Последний рубеж

Гермиона ловко нарезает ингредиенты, толчет специи, замешивает тесто. — Что-то слышно о?.. — спрашивает она у Лили, не оборачиваясь, когда та выходит из камина прямо в просторную кухню их нового дома. Ответом ей служит тишина, что может обозначать: «Нет. Не знаю. Не спрашивай». С момента исчезновения Элисы прошло уже шесть дней. Шесть долгих, наполненных тягучим ожиданием дней. Распоряжение о переводе в другое убежище пришло уже через сутки, что странно. Ведь они и раньше находили лис у порога своего дома, но командование, казалось, не сильно беспокоилось по этому поводу. А тут даже не убийство. Она просто… Нож в ее руке соскальзывает, оставляя маленькую красную каплю на пальце. Гермиона щурится и посасывает рану, чтобы быстрее остановить кровь. Она просто «что»? — думает Грейнджер. И даже в собственной голове не может найти весомых причин для того, чтобы Элиса ушла по своей воле. Она слишком многого еще не сделала. Она хотела сражаться. — Где ты это взяла? — спрашивает Лили, обходя стол по кругу. Ее нос практически утыкается в миску с тестом. — Счастливая случайность, — расплывчато отвечает она и стратегически отодвигает посуду подальше от любопытных глаз. Она ни за что не расскажет, что сделала с десяток аппараций в разные части страны, чтобы достать или попросту выкрасть нужные ингредиенты. — Значит, сегодня праздничный ужин? — Не совсем так, — отвечает Гермиона, и улыбка на лице Лили тут же гаснет. — Это рождественский пудинг. — О-о, — тянет Лили. — Рассчитываешь прожить еще пару недель? Оптимистично. — Ха-ха. Честно говоря, Грейнджер рассчитывала, что в доме никого не будет еще как минимум час. Тогда бы она спокойно могла разделаться с пудингом и убрать его подальше от кухни на свой очередной чердак. И там, под кроватью, он бы дожидался своего часа. Такому пудингу следует настаиваться не меньше двух недель. Она готовит его для Драко по рецепту своей мамы. Она думает, ему могло бы это понравиться. Если, конечно, он захочет провести с ней Рождество. — Жду с нетерпением, — говорит Лили и выходит из кухни. — Ага, — уныло ворчит Грейнджер себе под нос. Нет никаких сомнений, что уже через пару часов весь дом будет осведомлен об их будущем рождественском десерте, который предназначался вовсе не им, ведь с едой и обеспечением на конспиративных квартирах Ордена стало только хуже. Что ж, придется делиться. Остается лишь надеяться, что ей и Малфою достанется хотя бы два куска. Поиски аврора, что был на задании в Белфасте, успехом не увенчались. Кингсли поднял личные дела всех бойцов, проверил их алиби на случай, если они зачем-то умалчивали о своей встрече с Элисой. Под подозрение попали девять человек. Никто из них не был причастен. Тот аврор будто испарился. Хуже всего то, что Гермиона даже не видела его лица, может быть, тогда она смогла бы хоть чем-то помочь. Ей не хочется верить, что парень был лишь фантазией Элисы, она не выглядела сумасшедшей. Резкой — да. Озлобленной, вспыльчивой, эксцентричной, но не сумасшедшей. Пару дней назад на берегу реки Лаган в Белфасте нашли тела нескольких десятков мужчин. Это происшествие стало особенным, из ряда вон выходящим. Массовых убийств Ирландия не видела давно, а потому новость вызвала ажиотаж. Все мужчины, исчезнувшие накануне их вылазки, теперь плавали в реке. Лица их вздулись и посинели. То здесь, то там, на едва скованных льдом островках лежали груды тел. Это были — без сомнения — они. В одном из расплывчатых лиц Гермиона узнала того самого мужчину. На его пальце блеснуло дешевое обручальное кольцо. Она видела его блеск так коротко, пока оно не скрылось под тонкой коркой декабрьского льда. Они провалили операцию и потеряли ценного бойца. Успех.

