Последний рубеж

Жизнь за закрытой дверью идет своим чередом, а Гермиона глупо таращится в пол, силясь отыскать там хоть какую-то подсказку. Нужно говорить, но в голове пусто. Звенящая тишина. — Никто не слышал, — первое, что приходит на ум. Гермиона понимает это по отголоскам разговоров в другой части дома. По тому, что никто не ломится в дверь и не пытается снять ее с петель, спеша на выручку ей или Малфою. По тому, что все в этом проклятом доме, по всей видимости, продолжают вести себя как ни в чем не бывало, тогда как ее собственная жизнь летит в тартарары. — Моя магия заперла нас здесь, — кивает Грейнджер самой себе. Она одергивает лифчик, натягивает джинсы, тщетно пытается засунуть скользкую пуговицу в петлю, но на пятый раз выходит. Зачем-то поправляет бант шнурков на кроссовке. Лишь бы не смотреть на него. Плохая тактика — не замечать слона в комнате, и Гермиона это знает, но ничего другого не остается. Драко стоит посреди разрушенной кухни, ремень на его брюках все еще расстегнут, на губе запеклась кровь. Должно быть, ее рук дело. Осколки стекла, свисающие дверцы шкафов, зияющая дыра в абажуре лампы — все это последствия устроенной ей диверсии. — Я не собиралась вот так нападать на тебя. Ты же знаешь, в здравом уме я бы никогда… — она запинается, качает головой от досады на саму себя. — Прости меня, это было чересчур. Даже сквозь толстую дубовую дверь пробиваются звуки чужих смешков, перешептываний, громких восклицаний. Лиса заперла их здесь, отгородила от остального дома. Надежно укрыла своими чарами. Этот факт помогает глубоко вдохнуть впервые за несколько минут, но тут же в голове всплывают фразы, брошенные ею сгоряча. Мой. Ты мне принадлежишь. Скажи это. Она сильно зажмуривает глаза, как будто это хоть как-то сможет помочь. Как будто под ее кроватью монстр, и он должен испариться, стоит ей вновь очнуться. Но монстра нет, Гермиона давно выросла, и отвечать за свои поступки ей придется самой. — Иногда мне кажется, что я не могу ее контролировать. Лису, — уточняет Грейнджер, когда не находит в лице Драко ни намека на понимание или отклик. — Не знаю, почему так вышло именно с тобой. — Ложь. — Не могу объяснить. По правде говоря, ей вовсе не стыдно, и это пугает. Она хотела его, и она его получила. Невзирая на Мишу, невзирая на других девушек. Она сможет прийти и получить то, что захочет, пока есть лиса. Такая сила развращает. Власть над людьми развращает. Она могла бы проявить больше усердия и потренироваться в магии иллюзий. Грейнджер уже знает, что это не обычное дело — это привилегия. Она могла бы переломить шею любой, кто посмотрит на него. Она попросила бы Хоши научить ее. Он бы полностью принадлежал ей и никогда не покинул. Но такие мысли ужасают даже ее саму, чего уж говорить о парне. Поэтому она поднимает голову и продолжает врать. — Это все инстинкты, — слегка покраснев, выдавливает Гермиона. — У лис такое бывает, я читала. Ложь номер два. Драко все еще молчит, и это жутко выводит из себя. Как будто он видит ее насквозь, как будто ждет, что она вот-вот проколется и скажет что-то такое, отчего даже волосы на затылке встанут дыбом. — Почему ты молчишь? — не выдерживает Гермиона. — Скажи хоть что-нибудь. Звучит глупо и по-детски. Звучит жалко, и она это знает. Гермиона считает про себя до десяти, чтобы выровнять дыхание, протекающий кран мерно отбивает нужный ритм. Кап-кап-кап. — Если бы это был Забини? Она не сразу понимает, что к чему, когда Малфой открывает рот. — Что? Я не… — Тогда, в первый раз. Что, если бы тебя нашел Забини у того дома? — он зол. Больше, чем полагается человеку, которому плевать. — Или любой из Уизли, — каждое новое имя — шаг навстречу. — Или Поттер, или Кроуфорд, который рад трахнуть все, что движется, независимо от пола и возраста. — Тебе-то что до… — отвечает Грейнджер, стратегически отступая обратно к столу, пока ее методично загоняют в угол во всех смыслах. — Ты была бы рада, окажись на моем месте любой? — выплевывает он. — Таким человеком ты стала? О, теперь она понимает, что к чему. К сожалению. — Я уже объяснила тебе, — огрызается Грейнджер, задрав голову повыше. Так, что начинает ныть шея. Носы его ботинок уперлись в ее кроссовки. Его чертовски злое лицо прямо напротив нее. — Всегда добиваешься своего, да? — Я пока не могу полностью контролировать лису… — Я говорил тебе тысячу ебаных раз не приближаться ко мне… — Понятия не имею… — Но тебе плевать на всех остальных. Есть