Последний рубеж

Она лежит, свернувшись в клубок, на скрипучей койке, непонятно для чего притащенной из подвала пару дней назад. Гермиона не спала несколько дней, а может, недель — она уже сбилась со счета, — но не оставляет попыток заснуть. Каждое утро это оборачивается неудачей. Каждое утро она пробует снова. На вчерашней вылазке она убила магла. Он был одним из тех, кто набирает группы в Центры Ассимиляции. Ему многое было известно. Он был плохим человеком. Ничего из этого не отменяет того факта, что прежняя Гермиона нашла бы ужасающей одну только мысль о подобном. Но прежней Гермионы больше нет. Она умерла. И теперь Грейнджер видит это ясно, кристально чисто. Она умирала долго и мучительно, цепляясь за последние обломки того, что считала добрым и светлым. Она умирала вместе с Бони, вместе с Симусом, с Теодором, Джиной, Поли и десятками других имен, которые навсегда отпечатались в ее памяти. Она умирала, пока все вокруг думали, что у нее все в порядке, все под контролем, ведь она Гермиона Грейнджер. Та, у кого всегда припасен план Б. Гермиона кладет обе ладони под щеку, как всегда делала в детстве, и смотрит на свой зачарованный галлеон, что лежит на подушке рядом с ее головой. Всегда в поле зрения, всегда готовый принять сообщение, которое почему-то все никак не может дойти. Прошло больше двух недель с тех пор, как они виделись в последний раз. С тех самых пор, как он закрыл за собой дверь в номер дешевого магловского отеля, а она осталась там, на полу, и жесткий колючий ковер царапал спину, пока Гермиона пыталась понять, что же с ней происходит. Ей нужно увидеть его. Эта навязчивая идея зудит под кожей, напоминая о себе снова и снова. Она подавляет настойчивое желание выследить Малфоя. Это ненормально, Грейнджер в курсе, но она обдумает это позже. Теперь она видит Драко буквально повсюду. В редкие часы затишья Гермиона выбирается в город, и каждое светлое пятно заставляет ее тело напрячься, а внутренности скрутиться в тугой узел. Каждая высокая фигура — это он, каждый блондин за окном магловской забегаловки, хоть она прекрасно знает, что его там быть не может. Возможно, он на задании. Серьезное поручение Ордена где-то в Шотландии, откуда он не может приехать просто так. Или они устроили засаду в одном из заброшенных штабов Реддла, которые теперь все больше пустуют. Оправдания для него сотнями роятся в ее голове, но ни одно из них не кажется правдоподобным даже ей самой. Ведь правда всегда состояла в том, что Малфой может найти способ и причину для чего угодно, только если захочет, а это значит, что дела ее совсем плохи. Она совершила ошибку. Решила дать лисе то, чего она хочет — чего хотела сама Грейнджер, — и этим загнала себя в ловушку. Порой ей кажется, что между ней и Малфоем появилась какая-то связь. Что-то, что позволяет ей чувствовать его. Как будто теперь их соединяют незримые нити. Они тянутся к нему через многие мили, но обрываются, так и не найдя ответа. Если лиса не убивает, она тоскует. И оба эти состояния не нравятся Гермионе одинаково сильно. Гермиона не спала несколько дней, а может быть, недель, и она больше не знает, как с этим справляться. Все становится только хуже. Порой ей кажется, что она действительно сходит с ума. Когда дверь в ее комнату закрывается, а в коридоре стихают шаги, Гермионе начинает мерещиться всякое. Она видит образы и события, которых никогда не было, или же постоянно проигрывает в голове разные воспоминания. И в каждом из этих видений обязательно появляется он. Иногда Гермиона наблюдает за ним издалека, как будто через мутное стекло. Иногда он стоит совсем рядом, почти реальный — только протяни руку. Она никогда не заговаривает с ним. Никогда не пытается дотронуться. Гермиона помнит о том, что лисы могут создавать иллюзии, но с ней такое случалось лишь пару раз, и оба эти раза она защищала Драко. Все эти способности принадлежат оборотню, не ей. Но ее воображение становится все более осязаемым, и это начинает пугать. Потому что ей совсем не хочется возвращаться в реальность. В этой реальности у нее нет ничего, а в собственной голове Грейнджер может создавать целые миры. Они полны справедливости и добра, и внутри своих фантазий Гермиона всегда улыбается. Они чистые и правильные, и там ярко светит солнце, а напротив нее сидит Драко, и он смотрит так, будто Гермиона самое драгоценное, что есть в его жизни. Ее комната больше не кажется ей тюрьмой. После каждой операции она остервенело намыливает руки и лицо. Трет так сильно, пока кожа не начинает слазить пластами, чтобы смыть с себя запах и следы чужих смертей, а после приходит сюда, и все снова хорошо. Если так пойдет и дальше, то Грейнджер свихнется всерьез. Она не может сказать ему, как сильно в нем нуждается. Не может сказать, сколько всего в ней завязано на нем. Что каждую секунду своего времени она может дышать ровно только потому что знает — чувствует, — что с ним все в порядке. Не может даже подумать о том, каково это — говорить ему в лицо все те вещи, что сидят глубоко внутри нее. Но она может вернуться в тот самый номер, снять свою одежду и притвориться, что все это взаправду. Да, это она сможет сделать наверняка. Гермиона задумчиво вертит в руке галлеон. Она даже не подумала, что именно станет писать, когда решалась на это. Она еще не связывалась с Малфоем с помощью монеты. Строго говоря, она вообще никак с ним не связывалась. Спустя минуту раздумий на ум приходит лишь одно. Грейнджер зажмуривается, направляя палочку, и на потертой поверхности появляются несколько букв: «к. 302, Г.Г.» Она резко поднимается с кровати и вновь ускользает из дома через окно, натянув на голову капюшон.

