Последний рубеж

Arcade — Duncan Laurence

Он захлопывает дверь и судорожно начинает расстегивать ремень. Замирает посреди комнаты и качает головой, ругая сам себя, вставляет ремень обратно в шлевки. Присаживается на край кровати, встает, делает пару шагов, а затем снова садится. Приглаживает ладонью волосы и принюхивается к вороту своей футболки. Так проходит десять минут или целая вечность, пока дверь наконец не открывается. Панси крадется на ощупь, как воришка, потому что он не додумался зажечь лампу, а единственный свет попадает в комнату из окна — там с самого утра белым-бело. Настоящее рождественское чудо. — Привет, — тихо говорит она. — Привет, — отзывается Гарри, и собственный голос кажется ему до ужаса хриплым. Она испуганным олененком застывает на полпути к кровати, теребит пальцами свою праздничную юбку. За все эти месяцы он не видел на ней ничего подобного. — Ты красивая, — говорит он без задней мысли чистую правду, поднимаясь с дивана. — Милые носки. Ее щеки краснеют или ему только привиделось в сумраке комнаты? — Блейз подарил, — хмыкает она и шевелит пальцами в красных праздничных носках с маленькими эльфами. — Драко так долго возмущался и отказывался надевать свою пару, что мне пришлось принять весь удар на себя. — Готов спорить, они сейчас на нем, — улыбается Гарри, подходя ближе. — Под его аврорскими сапогами. — Жутко брутальными аврорскими сапогами, — играет бровями она. — Его пара с каким-то зеленым волосатым уродцем, но если ты кому-то проболтаешься об этом, я буду отрицать все до последнего. Она хихикает от щекотки, когда Гарри проводит пальцами по ее ребрам, и безуспешно пытается увернуться. Шампанское и виски работают удивительно слажено. — Гринч? — поднимает брови Поттер. — Что еще за… — спрашивает Панси, упираясь ладонями в его грудь. — Гринч похититель Рождества, — смеется Гарри, крепче прижимая ее к себе. — Такой злой, вредный, вечно всем недоволь… Эй! — выкрикивает он, получая тычок в бок. — Это не по правилам! — Что за правила еще? — вертится в его руках Панси. — Ты сам эти правила только что придумал? Думаешь, тебе позволено вот так просто брать и щекотать меня, если… — она затихает на полуслове, когда его пальцы останавливают свое движение, а ладони притягивают ее ближе за талию. Гарри помнит каждый изгиб ее тела, каждую линию. Они целовались всего несколько раз, но он знает точно — Панси Паркинсон подходит ему идеально. Она такая маленькая и хрупкая в его руках, что желание защитить ее ото всех становится почти неистовым. Он открывает рот, чтобы сказать что-то важное, но слов не находит. Поэтому Гарри просто снимает свои очки, кладет их на письменный стол и целует ее. Он стискивает в кулак тонкую ткань юбки на ее бедрах и торопливыми движениями выдергивает подол блузки. Ее живот, мягкий и округлый, вздрагивает под его пальцами. Где-то под ребрами гулко бьется сердце. — Нужно закрыть… — пытается объяснить он, с трудом отрываясь от ее шеи. — Никто не войдет, — Панси отвечает слишком быстро, как будто боится передумать, и рывком тянет вверх его футболку. Гарри послушно поднимает руки, принимается за пуговицы на ее блузке, едва избавившись от собственной одежды. Он возбужден, ошеломлен, пьян и бесконечно счастлив. Они так и стоят посреди комнаты, не предпринимая попыток двинуться к кровати, пока Гарри стаскивает с плеч Паркинсон блузку. Маленькие крючки лифчика никак не желают ему подчиняться. Он хмурится, прищуривается, старается изо всех сделать так, чтобы Панси не заметила