только ты и то, чего ты хочешь! — Я уже извинилась перед тобой! Чего еще… — …и говоришь, что не решаешь. Ты ебаная лгунья, Грейнджер! — Да как ты смеешь… — Почему ты таскаешься именно за мной? Из-за своих инстинктов… — Мне отвалить?! — выкрикивает Гермиона ему в лицо, и тут все затихает. На его лбу несколько капель пота, а вена на виске вздулась от напряжения. Его шея покраснела, а челка в полнейшем беспорядке. Она все еще чувствует его тяжелое частое дыхание на своем лице за мгновение до того, как он делает шаг назад. И тут Гермиона понимает, что попала в бурный водоворот. Она бы рада забрать свои слова назад, вот только течение слишком сильное. Малфой смотрит на нее так, будто видит впервые. Еще пара шагов назад, и он ухмыляется, качая головой. — Невероятно, — говорит он. — Просто, блять, невероятно. Вопрос так и остается без ответа, повисает между ними, пока Малфой делает вид, что не расслышал, и Гермиона снова может вдохнуть. — Малфой, — зовет Гермиона, но он все еще сыплет себе под нос проклятия. — Драко, — пробует она снова, и он наконец обращает на нее внимание. — Я знаю, что для тебя это, — указывает она пальцем на расстояние между ними, — ничего не значит. — Малфой хмурит брови, но она спешит оправдаться. — Я не собиралась усложнять. Просто, — Гермиона отворачивается в сторону, обнимает себя руками, взвешивая каждое слово, — мне больно. Больно так, что дышать трудно. От всего, что с нами происходит. От всего, что мы делаем. Я больше не знаю, как мне справляться. Она кусает щеку изнутри до тех пор, пока не чувствует солоноватый привкус во рту. Это немного отвлекает, и она снова может продолжать. — Такого больше не повторится, обещаю. Я не считаю, будто ты что-то мне должен. Я не собираюсь преследовать тебя или набиваться в подружки, мне это не интересно так же, как и тебе. Гермиона смотрит на него широко распахнутыми глазами. Прекрасно понимает, что это решение ее уничтожит, сломает в ней все, что еще осталось хорошего, что еще не забрали бесконечные сражения и вылазки. Если — когда — закончится война, ей придется его отпустить, оторвать с мясом кусок от себя самой. Она уверена, он будет настолько большим, что эта рана никогда не затянется. Ей больше не удастся его забыть. Если, конечно, она выживет. Малфой относится к девушкам не как к цели, а как к средству, что не раз давал понять. Ему никто не нужен. В другой жизни прежняя Гермиона Грейнджер прочла бы ему лекцию о нравственности и приличиях, о любви и семейных ценностях. О том, что она никогда не позволила бы кому-то так унизить себя. Но сейчас Гермиона смотрит на него широко распахнутыми глазами и делает вид, что рада использовать и быть использованной. Что ее это устраивает. Потому что иначе лиса сожрет ее живьем. Потому что иначе ей просто не выжить. Ей хотелось бы встряхнуть Малфоя, уложить его на лопатки и кричать ему в лицо, чтобы он любил ее, потому что она заслужила. Потому что она ослушалась стольких приказов ради него. Потому что, где бы он ни был, она всегда его найдет, она всегда сможет его защитить, оградить ото всех вокруг. Я люблю тебя. Но такая правда никому не интересна, и Грейнджер это понимает. — Просто каждому нужен кто-то, пока идет война. Это безопасный выбор, считает она. Самый правильный. Он едва подается к ней — движение такое незначительное, что она сама могла его выдумать. Она видит, как неуловимо меняется выражение его лица, и пытается убедить себя, что это не жалость. Гермиона протягивает руку навстречу и ждет несколько бесконечных секунд, но он ломает ей все до единого пальцы своим молчанием. Дверь за ним закрывается тихо, почти бесшумно, и Гермиона остается один на один с устроенным ими беспорядком. Грейнджер присаживается на корточки, сгребает руками кусочки стекла, сжимая их в ладонях посильнее. Десятки мельчайших осколков разрезают кожу — это немного отвлекает. Она пододвигает ближе мусорное ведро, пытается навести порядок без помощи магии. Первая горсть стекла, вторая, третья. Весь пол рядом с ней окрашивается в красный. На седьмой раз по щеке стекает одна капля. На десятый все ее лицо мокрое от слез. Выходит, не так уж сильно это и отвлекает. — Гермиона, — слышит она тихий взволнованный выдох Гарри за своей спиной. Он кидается на колени, хватает ее за руки, пытается вытащить осколки, бесконечно причитает: «Зачем ты так?». Сейчас бы найти камень потяжелее у озера на заднем дворе — и чтобы вода заполнила легкие.