***

Грейнджер присаживается на край кровати, пробегается пальцами по застиранным серым простыням. На стене появились самые вульгарные часы, которые она когда-либо видела. Вычурные и неуместные, в золоченой раме. Должно быть, их повесили сюда, чтобы хоть как-то исправить ситуацию, но сделали только хуже. Они тикают так громко, словно призваны сводить с ума бедных постояльцев. Бой секундной стрелки напоминает марш сотен ног в военных сапогах, и этот звук набатом грохочет внутри нее самой. Гермиона отчаянно желает, чтобы часы замолчали навсегда. По правде говоря, было бы приятнее разбить их, но она сдерживается. Прошло около двух часов. Час и сорок семь минут, если верить уродливым часам, но она по-прежнему одна. Сидит в номере и сжимает монету в руках так сильно, что та опаляет кожу. Глупо было думать, что он прибежит сюда по первому ее зову. Возможно, он уже давно сдал ключи — и вот-вот сюда нагрянут ничего не подозревающие маглы, ведь она пробралась в номер тайком. Гермиона разгуливает по комнате, то и дело бросая взгляд на циферблат. Она перестает кусать губу, только когда во рту появляется отчетливый металлический привкус. Осталось всего полтора часа до того, как вернется Джейн, а это значит, что ей уже нужно выдвигаться обратно. Но она все еще медлит, надеется на что-то, хотя прекрасно знает, что все это чушь. Взгляд случайно падает на маленький перекидной календарь, и воздух со свистом выходит из легких. Еще одна ниточка, связывающая Гермиону с ней прошлой, безвозвратно обрывается. Сегодня девятнадцатое сентября, ее день рождения. Праздник, который она проводила в кругу любимых когда-то давно, в прошлой жизни. Ждала весь год, считала недели, загадывала желание, задувая свечи. Шоколадные лягушки и глупые открытки, объятия и смех друзей. Большой зал и шелест крыльев сов. Она не думает, что он помнит об этом дне. Не думает, что он когда-либо вообще знал эту дату, и все же. И все же. В это время года темнеет слишком рано — еще одно напоминание о прошедшем лете. Осень всегда была ее любимым временем года, ведь ее ждали возвращение в Хогвартс и ее главный праздник в году. А сейчас это просто сентябрь. Она еще некоторое время стоит возле окна, вглядываясь в серый пейзаж богом забытого городка Англии. Промозглый ветер распахивает куртки прохожих, пытается забраться поглубже. Она выдыхает облачко пара на стекло и бездумно проводит по нему пальцем, выводя незамысловатый рисунок именинного торта. Она хочет быть эгоистичной и злиться всерьез. Последние месяцы сделали Гермиону черствой и глухой к чужим крикам и страхам. Она обязана злиться на него, но отчего-то не может. С ним все будет хорошо, повторяет Грейнджер про себя, и это единственная просьба, которая приходит на ум в ее собственный день рождения. Она с детской наивностью зажмуривает глаза, как будто всерьез верит, что желание сбудется. Пожалуйста, пусть он будет в порядке. — С днем рождения, Гермиона, — шепчет она, стирая рукавом кофты следы своего присутствия, и бесшумно выходит из комнаты, прикрыв за собой дверь.

