала. — Пойдем в дом, — говорит он, поднимаясь с места, тянет ее за собой. — Я не могу, — качает головой Гермиона. — Серьезно?! — фыркает он. — Считаешь, что в состоянии сама добраться до убежища? — Малфой поднимает бровь. Стоит ей настоять на своем, и он тут же возвращается к своей прежней язвительности. Но вовремя вспоминает, что вообще-то ей нельзя тут находиться. — Сейчас все на задании, — говорит он. — Здесь только я. Мысль о том, что они останутся в доме один на один, отзывается горячим жаром во всем теле. Она чувствует себя пьяной. Такая себе эйфория оттого, что ушла боль. Ее просто нет, она испарилась. Наверное, это опасно. Это безумно и необдуманно — вот так приходить к нему. Говорить с ним, касаться, будто она имеет на это хоть какое-то право. Будто они старые друзья. Гермиона в курсе — прав у нее нет. Это всего лишь отсрочка. Но она поднимается с места и следует за ним, как Джина за очередной дозой. И, похоже, для нее это тоже ничем хорошим не кончится.

***

Гермиона ясно понимает, что продолжаться так больше не может. Она понимала это, когда он шел слишком близко по дороге к дому. Понимала, когда передавал полотенце и их пальцы случайно соприкоснулись. Понимала по его взгляду, по участившемуся дыханию, по тревоге в его голосе, когда он в сотый раз спрашивал, все ли в порядке. Она понимает это сейчас, когда стоит под струями холодной воды, а за тонкой перегородкой двери ждет Драко. Она выключает воду и решительно ступает на холодную плитку ванной. Гермиона умная девочка, она прекрасно знает — слишком легко потерять то, что имеешь. Особенно когда страстно желаешь это сохранить, все сильнее сжимая в руках. И невозможно лишиться того, чем ты никогда не обладал. Поэтому не будет никаких обещаний, никаких «мы». Близость с ним нужна ей как воздух. Ей это необходимо, чтобы не сойти с ума. Внутри нее протестует лиса, невысказанные слова рвутся наружу. Я люблю тебя. Я убью любого, кто посмеет причинить тебе боль. Но говорить правду — это настоящая роскошь, которая ей недоступна. В конце концов, у мужчин есть потребности, так он, кажется, сказал. И у женщин они есть тоже. Гермиона трусит, она вся дрожит, цепляясь за ручку двери. У нее никогда этого не было, но страх перед нескончаемой тоской намного сильнее. Поэтому она открывает дверь и входит в комнату. Ее волосы мокрые, по телу струится вода. Она так и не воспользовалась полотенцем, которое Драко ей предложил. Малфой выглядит ошеломленным и немного напуганным. Он даже не пытается отвести взгляд. Сделать вид, что не пялится так бессовестно. — Иди сюда, — говорит Гермиона. В ее тоне нет отчаяния или мольбы, как прежде. Как в любом другом разговоре с ним. Только ледяная решительность. На ее бедре краснеет новый шрам. Да и старый под грудью выглядит не лучше, хотя он его уже увидел. Она чувствует себя экспонатом на выставке. Не самым красивым экспонатом, потому что Драко до сих пор молчит, даже не двигается. Но вот его горло дергается, когда он шумно сглатывает и приходит в себя. Его глаза темнеют, на щеках появляется румянец. И тут все становится на свои места. Как будто и он, и она всегда знали, к чему все это приведет. Что это неизбежно. Его кулаки сжимаются, костяшки белеют. — Иди ко мне, — повторяет Гермиона, теряя терпение. Уже через мгновение его ладони крепко сжимают ее грудь, и она забывает, что когда-то вообще чувствовала боль или страх.