его промашку. — Дай я, — но, конечно же, она все замечает. Заводит руки за спину, и ее белье легко падает вниз, исчезая в ворохе остальной одежды. Гарри застывает. Тишину комнаты нарушает только его смущенный выдох. Он и сам понимает, что пялится. Оцепенение проходит, лишь когда Панси поднимает руки к груди, стараясь прикрыться. Она выглядит расстроенной, и он начинает паниковать. — Не надо, — шепотом говорит Гарри, применяя лишь каплю усилий, чтобы опустить ее руки. — Ты мне нравишься, — он шумно сглатывает, неуверенный в выборе слов, но говорить правду всегда казалось для него самым безопасным. — У тебя… У тебя был кто-то раньше? Панси притихла. Стала удивительно молчаливой с того момента, как он начал расстегивать первые пуговицы на ее одежде. Хорошо это или плохо, он не знает, но не может отделаться от мысли, что что-то не так, хоть его собственный опыт даже с большой натяжкой не назвать богатым. — Ладно, — говорит Гарри, когда Панси кивает в ответ. — Мы можем ничего не делать, если ты не хочешь, — его большие пальцы теперь невесомо поглаживают ее запястья, и она могла бы с легкостью прикрыться или одеться, если бы хотела, но она все еще стоит перед ним, обнаженная по пояс, молчит и смотрит этими своими огромными перепуганными глазами. — Это совсем не обязательно. Я не хотел тебя ни к чему принуждать. Если ты не хочешь… — Хочу, — обрывает его Панси, сказав, кажется, первое за много минут слово. — Просто… — ее взгляд блуждает по комнате, как будто ищет подсказку. — Просто ты можешь быть помедленнее? Он кивает в ответ и берет ее лицо в свои ладони. Все ее тело мелко вздрагивает, а он целует ее лоб, целует щеки, целует нос, пока она понемногу не расслабляется в его руках. Их губы сталкиваются в кромешной темноте, как старые любовники. Находят друг друга безошибочно. Панси делает два шага вперед, легко подталкивая их обоих к кровати, пока его ноги не упираются во что-то мягкое, а матрас со скрипом не прогибается под весом его тела. Он смотрит на нее снизу вверх, наполовину залитую лунным светом, и невесомо касается губами участка кожи под грудью, где пролегает один из самых больших ее шрамов. Они совсем ее не портят, думает Гарри, но тот, кто сделал это, должен гореть в аду. Она кладет руки на его плечи и седлает бедра. Юбка задирается до талии, а кончики их носов касаются друг друга, настолько они близко. — Я могу?.. — спрашивает Гарри. Его пальцы зависают в миллиметре от вершины ее груди. После короткого кивка он аккуратно касается ее, берет в ладонь и легко сжимает. Панси выгибается навстречу касаниям и издает восхитительный тихий звук. Он посмеивается в ее волосы, удивляясь сам себе. — Что здесь смешного? — хрипло спрашивает она, хоть и пытается придать своему тону командирские ноты. — Ты как котенок, — с улыбкой говорит Гарри. — Что? — Ты мурлыкала только что. — Чушь! — безапелляционно заявляет она, хоть в этот момент и прижимается к нему еще сильнее. — Клянусь, я слышал это собственными ушами, — Гарри неторопливо гладит ее по спине и опускает руки к бедрам. Лишь несколько раз он притягивает ее к себе, побуждая двигаться, а после она продолжает сама. Из его горла вырывается тихий стон. — Ага, — тихо хмыкает она, отнимая лицо от его груди. — И кто тогда ты? Панси продолжает двигать бедрами в волшебном ритме, с каждой секундой заставляя Гарри Поттера чуть больше плевать на правила приличия. Она знает, что делает, и победно улыбается, когда ей удается извлечь из него не менее смущающий