***

На столике лежит «Пророк», датированный сегодняшним днем. Как его смогли достать — загадка. Сейчас в доме лис мало у кого есть связь с внешним миром. Тем более с магическим. На обложке красуется Люциус Малфой. Старее, чем она помнит. Безразличнее, чем может себе позволить человек в его положении. «Открытие нового Центра!», — гласит подпись. — «Люциус Малфой стал самым крупным меценатом магического Лондона за последнее столетие!» А дальше все по накатанной: колдография с канцлером Ноттом, торжественное перерезание красной ленты, хвалебные оды обоим, перечисление заслуг и благодарностей от рядовых жителей. Какой по счету Центр открывает Люциус Малфой? Пятый? Седьмой? Гермионе сложно сосчитать. Она шипит и отдергивает руку от горячей чашки, в который раз забыв о своих увечьях. Ее ладони в бинтах, раны не затягиваются восьмой день. Никто из лис не обладает достойными навыками в лечении ран, а наполовину пустая склянка с разведенным бадьяном слишком важна, чтобы тратить ее на такие мелочи. Возможно, эта склянка действительно сможет спасти жизнь одной из них, если на очередной вылазке что-то пойдет не так. Эта склянка очень ценная — все, что осталось из медикаментов в их конспиративном доме. — Как мне это надоело, — ворчит Элиса. — Сидим здесь уже который день, и никаких… Кисть часто сгибаешь и разгибаешь, поэтому мелкие ранки открываются снова, а кожу покрывают уродливые полосы из едва зарубцевавшейся кожи. — Почти все группы переместили в другие убежища. Одни мы… Гермиона едва слушает ее, сверлит взглядом радиоприемник в ожидании новостей. Редкие выстрелы на улице нарушают тишину. Чужие крики, вой сирен полицейских автомобилей. — Джейн должна с ним поговорить, сколько можно терпеть такое отношение… Сначала Британия затихла. После первых сообщений об убийстве королевской семьи все будто вымерло на несколько часов. Шок, неверие, слезы. А потом по радио выступил Нотт. Он чертовски хорош, Гермиона может это признать. Умный, хитрый и расчетливый. — Почему я сама должна рыскать по улицам в поисках еды, как какой-то бездомный?! — сокрушается Элиса. — В конце концов, я убиваю ради них каждый день! Он все отлично продумал. Не все маглы были в восторге от идей нового члена парламента Нотта. Не все из них хотели послушным стадом сбегаться в Центры. Бизнесмены, предприниматели, профессоры, крупные менеджеры, кинозвезды, интеллектуалы — никто не желал слушать бредни Нотта-старшего о жизни в коммунах, о взаимовыручке и взаимопомощи. Но теперь проблема решена. В первый день Нотт призвал народ магловской Великобритании задуматься. Ведь это они убили их любимую королеву — эти вероломные сволочи, все, кто был с ним не согласен в вопросах политики. — Все, что я получила, став чертовым оборотнем, — это куча проблем и, возможно, стригущий лишай! На второй день тут и там начали появляться сообщения об открытии передвижных пунктов помощи беженцам и малоимущим от нового временного правительства, которое, конечно же, возглавил сам Нотт. — Грейнджер? — зовет Элиса и машет перед ее лицом руками. — Я с тобой разговариваю, вообще-то. На третий день стало ясно, что эта самая помощь заключается в раздаче оружия всем желающим — холодного и огнестрельного. Вот для чего ПСы захватили оружейный склад в Бристоле и несколько военных баз в Шотландии и на окраине Карлайла. Ножи, револьверы, даже ручные пулеметы. На вооружении и боеприпасах видны пометки сил специального назначения Великобритании, сухопутных войск и королевской гвардии. Это значит, что маглов больше некому защищать. Кто-то из военных сдал оружие самостоятельно и присоединился к новому правительству, кто-то за него погиб. — Ты уже совсем, — закатывает здоровый глаз Элиса и крутит пальцем у виска. На четвертый день начались беспорядки по всей стране. Нотту ничего не нужно делать. Он просто подождет, пока одни перебьют других, и будет править. Здесь и в волшебном мире. Безраздельно. — Да, — вздыхает Гермиона. — Я тебя слушаю, Элиса. Гермиона врет. Она не хочет знать, что еще может сказать Элиса. Она не думает, что ей это понравится. Все катится к чертям уже довольно давно. Элиса размахивает руками и рассуждает о невинных