***

Блейз смотрит на синюю полоску моря. Моря холодного и совсем чужого, но оно напоминает ему о доме и тех днях, что он провел на побережье будучи ребенком. — Не глупи, Блейз, — спокойно говорит Драко, будто наверняка знает, о чем тот сейчас думает. Блейз лишь фыркает в ответ, но это не работает. Никогда не срабатывало. — Это дезертирство. Ты знаешь, что сделает Грюм. Да, Блейз знает, но уже не может отвести взгляд от синей полоски водной глади, простирающейся на многие мили. Около часа назад у него случился приступ. Дикий, неконтролируемый, в самых лучших традициях женских истерик. Он кричал о том, что не должен быть здесь. Он собирал вещи и клялся Мерлином и Морганой, что покинет эту задницу во что бы то ни стало. Он был уверен, что у него выйдет. Все прошло после того, как Драко врезал ему. Врезал сильно, если честно. Так, что у него до сих пор саднит челюсть и шатается зуб. — Я не понимаю, что делаю здесь, — выдыхает Блейз и, кажется, первый за многие месяцы раз говорит правду. Это не его война. Его вообще не должно быть здесь. Мать просила его остаться в Италии перед тем, как он в последний раз сел в Хогвартс-экспресс. Она умоляла, а он лишь отшучивался. Говорил, что всерьез ничего не будет. Что Хогвартс — самое безопасное место на земле и ей уж точно не нужно переживать, окажись он там. Сука, и зачем он только слушал бредни старика Дамблдора? Каждый раз одно и то же. В ночь нападения на замок он до последнего надеялся, что все обойдется. Он верил, как последний идиот, в высшие силы и сжимал в кармане портключ в Италию, который мама засунула в его чемодан перед отъездом. Только бы выбраться из Хогвартса. А наутро стало ясно, что идти ему больше некуда. Школа разрушена, а в Лондоне погромы. Вокруг Великобритании железный занавес антиаппарационного купола. Мальчик-который-мать-его-выжил сидит с обреченным лицом на руинах замка, а вокруг тишина. И только плач по умершим, который он будет вспоминать до конца своих дней. Он будет помнить глаза первого человека, которого убил. Это был его однокурсник. И он так отчаянно хотел жить, что содрал с себя маску Пожирателя в последний момент. И Блейз узнал его. Он будет помнить, как направил палочку в лицо парню, с которым учился бок о бок несколько лет, выпуская десятки заклинаний без остановки даже тогда, когда тело уже не двигалось. Не потому, что Блейз монстр. Потому, что он боялся. Страх всегда делает человека злым. А еще он будет помнить затравленные глаза женщины, которую они пытались «освободить» из Центра на вчерашней вылазке. Она забилась в угол, кричала и шипела, как дикое животное. Она не понимала, что они пришли спасти ее. А потом полыхнул огонь. Адское пламя, которое размыло ее черты и навсегда унесло с собой, развеяв пеплом остатки ее жизни. Зачем они здесь? Маглы хотят этого. Они верят Нотту. Они… Иногда он всерьез думает, что хочет сбежать отсюда. Убраться куда подальше. Бежать так долго, как только сможет, и не оглядываться. Но с каждым месяцем войны эти мысли все дальше. Он даже не знает наверняка, хочет ли попасть домой. А если и очутится там, что будет делать с этим самым домом. Вернись они тогда, в девяносто восьмом, все было бы иначе. Из их силы духа, храбрости и желания жить возникла бы настоящая буря. Но так было бы многие месяцы назад, не теперь. Они выжжены и пусты. Они больше не найдут себе места в этом мире, потому что стали лишними для самих себя. — Поверь мне, так думают многие здесь, — прерывает его размышления Драко. — Только не гриффиндорцы, — отвечает Блейз с улыбкой, но внутри клокочат стыд и унижение. Потому что он не один из них, из этих героев. Никогда им не был и никогда не станет. — Только не они, — ухмыляется Драко, но выходит как-то криво и неискренне. За последние несколько недель его лицо осунулось еще больше, а взгляд стал пустым. Забини подумывает предъявить ему свой синяк на щеке, а еще выставить счет на лечение, но прекрасно понимает, что иначе влип бы по полной. Иначе он действительно решился бы сбежать. — Поттера теперь пускают на каждую операцию, — замечает Блейз, смирившись с этим. — Выглядит он слишком довольным. — Он выглядит свихнувшимся и немного пугает, если честно, — качает головой Драко. Смех застревает у Малфоя в горле, а плечо резко дергается, как будто от внезапной боли, и он проверяет задний карман брюк в который раз. Кто бы ни отсылал ему сообщения, это делает его друга чертовски задумчивым. Он сказал бы даже — несчастным, если бы не знал Драко так хорошо. Но эти размышления слишком быстро вытесняют его собственные. Забини никогда даже не принадлежал к этому миру всерьез. В Италии все было проще, как-то спокойнее. Семь лет учебы в Хогвартсе не сделали его своим здесь, в Англии. Не заставили любить промозглые вечера в подземельях и затяжной серый дождь, который накрывал здешние места непроходимой стеной. Лил девять месяцев в году, заставляя его бедные, прогретые средиземноморским солнцем косточки трястись каждую ночь. Он отчаянно желал уехать отсюда, как только закончит учебу. Вернуться домой теперь уже не на летние каникулы, а навсегда. Подальше от всего этого. Единственное, о чем Блейз сожалел бы, это его друзья. Да, по ним бы он отчаянно скучал. — Мне не хватает его, — говорит Блейз, и насмешливый настрой их разговора тут же улетучивается. — Мне тоже, Блейз, — отвечает Драко, похлопывая его по