звук. — Тюлень? — предполагает Панси. — Лев, — еле выговаривает Гарри и зажмуривает глаза. — Морская корова? — Бизон, — его пальцы сильнее сжимают ее бедра, пытаясь остановить или заставить двигаться быстрее, он сам еще не решил. — Может, олень? — не унимается Паркинсон, хоть голос едва ли не срывается на всхлип после того, как он сам толкается в нее. — Я согласен на это, — одним движением он переворачивает их так, что оказывается сверху. — Такие большие глаза, — зачем-то говорит он вслух, вглядываясь в ее лицо. Панси сразу же затихает под ним, от былой игривости не остается и следа. — Все хорошо? — Да, — спустя пару секунд говорит она. — Только… — Я помню, — кивает в ответ. Гарри думает, что еще никогда не вел себя с ней так тихо и бережно, когда его губы опускаются на ее шею. Его ладони гладят ее голые ноги, живот и грудь, а затем начинают исследование заново. Он поднимается на локте и всматривается в черты ее лица, особенно красивые в эту ночь, пока его бедра врезаются в нее в неспешном темпе. — Так хорошо? — спрашивает Гарри. — Очень. Ее частое дыхание он принимает за хороший знак. Уткнувшись в ее плечо, не сразу замечает переменившегося выражения лица. Панси сглатывает и сжимает в кулак его волосы. Он целует ее шею, целует ключицы, шепчет какую-то чушь, и он на седьмом небе, честно говоря, от этой ночи, от ее запаха, от того, что она ответила ему. Но в один момент ее тело напрягается, как натянутая струна, Панси резко толкает его в грудь и сводит колени, а его рука так и останется там, зажатой в тиски на внутренней стороне ее бедра, в каких-то секундах от кромки ее трусиков. — Что… — но договорить он не успевает. Панси отползает назад, напуганная и дикая, брыкается, едва не сталкивая его с кровати. Она дышит так громко, что, должно быть, слышит весь дом. — Я… Что произошло? Он напугал ее? Или чем-то обидел? Или расстроил? Или… Сотни вариантов самых худших ответов крутятся в его голове, пока Панси закрывает лицо ладонями. Ее плечи начинают вздрагивать от бесшумного плача, и Поттер теряется окончательно. Нет, он в настоящем ужасе. Он не может до нее дотронуться и не может уйти. Конечно же, он не оставит ее сейчас. Но что сказать, Гарри не представляет и просто продолжает смотреть на растерянную и напуганную девочку в дальнем углу кровати. — Я не знаю, что я сделал не так, — осторожно начинает он. — Извини меня. Панси? — спрашивает он, прислушиваясь к тихим всхлипам. — Как мне это исправить? Проходят долгие, наполненные тревожным ожиданием минуты, прежде чем она вновь смотрит на него. А потом она начинает говорить. Его кулаки сжимаются так сильно, что на ладонях отпечатываются красные полумесяцы коротких ногтей. Он испытывает такую дикую ярость, что готов прямо сейчас отправиться на улицы городов и достать из-под земли ублюдка, имя которого он теперь отказывается называть. А еще он очень хочет обнять ее, прижать к себе и успокоить, хоть знает, что момент выбран неудачный. Хочет сказать, что бы она ничего и никого больше не боялась, ведь теперь у нее есть он, Гарри, но это слишком самонадеянно с его стороны. Когда слова заканчиваются, а на лице Панси высыхают последние слезы, он произносит: — Я убью его. Он говорит это так тихо и спокойно, что на миг пугает сам себя. Панси смотрит на него широко раскрытыми глазами, глубже кутаясь в плед. Они сидят так до утра, касаясь друг друга лишь плечами, и молчат. Но и этого достаточно, чтобы Гарри понял, каким человеком хочет стать, когда закончится эта чертова война.