жертвах войны, а на ее запястье красуется отметка маньяка-убийцы. Отметка, которая говорит, что она прикончила сто восемнадцать человек. Потрясающе. — Слышишь? — кривляется Элиса, передразнивая ее тон. — А что на улицах творится, ты слышала? — она тычет пальцем в сторону окна, под ногтями грязь и чужая запекшаяся кровь. Сейчас они в доме вдвоем. Несколько лис отправили патрулировать в дальние районы в поисках ПСов и зачинщиков беспорядков. Джейн, скорее всего, на встрече с командованием. Остальные слоняются по району в поисках еды и хоть какой-то провизии, что достаточно сложно. Через неделю почти все магазины и супермаркеты на несколько миль вокруг были разграблены мародерами и вооруженными до зубов головорезами — новой исполнительной властью, которая теперь управляет страной с легкой подачи Нотта. — Ты стала еще более странной с последнего собрания. То есть, — запинается Элиса, — ты и до этого казалась немного двинутой, а сейчас будто воды в рот набрала. Давно хотела спросить… Что-то произошло? Элиса присаживается рядом с Грейнджер на старый потертый диванчик. Подминает одну ногу под себя, подается чуть вперед и комично округляет единственный уцелевший глаз. Как будто приготовилась слушать. Как будто они подруги. — Я жду новостей, вот и все, — пожимает плечами Гермиона. Единственное, чего ей сейчас действительно хочется, так это подняться на свой чердак, достать со дна сундука фотографию и смотреть на нее не моргая, пока глаза не начнет жечь от сухости. Она так и делала последнюю неделю. Ложилась на пол, прижимала колени к животу и смотрела. Если долго вглядываться в магловское фото, может показаться, что оно движется, совсем как волшебное. Такая маленькая красивая магия — всего лишь обман зрения. Дин, Блейз, Тео, Панси, Гарри, Драко и она. Но теперь с этим покончено. Так можно сойти с ума, а сейчас это не самый удобный вариант. Элиса сжимает ее плечо, и это касание такое неожиданное, что Гермиона вздрагивает и резко отстраняется. Один на один с собой начинаешь забывать, как ощущается тепло чужого тела. Живого тела. — Прости, — шепчет Элиса. — Не хотела тебя напугать. В мозгах заводится маленький молоточек — верный знак того, что вскоре у нее начнет раскалываться на части голова, тени под глазами залягут еще глубже, а внутри сделается так пусто, что захочется вспороть себе живот. Ничего страшного. Она привыкла. Но иногда Грейнджер думает, а стоит ли жизнь всех этих усилий, которые требуются, чтобы ее прожить? — Элиса, — прочищает горло Гермиона. Ей все же хочется поговорить с кем-то, пока боль во всем теле вновь не загнала ее на чердак. — Ты никогда не извиняешься. Ты не просишь прощения и не успокаиваешь, — обвиняюще говорит она. — Если хочешь что-то узнать, спроси напрямую. Элиса фыркает, очевидно застигнутая врасплох. Все здесь привыкли к малышке Гермионе, мягкосердечной и отзывчивой. К недотепе, которая готова провалить каждую операцию, лишь бы спасти единственную случайную жизнь. Та малышка Гермиона осталась тихо лежать на полу чердака в обнимку с истрепавшимся фото. — Тебя вызывал Грюм? — осторожно уточняет Элиса. — Почему ты спрашиваешь? — Не отвечай вопросом на вопрос! — от былой сдержанности не остается и следа. Элиса резко вскакивает с дивана и начинает ходить из угла в угол, пока Гермиона тревожно наблюдает за этими изменениями. — Нет, меня не вызывал Грюм. Если хочешь знать о дальнейших планах Ордена, то меня никто не посвящает в это, и тебе прекрасно… — Мне плевать на Орден, Гермиона! — повышает голос Элиса, и Грейнджер резко замолкает. Элиса опускает взгляд, качает головой, всем своим видом показывает, что не хочет этого говорить, но сказать нужно. — Неужели ты не видишь? — тихо спрашивает она и садится обратно на краешек дивана. — Мы здесь совсем одни. Нас сослали в чертову дыру под названием Карлайл, чтобы делать грязную работу за них. Оглянись вокруг, — разводит руками Элиса. — Нужно держаться вместе. Нам не выжить, если мы будем врать даже друг другу! Она тяжело дышит, нижняя губа подрагивает, и кажется, что Элиса вот-вот заплачет. — Я знаю, — как можно тише говорит Гермиона. — Я не вру тебе, честно… — Честно? — перебивает Элиса