плечу. — Мне тоже. Щуплый парнишка с большими глазищами по имени Теодор Нотт был ему настоящим другом. Первым, кто заговорил с ним в купе Хогвартс-экспресса. Подумать только, сколько всего они прошли вместе, а Блейз так и не успел сказать, как сильно дорожил им. Насколько его любил. Как-то к слову не пришлось. Прибрежная полоса Мэрипорта тянется на несколько миль в обе стороны. Грязный серый песок, куда ни глянь. Это трудно назвать пляжем, но все же лучше, чем ничего. Всего один день передышки после того, как их забрали из настоящей задницы под названием Карлайл, где в давках уличных протестов погибли десятки людей. И если когда-то он думал, что Лондон и есть самая последняя дыра, то теперь убедился, что есть места много-много хуже этого шумного грязного города. Только один день, чтобы завтра снова отправиться на очередное задание и надеяться, что вернешься живым. — Не слишком часто пьешь в последнее время? — Блейз едва не давится дешевым магловским джином. Да, он действительно стал прикладываться к бутылке все чаще, но какая же это глупость — думать о вреде алкоголя, если каждый день может стать последним. Какая, в сущности, разница? — Что есть норма, дружище? — философски изрекает Блейз. — Всего лишь чушь, которую придумали выжившие из ума старики, лишь бы нам, молодым, не жилось слишком весело. Краем глаза Блейз замечает, как светлые брови ползут вверх. Это всегда его забавляло. — Выпьешь? — интересуется он, протягивая ополовиненную бутылку. — Всегда такой правильный, — цокает Блейз, когда Драко отказывается. — Пошел ты. Он тут же получает тычок в плечо и тихо посмеивается, а бутылка ускользает из рук быстрее, чем он успевает опомниться. — Это мой мальчик, — одобряет Блейз. — Совсем другое дело. Они сидят на берегу, передавая бутылку из рук в руки. Каждый думает о своем. Здесь пахнет солью, а дышится так легко, что кажется, будто все это случается не с ними. Война — странное время. Время, когда ты отчаянно хочешь жить, но уже не веришь, что это возможно. Когда солнце почти скрывается за морем, Блейз говорит: — Сегодня ее день рождения. Драко весь напрягается, как будто бы он выкинул какую-то дурацкую шутку или сболтнул лишнего. — Не знал, что ты тайный поклонник Грейнджер. — Кретин, — фыркает Блейз. — Поттер причитает с самого утра. Говорит, что они праздновали этот великий день вместе много лет подряд, — он вскидывает руки к небу, как бы показывая всю значимость события. — Он даже отправил сообщение Грюму, но, конечно, получил отказ. Драко хмыкает, а между тем пальцы на горлышке несчастной бутылки сжимаются так сильно, что та вот-вот лопнет. — Значит, за здоровье Грейнджер, — говорит он, салютуя бутылкой в сторону моря, и делает добрый глоток джина. — Это ведь она писала, — размышляет вслух Блейз, рисует носком ботинка смазанные узоры на грязном песке. — Я понятия не имею… — Я видел ее, — Блейз обрывает его резче, чем хотел, потому что ему обидно. И пусть они не привыкли изливать друг другу душу, но неужели Блейз не заслужил немного доверия и честности от последнего друга, что у него остался? — Она вылезала из окна твоей комнаты в тот день, когда всех нас отправили на задание, — говорит Блейз, даже не пытаясь скрыть горечь в голосе. — И выглядела так, будто удирала от стада разъяренных кентавров. Скажешь, у вас ничего не было, Драко? Скажешь, что не трахал ее? Это звучит грубо и отвратительно. Звучит как обвинение, но Блейз ничего не может с собой поделать. Он смотрит на Драко с минуту, но тот ничего не отвечает и выглядит совершенно потерянным. Выглядит очень хреново, если честно. — Я думал, ты мне доверяешь, — тихо и уже без эмоций говорит Блейз, так и не дождавшись ответа. Драко приканчивает бутылку одним большим глотком, поднимается на ноги и швыряет эту самую бутылку в море с такой силой, что становится не по себе. — Ты прекрасно знаешь, что доверяю, — почти кричит он, не задумываясь ни на секунду, и Забини действительно верит. — Да, я с ней переспал! Да, я ебаный идиот, Блейз. Ты доволен?! Услышал, что хотел? Блейз уже жалеет, что завел этот разговор. Он не любит лезть кому-то под кожу, особенно если дело касается его друзей. А что до поддержки — в этом он последний осел. И теперь Забини сидит и тупо смотрит на своего друга, который выглядит так, будто земля ушла из-под ног. — Эй, — осторожно говорит он, вставая с места. — Никто не узнает, клянусь тебе. Я не проговорюсь, ты ведь знаешь. — Дело не в этом, — качает головой Драко. — Может, ничего не изменится. Это было всего один раз, да и… — Драко подозрительно затихает, и понимание накрывает Блейза с головой. — Вы ведь спали один раз? Скажи, что это было только один раз… — Дважды, — сухо отвечает Драко. Блейз затихает и оседает обратно. — Я не знаю, как она смогла найти этот дом. Она… Она просто пришла и сидела там, и я не мог ее оставить. А потом я сунул ей записку с адресом отеля. И я, блять, понятия не имею, как это снова произошло, — с горечью говорит он, с силой оттягивая волосы. — Я прекрасно понимаю, что должен держаться от нее подальше, но я… — Ты не можешь, — заканчивает Блейз. Он молчит, но ответа и не требуется. — Я не знаю, чем думал тогда, — тихо говорит Драко. — А сейчас? — спрашивает Блейз. — А сейчас все еще хуже. Солнце давно скрылось за горизонтом, а ветер стал злым и холодным, но это ничего. Им есть что терять, а значит, они все еще живы.