***

Она встречает Драко застывшей на подоконнике их номера. Взволнованная и взмокшая, Гермиона не успела доделать до конца все, что запланировала. — Ты мжвшешь мн пмчь, — говорит она невнятно из-за рождественской гирлянды, зажатой в зубах. Она решила, что справится с этим без помощи магии, но провод оказался слишком длинным, и теперь она застыла в этом идиотском положении, стоя на носочках и едва дотягиваясь до карниза. Начало в одной руке, конец в другой. Ртом вцепившись в середину, чтобы украшение окончательно не запуталось, а ее нервы и так уже на исходе. — Что ты делаешь? — Малфой не двигается с места и, кажется, ждет развернутого доклада. Гермиона изгибает бровь, скосив глаза на препятствие в своих зубах, и взглядом просит его поторопиться, балансируя на самом краю подоконника. Он тяжело вздыхает, неспешно стаскивает свои мокрые ботинки у входа. Еще один факт о Драко Малфое: он совершенно не торопится помогать. Никогда. — Это что, Гринч? — она пялится на его носки и спрашивает сразу же, как он вытаскивает из ее рта кусок гирлянды. — Блейз любит оскорблять людей своими подарками, — пожимает плечами он. Длинные ловкие пальцы обматывают шнур вокруг карниза. Гермиона кряхтит, пока спускается, опираясь на его плечи, и надеется, что он этого не замечает. А затем она вставляет вилку в розетку и происходит маленькое рождественское чудо. Зеленый. Красный. Голубой. Лампы мигают, отражаясь в его волосах. Комнату освещают лишь маленькая настольная лампа и эти огоньки. Она улыбается, замечая их отражение в темном окне, и переводит взгляд на Драко. Он хмурится и, кажется, радости ее вовсе не разделяет. — Зачем это? — спрашивает он. — Просто традиция, — удивляется Гермиона. — Сегодня ведь Рождество, — напоминает она. Он почему-то сжимает губы и кивает. — Я нашла ее в нашем новом доме, у себя на чердаке, — продолжает она. — Думала, с ней будет веселее. — Веселее, — механически повторяет он и смотрит на нее так, будто пытается отыскать смысл сказанного в ее лице. Гермиона тушуется, заправляет прядь за ухо и осматривает комнату. — Ну а как там… Как ребята? — Нормально, — сухо отвечает Драко и вновь поворачивается к окну. — Блейз спорит с Поттером, Панси на всех кричит, остальные напиваются. Все как обычно. Она хихикает и обнимает себя руками. Гермионе не хватает друзей, но она бы соврала, если бы сказала, что хочет оказаться в другом месте прямо сейчас. — Ну а ты? — посмеивается она. — Полностью оправдываешь свое звание Гринча? Драко цокает, как будто понимает, о чем вообще идет речь. — Тяжелая неделя, — расплывчато отвечает он. Гермиона молча кивает, задумываясь о своем. — Элису нашли, — говорит она тихо. Гермионе больно вспоминать тот день. — Недалеко от нашего старого дома на прошлой неделе. Его челюсти напрягаются. — Знаю. — Джейн говорит, это хороший знак, если в этом вообще можно найти хоть что-то хорошее, — морщится она. — Значит, они не знают, где нас теперь искать. — Это ничего не значит, Грейнджер, — резковато отвечает Драко. — Они обнаружили тот дом и этот смогут. Системы защиты в Ордене на редкость хреновые. — Давай не будем об этом, — вздыхает Гермиона. — Хотя бы в Рождество. Его плечи немного расслабляются. — Ладно, — говорит он. — Давай. Без лишних слов Драко задирает подол ее джемпера, пробираясь холодными руками сквозь слои одежды. Утыкается в ее волосы носом и жадно вдыхает. Медленно все ее планы на вечер идут к черту, когда его длинные пальцы начинают поглаживать лисье ухо. — Я… Тут… — пытается сопротивляться Гермиона. — Мгхм, — звук его голоса теряется где-то в изгибе ее шеи, пока Малфой расстегивает пуговку на ее джинсах. Мой, как всегда урчит лиса. Они не виделись долгих семнадцать дней. Драко стаскивает через голову свою толстовку, отбрасывая ее в сторону, обнимает Гермиону за талию и в два коротких шага достигает кровати, роняя ее на