и с такой силой тянет ее за руки, что у Гермионы на миг темнеет в глазах. — Говоришь, тебя не вызывал Грюм? — она трясет Гермионины ладони в своих. Сжимает не нарочно, но у Грейнджер все плывет от боли. — Тогда что это?! Скажи мне! Такой ты вернулась с собрания. Он узнал? Узнал о том, что ты ослушалась приказа в тот раз? Бинты пропитываются кровью, и она чувствует, как все порезы, ранка за ранкой, открываются вновь. Вылезают наружу уродливыми зигзагами. — Это он с тобой сделал?! — требует Элиса. — Да отпусти же! — Грейнджер наконец удается вырваться из крепкого захвата, ладони саднят, на глаза навернулись слезы. Она вскакивает с дивана и отходит подальше от этой сумасшедшей, прижимает руки ближе к груди. — Что на тебя нашло? — кричит Гермиона. — Я ведь сказала, что поранилась случайно. С чего вообще вдруг Грюму ранить меня? Грейнджер опасливо смотрит на девушку, сидящую на диване. Девушку с одним глазом, растерянную и опустошенную. На девушку, которую она больше не узнает. Она молчит достаточно долго, чтобы Гермиона подумала, будто так толком и не начавшийся разговор закончен. Но Элиса говорит: — Это случилось в конце июля, — хрипит она то ли от кашля, то ли от подступающего кома. — Помнишь того командира, которого убили в лечебнице для тяжелораненых? Того, что странно смотрел на всех нас в своей вонючей палатке. — Гермиона кивает, хоть и не совсем понимает, к чему она ведет. — Он командовал той самой операцией. Операцией, на которой я пыталась добраться до Яксли. Грейнджер подходит чуть ближе, чтобы лучше расслышать слова Элисы. По мере рассказа ее голос все больше напоминает тихий шелест. — Это было так странно. Как во сне. Я ощутила такую ярость, какой не чувствовала ни разу в жизни. Даже когда этот ублюдок касался меня своими липкими лапами. Даже когда мне вырезали глаз под хохот ПСов в подвалах Визенгамота. Они называли это «искуплением». За то, что посмела ослушаться чистокровного, — верхняя губа Элисы приподнимается, на лице только омерзение и боль. — На первых порах было трудно справиться с лисой, да ты и сама знаешь, — кивает она. — Я не помню, как напала на тех парней, авроров. Жизнью клянусь, я не знала, что творю. Я бы никогда… — Эй, — Гермиона осторожно садится рядом, когда речь Элисы прерывает тихий всхлип. Она всегда казалась Грейнджер сильной. Немного безумной, но сильной. Она выполняла все приказы беспрекословно, убивала не задумываясь, смеялась в лицо этой войне. Она поддерживала всех их, когда становилось совсем туго. Она сломалась. — Я говорила им, — продолжает Элиса, остервенело утирая слезы с лица. — Я просила не делать этого. Обещала, что это в первый и последний раз, просто тогда я еще не знала, как справляться с лисой. Элиса рычит, сжимает кулаки от бессилия. Смотрит на Гермиону с надеждой, каждый раз спрашивая: «Понимаешь? Ты ведь меня понимаешь?». И Гермиона кивает в ответ. — Мне очень жаль, — говорит Грейнджер, хоть самая страшная часть рассказа еще впереди. — Сразу после сорванной операции меня затащили в пустой конспиративный дом и отволокли в подвал. Я ждала допроса, ждала разбирательств, ждала отстранения, — Элиса смеется горько и неестественно. — Там были эти парни, друзья авроров, на которых я напала, и они были злы. Они были так чертовски злы, Гермиона, — она тяжело сглатывает. — Сначала меня избили. Побили так крепко, что я свое имя забыла. Десяток тяжелых сапог. И это просто… бум-бум-бум, — размахивает руками Элиса. — Голова, живот, грудь. — Почему ты позволила им? — Гермиона в ужасе. Она не знает, что и думать. — Ведь можно было… — Обратиться и надрать им зад? — перебивает Элиса с усмешкой. — Да, я и сама думала об этом тысячу раз. Каждую ночь думаю. Но я не ожидала нападения от своих же. Меня приложили оглушающим, как только усадили за стол для допросов. А когда я немного пришла в себя, то уже и дышать-то толком не могла из-за сломанных ребер, не то что лису звать. Гермиона обнимает Элису. Ее плечи вздрагивают, когда она повышает голос. Ее плечи давно окрашены в алый от Гермиониных бинтов. — А потом они сделали со мной то, что мужчины обычно делают с женщинами. Тебе ведь уже известно об этом, Гермиона? — тихо