***

Две ложки кофе, две — сахара. Гермиона знает этот порядок наизусть. Все, что ей нужно, чтобы показаться нормальной. Она старается не выходить из своей комнаты, никому не мешать, но иногда это необходимо, чтобы показать, что она все еще жива. Чайник на плите свистит, и это напоминает ей звук уходящего Хогвартс-экспресса — ненужное и болезненное воспоминание, от которого она пытается отделаться как можно быстрее. — Доброе утро, — машинально произносит Гермиона. На кухне сидит лишь Ингрид — женщина сорока шести лет, которая никогда не разговаривает с Гермионой. Даже ее знаки приветствия всегда ограничиваются лишь кивками. Грейнджер думала, что, возможно, она глухонемая, но теория рассыпалась о недолгое перешептывание Ингрид с другими лисами. Стало быть, она считает недостойной своего общества одну лишь Гермиону. Она снимает чайник с плиты и шипит, когда тот обжигает ладонь. Кипяток окрашивает напиток в шоколадный цвет. Запах кофе напоминает праздник. Те дни, когда Хогвартс был украшен тыквами, а в воздухе витал стойкий запах этого напитка. Походы в Хогсмид, тайком украденный взгляд и мимолетная улыбка на губах. Не ей, кому-то другому, и все-таки. Посиделки в «Трех метлах». «Он смотрел на тебя, я точно видела!» — нелепые возгласы Джинни и рассуждения о том, чего никогда не могло бы произойти. Запахи корицы и первого снега. Запах свободы. Ощущение, что все еще впереди. Страницы любимых книг под ее ладонями шуршат так, что, кажется, она может прочертить пальцем все неровности и изъяны пергаментов. Грейнджер встряхивает головой. Стоящих новостей не было уже давно, и она перестала за ними следить. Без особого интереса Гермиона косится на выпуск «Пророка» недельной давности. Должно быть, Ингрид уже прочла его, и теперь он валяется, всеми забытый, на краю кухонной стойки. Часть колдографии на первой полосе скрыта измятыми листами, а на лице Нотта-старшего красуется пятно от чая. Он широко улыбается и машет рукой, перерезая ленту очередного Центра, а на заднем плане маячит светлое пятно. Ее хватка на горячем чайнике становится еще крепче, когда Гермиона угадывает силуэт того, второго человека. Она тянется к газете, кончиком пальца расправляя первую страницу. Она делает это так аккуратно, будто изображение в любой момент может ожить, а содержание статьи поглотит ее полностью. Знакомая фамилия, напечатанная типографским шрифтом, знакомые черты лица. Вот только взгляд взрослый, а волосы намного длиннее. «Люциус Малфой выступил спонсором в открытии крупнейшего Центра реабилитации для маглов. Темные времена позади!» Люциус Малфой собственной персоной отстраненно смотрит на толпу. Он не моргает, даже когда вспышки фотографов кажутся особенно яркими. На его лице нет ни тени усмешки, ни обычного превосходства. Он выглядит уставшим, но держит спину прямо, а челюсть плотно сжата. Один кивок, второй, и действие начинается снова. Она давится воздухом, перед глазами начинает плыть. Гермиона сама не замечает, как поднимает кипящий чайник высоко над кружкой. Вода течет вниз, перемешиваясь с темными крупинками, а она продолжает смотреть на зацикленное изображение из газетной статьи. Вода все льется и льется, делая напиток черным. Переливается через край кружки, обволакивает пальцы, но Грейнджер не кричит — ей просто все равно. Вода постепенно превращается в лаву — черную и шипящую. Прожигает дерево, капая на пол. И воды становится столько, сколько никогда не поместилось бы в этом потертом чайнике. Латунные ручки трещат и плавятся, а пол начинает тихо потрескивать. Гермиона делает шаг назад, чтобы не угодить в водоворот. И вот уже половина кухни погребена под этим потоком. Столешница, старые шкафчики, ножка стула — все это исчезает. Кое-где летят искры, и от этого невозможно отвести взгляд. Это завораживает. Если подождать еще немного, исчезнет и она сама. — Что ты делаешь?! — истошный крик заставляет ее отвлечься. Гермиона часто моргает, приходя в себя. От черной лавы из кофе и кипятка не остается и следа, только испорченная мебель, прожженный пол и несколько капель кофе пополам с ожогом на ее руке. Она сглатывает, оглядывая устроенный беспорядок, и видит Ингрид с ошарашенным лицом. Женщина забралась на стул с ногами, а