матрас. — Я хотела сначала… — Всегда такая командирша, — хмыкает он, затыкая ее рот поцелуем и пытаясь стянуть с ее бедер узкие джинсы, но выходит с трудом. Гермиона часто дышит, собираясь с мыслями. Она готовилась и потратила уйму времени на выпечку и охрану от любопытных лис своего рождественского пудинга. Она украла с кухни бутылку бренди, пока все остальные праздновали. Она рисковала жизнью, в конце концов, пока развешивала гирлянду на окне номера, балансируя на самом краю подоконника. Гермиона правда хотела сделать Драко приятно. И возможно — возможно, — им впервые удастся по-настоящему поговорить. Мой. Мой. Мой. — Подожди, — ладони упираются в его грудь, а Малфой все продолжает копошение с ее одеждой. — Драко, — зовет она, и наконец он поднимает на нее глаза, оставаясь в той же странной позе. — Да? — его брови хмурятся, пальцы все еще сжимают джинсовую ткань. Она отодвигается и приводит в порядок одежду и волосы, насколько это возможно. Он выглядит смущенным и непонимающим в первый раз, когда она отказывает ему. — Не то чтобы я не хотела… — щеки заливает жаркий румянец. Она смотрит сразу на все предметы в комнате, кроме него. Но ведь это просто глупый рождественский пудинг, убеждает себя Гермиона. Самый обыкновенный прием пищи. Просто на этот раз она готовила сама. И украла большую часть ингредиентов из магловских магазинов, рискуя быть пойманной патрульными при каждой аппарации. Но об этом она, конечно же, умолчит. — Я принесла праздничный десерт, — говорит она. — Это рецепт моей мамы, — добавляет зачем-то вслух Гермиона, и слова эти звучат теперь очень глупо даже для нее самой. — Я попросила милую женщину в кафе на нижнем этаже разогреть его, когда пришла. Может, попробуем, пока не остыл? Лицо его вмиг становится нечитаемым. Кажется, что с него сходят все краски. Малфой поворачивает голову в сторону маленького столика, накрытого на двоих всем, что Гермиона смогла достать: бумажные тарелки, пластиковые фужеры с жизнеутверждающей надписью «веселого Рождества и счастливого Нового года!», бутылка краденого бренди и праздничный пудинг. Драко молчит так долго, что, кажется, она успевает состариться и умереть от разрыва сердца. Чем его так напугал безобидный десерт, она не имеет понятия. — Ты сама его готовила? — спрашивает он голосом хриплым, как будто ото сна. — О, ну это было не сложно, — врет Гермиона, поднимаясь с кровати. Она отодвигает два стула и зажигает еще одну лампу, как бы приглашая его к столу, потому что Малфой все это время не двигается с места. — Там простые ингредиенты, — снова лжет она. — Легко достать. Весь секрет в том, что ему нужно дать настояться в темном месте не меньше двух недель, — зачем-то рассказывает ему Гермиона, как будто бы Малфой когда-либо собирался готовить сам, но остановить себя не может, слишком уж затягивается неловкая пауза. Гермиона нарезает пудинг, и пальцы ее отчего-то дрожат. Возможно, из-за его пристального взгляда. А может быть, из-за резкой смены настроения их разговора. Кажется, будто в комнате стало холоднее на несколько градусов. — Вот, — говорит она, неловко выкладывая кусочек на его бумажную тарелку. Он крошится под натиском ножа и перестает быть идеальным. Гермиона поджимает губы. Драко наконец садится за стол. В каждом его движении чувствуются нервозность и раздражение, но она упорно делает вид, что не замечает этого. Суетится, перекладывая с места на место бумажные тарелки и пластиковые фужеры, хоть это и ни к чему. — С Рождеством, Драко, — говорит она, когда встречается с ним глазами. Голос Гермионы, осторожный и мягкий, звучит в оглушающей тишине маленького номера. Но вместо ответных поздравлений она получает лишь хмурый взгляд. — Для чего это все? — бесцветно спрашивает он. — Почему ты злишься? — недоумевает Гермиона. — Это… Это ведь просто ужин. Еда, Малфой, — она поднимает к его лицу бумажную