посмеивается Элиса. — Наверняка известно, ты ведь уже большая девочка. Вот только это происходит по взаимному согласию, а я не соглашалась. Грейнджер чувствует желчь в горле, замечает свое рваное частое дыхание. Она не ела два дня, это будет неприятно. — Элиса, — тихо приговаривает Гермиона. Гладит женщину по спине, и красные пятна под ее ладонями становятся все больше. — Они закончили быстро. Стояли там в линейку, как на плацу, и ждали своей очереди. Мне показалось, что я вечность там провела, а на деле эти скорострелы управились за пару часов. Вот таким было мое наказание за невыполнение приказа, Грейнджер. Гермиона убирает свои руки от Элисы, потому что они начинают бесконтрольно трястись. Отвращение, жалость, сожаление, гнев — она не знает, что из этих чувств может перевесить. Потерявшись в своих мыслях, она не замечает, как Элиса тихо поднимается с дивана. — Подожди, — спохватывается Гермиона. — Мне… Мне жаль. Элиса, ты даже не представляешь, как сильно я сожалею, что это произошло с тобой, — она поднимается с дивана вслед за Элисой и подходит к ней близко-близко. — Эти ублюдки… Они должны заплатить, они обязательно заплатят за все, что сделали с тобой. Но ты ведь не думаешь, что это Грюм отдал приказ? Тебе нужно было рассказать им, рассказать Минерве. Они — командование Ордена, они обязательно разобрались бы с этими… Внезапно Элиса заходится таким громким смехом, что от обшарпанных стен по пустой комнате волнами расходится эхо. Она смеется заливисто и от души, смеется так, что у Грейнджер уши закладывает. Так проходит по меньшей мере минута. Элиса успокаивается только лишь тогда, когда хватается за бок, а в уголках глаз становится влажно. — Ты неисправима, Гермиона Грейнджер, — торжественно произносит она. Как факт, как приговор наивности Гермионы. — Я не думаю, что Грюм выносил приказ, — говорит она, — я это знаю. Грейнджер пытается что-то возразить, указать на предвзятость и ложные суждения, пеняет на личную неприязнь, но Элиса начинает говорить: — Он был там. Твой великий и ужасный Аластор Грюм, — кривит лицо она. — А еще там был Кингсли Бруствер. Они ни слова не сказали, когда вошли. Ни слова не сказали, когда я умоляла остановиться. А потом, когда все закончилось, просто встали и так же молча вышли. Она не уверена, что может говорить. А даже если бы и могла, все равно не знает, что сказать. Вначале вокруг нее стали рушиться стены. Это не произошло в один миг — день за днем, кирпичик за кирпичиком. Потом с крыши отвалилась черепица, а перекрытия уносило ветром. В ее жизни все рушилось постепенно. Теперь из-под ее ног медленно уходит фундамент. То немногое, во что она действительно верила. — Джине тоже досталось, — продолжает Элиса. — Через пару недель после меня. Похоже, подобное в Ордене часто практикуется в качестве наказаний, по крайней мере, с такими, как мы. Мы обязаны участвовать в войне, для этого нас и обратили. Мы должны выполнять приказы, иначе выбор невелик: умереть или отправиться в колонию лис на-все-гда, — последние слова она растягивает, почти поет. — Я думаю, они боятся нас, той силы, которую мы получили. Именно поэтому нас жестоко наказывают за то, что другим бойцам сходит с рук. Именно поэтому нас всех сослали сюда — подальше от остальных, чтобы глаза не мозолили. Мы им нужны, но они нас боятся. Теперь все в голове Гермионы понемногу встает на свои места. Трогательная забота Элисы о Джине и то, как она плакала у порога их старого конспиративного дома. Как пыталась обнять худое, давно уже синее тело Джины, на котором недоставало конечностей. То, как она не хотела говорить о командире авроров и их стычке. О том дне, когда она совершила попытку напасть на Корбана Яксли, но ей помешали. То, как она выгораживала Гермиону перед Джейн и командованием. Как прикрыла ее, несмотря на то, что сама всегда подчинялась приказам беспрекословно. — Она была совсем молодой, такой наивной, — задумчиво говорит Элиса, вспоминая Джину. — Глупая маленькая дурочка. — Невозможно… — только и удается выговорить Гермионе. — Бей своих, чтобы чужие боялись, — отвечает Элиса. — Так это и работает, Грейнджер. Все мы уже давно потеряли человеческое лицо.