в глазах такой испуг, будто у маленького ребенка, который ждет ответов. — Вы тоже это видели? — спрашивает Гермиона и сразу же осознает глупость своего вопроса — половина кухни безнадежно испорчена. Она прижимает изуродованную руку к груди, как будто пытается ее защитить. — Да, — тихо говорит Ингрид, медленно опуская ноги на пол. Теперь она держится настороженно. Еще больше, чем обычно. — Конечно, я это видела. — Простите, — поспешно начинает Гермиона, силясь убрать устроенный ею беспорядок. — Простите, я просто забылась и… — она промокает столешницу — то, что от нее осталось, — салфеткой. Черные разводы от жженого дерева размазываются повсюду, а в воздухе пахнет гарью. — Такое бывает, — пытается отшутиться она. Но Ингрид смотрит на нее во все глаза. Так, будто это в принципе невозможно. — Разве у вас такого не бывало? — осторожно уточняет Гермиона. — Нет, — сухо отвечает Ингрид. — Никогда. — Но лисы, они ведь… — начинает Грейнджер, совершенно забыв об ожоге на руке. — Иллюзии. Профессор Макгонагалл говорила, что лисы умеют творить иллюзии. Она вспоминает тот день, когда впервые убила, и песню Нарциссы. Она вспоминает Малфой-мэнор и болото, в котором погибло больше двадцати ПСов. Долгие дни, проведенные в собственной комнате, когда ее воображение слишком разыгрывалось. Гермиона думала, что это нормально. Для таких, как она, по крайней мере. — Лисы в колонии, — уточняет Ингрид. — Не мы. — Я не понимаю… Ингрид смотрит на нее долго и испытующе. Так, будто проверяет на прочность. На поле боя Гермионе приходилось сталкиваться с ней всего лишь пару раз, и она не представляет, чего ожидать от этой женщины. — Тебе лучше помалкивать об этом, — твердо говорит она, чем приводит Гермиону в замешательство. — Обо всем, что здесь произошло. Грейнджер не знает, что и думать, когда за Ингрид захлопывается дверь. Следующие десять минут она поспешно пытается убрать устроенный ею беспорядок.

***

Джейн нервничает, это понятно всем. И это еще больше выводит из себя, потому что она — непоколебимая константа. Та, кто всегда отдает приказы. Та, к чьему мнению они прислушиваются. — Мы выступаем на рассвете, — говорит она. — Я знаю, что для вас это непривычно, но придется поработать с аврорами. Лисы глухо переговариваются и бросают недоверчивые взгляды друг на друга. Гермиона знает, что у них уже бывали совместные вылазки. В том числе печально известная операция в Глазго. Но лисам это не нравится. Прошло больше двух месяцев с тех пор, как кто-то из них отправлялся на серьезную совместную операцию с другими бойцами, если не считать нескольких мелких рейдов. У Гермионы есть мысли на этот счет, но она держит их при себе. Никто из них не воспринимает бойцов Ордена всерьез. Лисы считают их обузой, потому что на самом деле эти женщины обеспечили нападение на несколько десятков Центров Ассимиляции и штабов Реддла, именно они участвовали практически во всех операциях, именно им должен быть благодарен весь магловский мир за то, что все еще жив. Однако все стараются этого не замечать. Никто не придает этому значения. И Земля все так же продолжает крутиться вокруг своей оси. Гермиона озирается по сторонам и сжимает край джемпера. Дыхание такое частое, что почти ничего не слышно. Если бы ей удалось повидаться с друзьями. Возможно, хоть на мгновение увидеть… — Элиса, — громко произносит Джейн. Элиса кривит лицо. Даже когда она ничего не говорит, совершенно ясно, что она не в восторге от идеи. — Ингрид, Роза… — Джейн продолжает декламировать имена, а у Гермионы внутри все сжимается. Кажется, что ее имя уже не назовут. Если именно Грюм отдавал распоряжение об операции, наверняка он упомянул о том, что Гермионе там быть не следует. В конце концов, именно он был тем, кто послал ее сюда. Но Аластор Грюм никогда не уточнял список бойцов, всего лишь их количество, если только дело не касалось Гарри. — Грейнджер, — произносит Джейн, и она поднимает голову. — Ты идешь с нами. Гермиона кивает, словно заведенная, и остается стоять на том же месте, даже когда все расходятся. Она ненавидит надежду, которая разрастается внутри, подобно раковой опухоли. Состав бойцов неизвестен, как и место, но Гермиона все равно чувствует, что снова может дышать.