тарелку с кусочком пудинга. — Вот, смотри, она тебя не укусит. Она ждала какой угодно реакции: шуток, язвительности, острот по поводу ее кулинарных талантов, но только не этого угрюмого молчания. — Я не злюсь, — говорит он сквозь зубы, и теперь Гермиона наверняка знает, что врет уже он. — Просто не понимаю, с чего вдруг ты все это устроила. — Ты хочешь это обсудить? — спрашивает она грубо. Тарелка, что все это время была зажата в ее пальцах, глухо падает на стол. — Хочешь обсудить чертов пудинг на Рождество? Он пристально смотрит на нее, как будто одним лишь взглядом пытается ей что-то втолковать. А после встает из-за стола. — Нечего обсуждать, — коротко отвечает он. — Мне пора. Она хватает его за руку и поднимается, перекрывая пути к отступлению. — Да что с тобой не так? — шипит она, с силой врезаясь ногтями в кожу его запястья, но Малфой не сопротивляется. Он выглядит притихшим и подавленным в свете огоньков мигающей гирлянды. Зеленый. Красный. Голубой. — Скажи мне, в чем дело, — допытывается Гермиона. Кончик языка проходится по пересохшим губам. Может, она напомнила ему кого-то? Или он все еще расстроен недавней смертью отца. Или он хотел бы быть сейчас как можно дальше отсюда. Или ему все это осточертело. Или… Или… — Ты можешь мне сказать, — тихо добавляет она, внимательно всматриваясь в его лицо. Он раздумывает долгих десять секунд. И если не наблюдать пристально, сложно поверить, что за такой коротких срок в человеческом лице, мимике и осанке происходят такие разительные изменения. Его челюсть сжимается, а линия плеч выравнивается до идеальной прямой. Черты лица ожесточаются, становясь от нее все дальше, дальше и дальше. Она все еще держит его руку, но Гермионе кажется, будто он уже не с ней. — Может, — начинает он, — мне не нравится твой гребаный пудинг, который ты зачем-то готовила две недели, — монотонность и будничность его тона взрезают что-то глубоко внутри нее тупым ножом. — Может, мне не нравится, что ты здесь все украсила, как будто это не занюханный дешевый номер для одноразового траха, а наш ебаный дом. Может, я не понимаю, с чего вдруг ты решила поиграть со мной в семью, Грейнджер? Гермиону окатывает ледяной водой. Она открывает рот в тщетной попытке вдохнуть, но эта самая вода лишь больше заполняет легкие. Она резко отдергивает свою руку, а он так и продолжает молча смотреть на нее. — Какой же ты мудак, — неверяще говорит она. — Я знаю, — отвечает Малфой. — Не говори, что ты не знала. На негнущихся ногах Гермиона подходит обратно к столу и садится, четко выверяя каждое свое движение. Она поднимает голову вверх до хруста в шее. Она не хочет плакать, но, думает она, так надежнее. Лиса тихо скулит. Он надевает свою толстовку. Надевает куртку. Надевает ботинки. Гермиона отстраненно наблюдает за россыпью крошек на его тарелке с так и не тронутым куском угощения. Его рука тянется к дверной ручке, но он остается. И это еще хуже, думает Гермиона, вонзая ногти в тонкую кожу ладоней. — Им изначально не нравилась эта идея, Грейнджер. Чтобы ты присоединилась к отряду, — внезапно говорит Драко, стоя через целую пропасть от нее. — Они боялись, что у тебя какая-то интрижка с Поттером или Уизли. Грюм переживал, что ты выйдешь из-под контроля и начнешь срывать операции из-за этого, а я показался ему самым безопасным вариантом, — он усмехается одной ему известной шутке и качает головой. — То, что мы с тобой спим, уже проблема для всех вокруг, ты не понимаешь этого? — спрашивает он, наконец поворачиваясь в ее сторону. — Я… — кулаки сжимаются, и на его бледной коже проступают голубые линии вен. — Мне не нужно ничего из этого, — он обводит комнату взглядом, и Гермиона не понимает, говорит он о гирлянде, о рождественском пудинге, о давно забытой бутылке бренди, об этом номере или о ней самой. — Меня заставили нянчиться с тобой, а потом Грюм решил, что