***

Она знает, что на первой странице «Пророка» снова будет его лицо. Худое, осунувшееся, испещренное глубокими морщинами, но с поразительно знакомыми чертами и мимикой. Бледные, почти выцветшие глаза, как у слепого, лишь отдаленно напоминают цвет глаз его сына — серый, с угольными вкраплениями, с желтыми волнами по краю радужки. Люциус Малфой совершенно потерял свой лоск. Люциус Малфой открывает новый Центр в Белфасте. Эти ублюдки добрались до Ирландии. Прошел всего месяц с тех пор, как канцлер Нотт-старший возглавил временное правительство. Месяц беспорядков, резни и грабежей на улицах Великобритании. Месяц неопределенности и отчаяния, которые прочно сковали Орден по рукам и ногам. Они не могут вот так просто убить Нотта — попытка добраться до него сейчас стала бы настоящим самоубийством для всего ополчения. Отлов и уничтожение мелких шаек ПСов — капля в море. Теперь Министерство магии охраняют втрое усерднее, на всех этажах вооруженная до зубов охрана, около кабинета даже самого ничтожного чиновника свой персональный убийца. Дом в Карлайле с каждым днем все больше погружается в молчание. Лисы угрюмо бродят по этажам, выворачивая наружу содержимое шкафов, буфетов и старых секретеров в поисках чего-то, что еще можно обменять на еду у местных дельцов. Не важно, волшебник ты или магл, если еды нет во всем округе до границ Шотландии, то ее просто нет, и взяться ей неоткуда. О чем Грейнджер любезно напоминает громко урчащий в этот самый момент живот. На дне ее сундука одиноко лежит фрагмент старинной книги с руническим заклинанием, на нем пометки, сделанные аккуратным почерком Тео и ее собственной рукой. Когда начинает светать, у нее есть пара часов. Почему-то именно в это время боль отступает, давая ей возможность подумать и попытаться найти какой-то выход для них всех. В эти часы она берет свои книги, усаживается за письменный стол, совсем как раньше, делает пометки и разрабатывает стратегии. Проблема в том, что ни в одной из них нет ни слова о реальной жизни. О том, с чем им приходится сталкиваться каждый день. Поэтому она вновь берет истлевший от времени и не очень-то бережного отношения Тео лист пергамента и пытается разгадать загадку чудесного воскрешения Тома Реддла. Она считает это важным, даже если Том Реддл мертв, потому что только так она снова считает себя значимой. Это кажется чем-то привычным. Но вскоре медные молоточки вновь напоминают о себе. К девяти утра она чувствует головокружение, к двенадцати начинается резь в глазах и тошнота, к двум часам дня ее ладони совершенно холодные и мокрые от пота. Гермиона сжимает челюсть так, что зубы скрипят и крошатся, и прикладывает два пальца к виску. После разговора с Элисой она отправила десяток сообщений Минерве. Сначала с просьбой, а потом и с требованиями встретиться. На первые два она получила вежливый отказ. Остальные так и остались без ответа. Ни Грюм, ни Люпин так и не удостоили ее разговором. Элиса как будто закрылась в себе, всем своим видом показывает, что жалеет о сказанном; что тайна эта была только ее и что Грейнджер не имеет права совать свой нос в чужие дела. Даже Джейн пыталась разобраться с этим, говорит она, а раз уж у нее не вышло, Гермионе не стоит и пробовать. Но она попытается, обязательно. Вот только боль немного утихнет. Мой. Мой. Мой, — монотонно воет лиса. Она надевает толстовку, плотно кутается в капюшон и перекидывает ногу через подоконник. Холодный воздух бьет в лицо. Прошел целый месяц. Гермиона сидит так несколько минут, а потом залезает обратно и плотно прикрывает створки. Каждую ночь, когда становится особенно тяжело, она хочет уйти, но каждую ночь она остается. У Грейнджер есть своя теория на этот счет. Она думает, что такая боль не может длиться вечность. Это синдром, который вот-вот должен пройти. Она анализирует свое состояние, делает