***

Дождь хлещет по лицу, а холодный ветер упорно пробирается под одежду, но они все равно идут вперед. Пейзаж города Мэрипорт неприглядный и серый, и она никогда тут не была. С каждым шагом в Гермионе остается все меньше уверенности в том, что ей удастся увидеть здесь хоть одно знакомое лицо. В последний раз их группа поселилась в Карлайле, недалеко от дома лис, но это вовсе не значит, что их не могли перевести куда-то еще. В чаще леса устроена перевалочная база, скрытая от любопытных глаз заклинанием, но острый слух и обоняние лисы чуют присутствие нескольких десятков людей, и Грейнджер начинает нервничать. Джейн непривычно взвинчена. Убить кого-то никогда не составляло для нее особого труда. По крайней мере, Гермиона еще ни разу не видела такого на операциях. Но сейчас она идет прямо, будто проглотила метлу, а мускул на щеке выдает напряжение. Женщина кивает головой в сторону ничем не примечательного дерева, и Гермиона улавливает едва заметное мерцание, куполом накрывающее небольшую поляну. Когда Джейн взмахивает палочкой, перед ними появляется потрепанная, видавшая виды палатка. Гермиона останавливается, пропуская вперед остальных. На самом же деле — просто тянет время. Она узнает этот запах — узнала бы из тысячи. И теперь, когда он не скрыт защитными чарами, становится в десятки раз отчетливее. Гермиона начинает суетиться, сама не знает почему, оттягивает рукава кофты и перестает бесконечно заправлять локон за ухо, лишь когда ловит на себе тяжелый взгляд Джейн. Внутри толпится народ, около тридцати человек. Высокий мужчина с щетиной в центре палатки дает указания резким, отрывистым тоном, тыча пальцем в чертежи, беспорядочно разбросанные по столу. Очевидно, он здесь главный. Все до единого взгляды в палатке обращаются к лисам, стоит им только переступить порог. — Дерьмо, — шепчет Элиса возле ее уха, и Гермиона не понимает, с чего вдруг в штабе повисает такое удушливое молчание. Гнев. Адреналин. Страх. Вихрь чужих эмоций едва не сбивает Гермиону с ног, пока командир отряда авроров сжимает кулаки до белых костяшек. Она может поклясться, что чувствует запах чужой крови, настолько глубоко его короткие грязные ногти входят в кожу. Его глаза наливаются яростью, становятся почти дикими, а взгляд бегает от одной лисы к другой. Им тут совсем не рады. — А что она здесь делает? — спрашивает все тот же мужчина, кивая в сторону Гермионы. Грейнджер думает, что ее в чем-то заподозрили, уличили. Что она снова что-то сделала не так. В его голосе столько отвращения и злобы, что по телу пробегает озноб. Но Элиса рядом с ней слишком уж выпячивает грудь и возвращает командиру отряда такой взгляд, от которого сама Грейнджер невольно ежится. И она понимает, что обращаются вовсе не к ней. — Это все еще мой отряд, если ты не забыл, Гордон. И я буду решать, кто участвует в операциях, — голос Джейн холоден и тверд, но Гордон все еще пытается одним лишь взглядом проклясть Элису, не обращая никакого внимания на главную лису Ордена Феникса. Он отмахивается от нее, словно от надоедливой мошки. Ситуация в маленькой душной палатке накаляется до предела. Конечно же, Джейн не может стерпеть такого неуважения. Она проходит в центр вальяжной походкой, а более молодые авроры боязливо пятятся назад. Джейн становится прямо перед мужчиной, загораживая ему обзор, и наклоняется так близко, будто хочет сообщить ему на ухо важный секрет. — Мы можем заняться делом, если ты закончил представление, — свистящий шепот, предназначавшийся одному лишь Гордону, разносится по всей палатке. Каждому здесь очевидно, что Джейн и не пытается быть тихой — она желает поставить его на место. — О-о, — хрипло смеется Гордон, но в этом смехе нет ничего доброго или веселого. Его лицо в считаных дюймах от лица Джейн. — Я думал, что в представлениях участвуют такие, как вы. Челюсть Гермионы отвисает сама по себе. По палатке проносятся перешептывания, а затем гулкий раскатистый рык. Сначала она думает, что это лишь игра ее воображения, но по округлившимся глазам командира авроров понимает, что это сделала Джейн. Гермиона никогда не слышала ничего подобного, и если Джейн настолько вывели из себя, что пришла лиса, то от командира Гордона останутся одни лишь жалкие клочья через считаные секунды. Он явно напуган — не нужно быть оборотнем, чтобы понять это, — но он все еще пытается храбриться перед своими аврорами. Гордон сверлит Джейн яростным взглядом, но больше не рискует говорить. Проходит всего минута, а кажется, что вечность, когда он моргает и отступает обратно к столу. Всем ясно, что это поражение. Напоследок он громко