это будет охренительно весело — придумать идиотское обучение стрельбе, хоть чем-то занять тебя, чтобы ты не совала всюду свой нос. Неужели ты так и не поняла, что это никому не было нужно? Она хочет накричать на него. Положить на лопатки и требовать, чтобы он взял свои слова обратно. Потому что все это — все, что они пережили вместе, — в одно мгновение оказывается враньем. Он встречается с ней взглядом, и ей становится настолько больно, что приходится отвести глаза. Его забота о ней, то, как он не отходил от нее на операциях, ее уроки, которых она с нетерпением ждала каждое утро, блеск в его глазах, когда у него начало получаться. Его руки на ее теле. Его слова. Его губы. Его глаза. — Нет, — качает головой она. — Нет, нет. — Я никогда не хотел с тобой ничего серьезного, — он снова опускает глаза. — Я не хочу, чтобы для тебя это становилось серьезным. Просто… Живи своей жизнью, Грейнджер. Последние его слова заглушает звон битого стекла. Фарфоровая форма для выпечки с рождественским пудингом, заботливо приготовленным ее теплыми руками, летит в стену. За ней следует настольная лампа. Гермиона кидает также посуду, забывая о том, что все это лишь бумажная и пластиковая бутафория. Как и все, что было между ними. Как и он сам. — Гермиона, — зовет он, впервые обращаясь к ней по имени. Она замирает. Бутылка бренди, которая должна была стать следующей, так и остается зажатой в ее руках. Она быстро надевает куртку, стараясь не смотреть в его сторону, прячет бутылку во внутренний карман, хватает свои ботинки, но не успевает открыть дверь. — Скажи что-нибудь, — просит он, удерживая ее за локоть. Она впервые смотрит на него так открыто и изучающе. Мучительно-мучительно долго. Гадает, чем эти скулы отличаются от всех прочих, почему именно эти губы она никак не может перестать вспоминать, что в этих глазах такого, что каждый день ее существования превращается в ад. — Хорошо, — начинает Гермиона, облизывая пересохшие губы. — Если бы мне дали выбор, вернуться к началу и изменить что-то одно, я бы хотела никогда тебя не знать, — и, возможно, на этот раз она имеет в виду именно то, что говорит. — Я жалею, что из всех достойных людей в Ордене мне достался в напарники именно ты. — Он отшатывается, как от пощечины. — Я жалею, что когда-то позволила тебе ко мне прикоснуться. Я жалею, что ты был первым. — Я люблю тебя. — Я жалею обо всем, что между нами было каждый день, каждый час. Каждую. Чертову. Минуту, — выдыхает она, останавливаясь так близко от его лица. — Не потому, что ты что-то значишь для меня, что бы ты там ни выдумал у себя в голове. — Я люблю тебя. — Я оборотень, Малфой. Моя работа — сражаться и умирать. Несколько дней назад мы убили Яксли, не по приказу, а потому что нам того захотелось, и это была не лиса, это сделала я собственными руками, — она вырывает локоть из его хватки и подносит ладонь к лицу. — Не думай, что ты можешь сделать мне больно. — Я так сильно люблю тебя. — По крайней мере, не больше, чем все остальные. От такой порции лжи лиса становится почти безумной, ее тянет к Драко, как магнитом, пока он стоит — безликое белое пятно — посреди комнаты. А в его волосах отражаются блики мерцающих огоньков. Зеленый. Красный. Голубой. Я все еще люблю тебя. И я всегда буду рядом, даже если ты об этом никогда не узнаешь. Она не может вывалить это знание на его голову. Вот так просто расстаться с чем-то очень дорогим. Она будет беречь это чувство и охранять от липких взглядов и пересудов, ведь, пока они с лисой заперты в одном теле, другого выхода у нее нет. Пройдут дни, недели, месяцы войны. Они сложатся в года. И, возможно, это самое чувство вспорет ее изнутри, так много его станет. Она никогда и ни за что не расскажет ему об этом. Но это будет после. А сейчас она смотрит на него в последний раз, закрывает за собой дверь и теряется в холодном воздухе декабря.