мысленные пометки. Все было не настолько плохо до того, как она набрела на конспиративный дом недалеко от места их операции. До того, как она осталась с ним наедине. До того, как всерьез поверила, что он может принадлежать ей. Их сближение только спровоцировало «болезнь», подлило масла в огонь. Да, ей было плохо в тот день, когда Драко сказал, что их поцелуй был ошибкой. Ей было плохо, когда она почувствовала на нем запах Миши. Ей было чертовски плохо, когда ее отправили сюда, в Карлайл, а он остался там. Но то состояние не сравнимо с ее теперешним, оно и рядом не стояло. И вот в чем ее теория: она будет держаться подальше, терпеть столько, сколько возможно, она будет вызываться на каждую операцию и убивать, если придется, чтобы последние воспоминания о нем превратились в далекие отголоски прошлого. Она всегда была такой умничкой, так какого черта? «Болезнь» наверняка будет прогрессировать, и ей станет только хуже. Но в один прекрасный момент это закончится. Когда-нибудь должно. Вот почему каждый раз она останавливает себя. Грейнджер не представляет, откуда в ней столько сил. Ей думается, будь на ее месте Малфой, он держал бы ее подле себя круглые сутки. Миниатюрное оконное стекло покрыли замысловатые морозные узоры, а снаружи начался первый снег. Так рано в этом году, а на календаре лишь третье декабря. Она вспоминает посиделки в Хогсмиде и согревающее сливочное пиво. «Три метлы» давно закрыты, и даже ставни в «Кабаньей голове» наглухо заколочены досками. Она вспоминает вечера рождественских каникул, когда она была с родителями. Сейчас они в Австралии и не подозревают, что где-то есть Гермиона. Что Гермионе они очень дороги. Она вспоминает голос Драко и грубость его мозолистых от бесконечных операций пальцев, мысленно пытается воспроизвести его мимику и ухмылки. Вспоминает редкие моменты, когда они сидели бок о бок в компании друзей и пили отвратительное дешевое пиво. Это странно, но она почти забыла его лицо. Так бывает, когда представляешь кого-то слишком часто. На самом деле, она дорожит только тем, что отчаянно хочет забыть. Мой. Мой. Мой, — скулит лиса. Сегодня все иначе, не как обычно. Она успела привыкнуть к этому чувству, но сегодняшнее — особенное. К нему примешивается такая пустота, будто Гермиона потеряла кого-то очень близкого. Потеряла навсегда, но пока об этом просто не знает. Нехорошее предчувствие заставляет ее вцепиться в грудь, второй рукой она хватается за краешек стула, и тот с грохотом падает, увлекая ее за собой. Глаза начинает жечь, по лицу бесконтрольно льются слезы. — Что же… — растерянно хватает ртом воздух Гермиона. — Что происходит? Это чувство потери становится отчетливее и ближе, накрывает ее саваном горя, пока Гермиона пытается подняться на трясущихся ногах. Она рыдает в голос. Так, будто никого уже не вернешь. — Какого черта! — Гермиона плачет и сама не знает почему. Она хочет остановиться, но уже не может. Ей пусто и одиноко. Мой, — рычит лиса. Она пытается схватиться за соломинку здравого смысла в неразберихе собственных эмоций, отыскать причину этого внезапного срыва, как вдруг в кармане ее джинсов начинает гореть огнем монета, которую с недавних пор она всегда держит при себе. «Посмотри в окно, Грейнджер». Стук сердца отдается в ушах и пульсирует где-то в районе виска. Она уже знает, кто это. Она понимает, что с ним что-то случилось. Что-то очень-очень плохое. Потому что сама почувствовала это секунды назад. Каждый шаг к окну дается с трудом. Гермиона не ошибается, она уверена, но все равно боится увидеть там не то лицо, не те светлые волосы. Выдыхает на стекло горячий пар и медленно расчищает рукой обзор. Слабое мерцание на границе охранных чар переливается голубым светом, удивительно сочетаясь с блеском первого снега. Там, за этой самой границей, сжимая горячую монету в кулаке, стоит Драко Малфой.