фыркает, как будто Джейн его сильно утомила, но в этом звуке, изданном как бы невзначай, отчетливо слышно «шавки». Гермиона вздрагивает, как от пощечины. — В чем дело? — тихо спрашивает она у Элисы, когда все вокруг начинают усиленно делать вид, будто недавней сцены вовсе не было. Но Элиса лишь отворачивается, а лицо ее превращается из надменного в хмурое и задумчивое. Гермиона поджимает губы и пробегается взглядом по толпе, совсем позабыв о своих прежних переживаниях. И когда сознание выхватывает светлое пятно, это ощущается как лобовое столкновение. Удар под дых в тот момент, когда совсем этого не ожидаешь. Хоть она и притворяется, что сердце бьется все так же ровно. Драко смотрит на нее с другого конца палатки. Он в той же одежде, что была на нем в их последнюю встречу, только теперь она сидит иначе — еще больше висит, словно он донашивает ее за старшим братом. В уголке потрескавшихся губ запекшаяся кровь, а его кожа стала слишком бледной — Гермиона всегда думала, что это невозможно, — настолько прозрачной, что на виске можно проследить узор голубых вен. Они не виделись месяц, но он постарел будто на несколько лет. Гермиона переминается с ноги на ногу под его испытующим взглядом, потому что Малфой по-прежнему смотрит. Он не делает попыток заговорить или хотя бы кивнуть в знак приветствия, и Грейнджер пытается сама. На ее губах расцветает робкая, едва заметная улыбка, которая предназначена только ему. Ей кажется, если Малфой ответит, это сможет согреть ее изнутри, как редкие лучи еще теплого солнца посреди октября. Но Драко на улыбку не отвечает. И она тут же стирает это выражение со своего лица, чувствуя себя глупо и неуместно. Возле него суетится Блейз Забини. Всегда веселый и задиристый, теперь он опасливо поглядывает то на нее, то на Малфоя и что-то настойчиво втолковывает другу. Драко не улыбается в ответ, но и не отводит взгляд, и это кажется ей странным. Это приводит лису в замешательство. Когда в рядах авроров начинается какое-то копошение, Гермиона понимает, что пропустила большую часть разговора, и ей приходится отвлечься. Скорее всего, их уже разделили на группы, и теперь ей придется уточнять детали у Джейн, которая и так не слишком-то рада здесь находиться. — Люциус Малфой, — звучит отрывистая команда главного аврора. Как гром среди ясного неба. — Он должен присутствовать на открытии нового Центра. Его необходимо взять живым. Все взгляды в палатке немедленно обращаются к Драко. Авроры начинают гудеть, и даже лисы не остаются в стороне. Они переговариваются, перешептываются, судачат. Палатка превращается в большой улей, а Драко продолжает стоять посреди всего этого — на лице непроницаемая маска, а в глазах чистый лед. Даже отсюда она слышит, насколько громко сглатывает Блейз. Они косятся на него, рассматривают, словно букашку под увеличительным стеклом. Гермиона знает, что многие в Ордене недолюбливают бывших слизеринцев, но людей не хватает, и они вынуждены мириться с положением дел. А когда наступает удобный момент… Что ж. Кто-то хлопает Драко по плечу в знак утешения. Незнакомый ей молодой парнишка. Малфой ничего не отвечает, но лицо его становится таким яростным, а ноздри раздуваются больше обычного, и парень тут же отступает назад. Больше никто не рискует к нему приблизиться. Им глубоко плевать на все, что переживает сейчас Драко, а под словами утешения нет ни единой эмоции. Все это вранье и фальшь. Гермиона знает это, она это чувствует. Во рту появляется кислый привкус, а в горле встает удушливый ком, когда палатку начинают заполонять совсем другие эмоции. Возбуждение. Азарт. Веселье. Радость. Кто первым принесет голову Люциуса Малфоя к ногам Аластора Грюма? Его приказано взять живым, но на операциях случается всякое. Выговор с занесением в личное дело — вот цена смерти врага на войне. Главный аврор Гордон обещает им отгулы и ящик выпивки за белобрысого ублюдка. Ее вот-вот вырвет. Командир авроров бросает редкие взгляды на Драко, а в уголке рта появляется намек на ухмылку. — Ну ладно, — снисходительно говорит он, как будто ему и вправду становится жаль Малфоя-младшего. — Хватит глазеть. Первая группа на выход. Она стоит как вкопанная в гуще движущейся толпы. Авроры кидают кривые усмешки, обсуждают будущие выгоды от этой операции и веселую ночку с ящиком спиртного. Самые смелые задевают лис локтями, потому что их командир позволил им это. Внутри ширится тошнотворное чувство опустошения и чьей-то чужой глухой боли. И когда они снова встречаются взглядами, все встает на свои места. Впервые среди десятков людей Гермиона смогла понять именно его.