***

Гермиона бредет по колено в снегу, с трудом перемахивая через сугробы, которые успели выпасть за несколько последних дней. Куртка нараспашку, в руке почти допитая бутылка бренди, к которой она прикладывается снова и снова. Ей кажется, она вовсе не пьяна, пока нужда не заставляет ее прислониться к ближайшему дереву и согнуться пополам. Ее тошнит до тех пор, пока пустой живот не начинают скручивать отчаянные спазмы. Она не знает, от чего ее тошнит больше — от бутылки бренди или от всех сказанных сегодня слов. От второго, решает она и, едва поднявшись, допивает все до конца, вытирая рот рукавом куртки. — Ну вот мы и дома, — говорит она лисе, широко улыбаясь, и ее собственная улыбка понемногу превращается в звериный оскал. — Сейчас точно отпразднуем. Грейнджер почти не чувствует пальцев и не заботится о том, чтобы маглы не увидели ее ушей. Она шла пешком около четырех часов на морозе. Она думала, ей это поможет. Не помогло. Гермиона открывает входную дверь и прокрадывается внутрь. Музыка играет на полную громкость, должно быть, из-за этого и не слышно голосов. О том, как объяснить Джейн, почему она посиневшая от холода, растрепанная и безнадежно пьяная, Гермиона подумает после. — Что тут у вас? — спрашивает она с наигранным весельем, заглядывая на кухню, но там никого. — Эй? Гермиона хмурится и проходит в гостиную. Остатки еды, недопитое шампанское, мишура от старой магловской хлопушки, на трюмо громко играет магнитофон. Все выглядит так, будто они были здесь секунды назад и вдруг пф-ф… испарились. Она вмиг трезвеет и достает из заднего кармана волшебную палочку. Кнопка на магнитофоне щелкает под ее пальцем, и дом погружается в звенящую тишину. — Джейн? Лили? — зовет она спустя пару минут. — Гоменум ревелио, — шепчет Гермиона. В магловских пригородах можно пользоваться магией только в случае крайней необходимости. И это, думает она, как раз такой случай. Ответа нет. Дом совершенно пуст, а сама Грейнджер не чувствует присутствия своих или чужих. Почему-то она не чувствует ничего. Она спешно находит монету в заднем кармане и посылает сообщение Джейн. Она посылает сообщение Лили и еще одиннадцати лисам, что живут с ней в доме. Ответа нет. — Проклятие, — ругается она. — Да что ж это… Внезапно ее внимание привлекает какое-то движение на заднем дворе. Она крадется вдоль стены с палочкой наперевес, слегка отодвигает оконную занавеску, но на улице непроглядная ночь. Так темно, что даже силуэты деревьев еле различимы. — Хорошо, — уговаривает она саму себя. — Ладно. Перед тем как открыть дверь, она посылает последнее сообщение Минерве. «Лисы пропали. Выслать подкрепление». Возможно, она рано паникует и к тому моменту, как сюда ввалится горстка пьяных в стельку авроров, все они будут дома. Возможно, ей придется написать десяток объяснительных о том, где она была и почему не осталась со всеми в рождественскую ночь. Возможно, это просто чья-то злая шутка. Да, она была бы этому очень рада. Несмазанная дверь открывается с оглушающим скрипом, и, едва переступив порог, Гермиона натыкается на что-то мягкое и теплое. — Люмос, — в панике шепчет она, направляя палочку на неожиданное препятствие. Гермиона отшатывается, в ужасе пятится, пока не спотыкается о крыльцо. Она падает. Рука, сжимающая палочку, начинает судорожно трястись. — Люмос максима, — выкрикивает она, не заботясь о конспирации. Мощный свет ее палочки освещает небольшой участок на заднем дворе их нового дома. Когда она уходила, земля была в снегу, а теперь белого не видно. Теперь вся земля красная. — Что же это… — произносит Гермиона дрожащими губами, кидаясь к первому телу. — Лили? — спрашивает она, пальцы утопают в мягком мехе лисицы, погружаясь в горячую вязкую жидкость. Она еще не остыла. — Лили! Гермиона подбирается еще к одному телу, еще и еще. Она действует хаотично, снова и снова тормоша каждую лису. — Эмма… — шепчет она. — Шарлотта… Гермиона поднимает палочку высоко над головой. Все ее руки в их крови. И только теперь она замечает, что тела лис выложены по кругу, в каком-то странном ритуальном орнаменте. А по центру… — Джейн! — кричит Гермиона и срывается с места. — Все в порядке! Сейчас… Я вызвала подмогу. Все хорошо. Все хорошо. Джейн еще дышит, но с трудом. Каждый вдох покидает ее тело с тяжелым хрипом из-за сломанных ребер. Он был здесь. Он нашел их. Он справился в одиночку с тринадцатью взрослыми лисами и вспорол им животы. Он… Она не успевает закончить свою мысль, так быстро все происходит. В дверном проеме появляется высокий силуэт в мантии. — Ну наконец… — начинает она, прищуриваясь от яркого света его палочки. — Прости, — звучит голос, от которого по ее спине проходит дрожь осознания. — Мы начали все веселье без тебя. — Авада… — не задумываясь, выкрикивает Гермиона, поднимаясь на ноги, но он оказывается быстрее. Ее глаза закрываются. А впереди только молочный туман.