***

Операция уже закончена, когда в дверном проеме появляется лиса Джейн. Она смотрит на Гермиону немигающим взглядом, а после разворачивается и спускается в подвал. Грейнджер тихо следует за ней, оглядываясь и принюхиваясь. Битое стекло больно врезается в нежную кожу лап, в конце коридора мерцает единственная уцелевшая лампа. Дом в пригороде Суррея был одной из многочисленных и ничем не примечательных миссий. Сюда отправили только Джейн, Гермиону и Лили для зачистки территории от возможного противника. Старая перевалочная база ПСов представляет из себя коттедж для небольшой семьи в тихом спальном районе. Стриженные лужайки газонов, неотличимые друг от друга ровные заборы, спокойные соседи. Они нашли здесь всего семь человек, и те были слишком молоды и до смерти перепуганы, чтобы хотя бы пытаться сражаться. Не за чем было посылать троих, достаточно было и одной. Гермиона останавливается на вершине лестницы, еще не зная, что ждет ее внизу. Под лапами скрипят старые половицы. Из подвала не доносится ни звука, и это начинает раздражать. Свет раскачивающейся оранжевой лампы обрывками освещает человека, сидящего на стуле. Она не может разглядеть лица. Он не привязан, но боится, кажется, даже дышать. Правый рукав мантии разорван, а рука изогнута под неестественным углом. Звук капающей с его пальцев крови мерно отсчитывает секунды, минуты, часы — Гермиона не знает, сколько он здесь сидит. Напротив застыли две лисы. Лили и Джейн не сводят взгляд с незнакомца, под лапой Лили лежит безнадежно сломанная волшебная палочка. Должно быть, этот все-таки сопротивлялся. — Вы… Вы приняли меня не за того, — произносит мужчина, голос его дрожит и срывается на каждой гласной. — Я всего лишь клерк. Я из Министерства. Я могу быть полезен, клянусь. Ложь. Грейнджер все еще не понимает, какого черта продолжается это представление. Если Джейн действительно решила оставить его в живых, так тому и быть, пусть идет на все четыре стороны. А если нет, то почему они все еще не дома. — Мы можем договориться, — заискивающе говорит он и выставляет здоровую руку перед собой. — Я могу достать сведения, какие скажете. Ложь. Ложь. Гермиона прищуривается, но довольно быстро теряет интерес к происходящему. Каждый врет перед смертью. Каждый готов сказать что угодно, лишь бы спасти свою шкуру. Подвал темный и походит на заброшенный. Стеллажи со склянками занимают самую длинную из стен. Они уставлены котлами, мензурками, травами и выжимками из водорослей, всевозможными флаконами с отдушками и снадобьями. На краю одной из полок лежит набор новеньких блестящих разделочных ножей. — Никого не напоминает? — спрашивает Лили, и Гермиона вздрагивает от ее внезапного обращения. — Эту вонь я учую за мили, — отвечает Джейн. Грейнджер вновь становится сама собой, с отвращением сплевывает клочок шерсти и задирает рукав, как всегда после операции. Осталось двести сорок три на этот раз. Не так уж и мало. — Кто-то особенный? — интересуется она. Лили подходит ближе и прищуривается. Мужчина в ужасе отшатывается, но она с силой берет его за грудки и направляет свет лампы прямо в его лицо, чтобы Гермиона смогла лучше его рассмотреть. Но даже так Грейнджер не может вспомнить, видела ли этого человека прежде. По его лбу стекает крупными каплями холодный пот. Язык с чавкающим звуком облизывает пересохшие губы. — Я просто клерк, — снова и снова повторяет он. — Меня заставили. Я верю в победу Ордена, я на вашей стороне! Джейн ставит стул напротив мужчины и перекидывает ногу, складывая руки в замок на деревянной спинке. — Сначала я подумала, что нам нужно передать тебя командованию, — задумчиво и без всяких эмоций говорит она. — Ты ведь важная шишка и можешь многое знать, — Джейн делает многозначительную паузу, пока глаза мужчины становятся больше с каждым сказанным словом. — Но потом я вспомнила протокол. Пленных мы не берем. Только в исключительных случаях. А Корбан Яксли слишком большой кусок дерьма, чтобы стать исключением. — Как вы узнали? — спрашивает Гермиона. Она виделась с Яксли лишь однажды, но этот человек явно не был похож на смутные очертания силуэта в ее воспоминании. — Мы работали на одном уровне в Министерстве несколько лет, — говорит Лили. — Как уж тут забыть. — Это абсурд! — визгливо выкрикивает он. — Я Освальд. Бен Освальд из отдела магических игр и спорта! Вы можете проверить! Бен Освальд! Он надрывается так, что вот-вот захлебнется собственной слюной, а Джейн лишь задумчиво склоняет голову вбок. — Что вы сделали с Элисой? — резко спрашивает она, и под ребрами у Гермионы щемит. — Я не знаю никакой Элисы! — не унимается он. — Не понимаю, о чем вы! Бен Освальд! Внутри Гермионы медленно закипает ярость. Она верит Джейн и Лили, потому что забыть такое невозможно. Она наверняка знала, как пахнут Гарри и Рон, как только стала лисой. Как пахнут Тео, Панси, Симус и Драко. Она не понимала, откуда в ней это знание, но безошибочно узнавала их в толпе с первых дней, ей не нужно было даже смотреть. — Что ты знаешь про Охотника? — спрашивает Гермиона. — Бен Освальд! — Он один или это целая группа? — Бен… — Что за опыты вы проводите в Центрах? — Бен Освальд! — Ну все, мне это надоело, — шипит Лили, и ее кулак резко врезается в лицо Бена Освальда, закрывающее собой лицо Корбана Яксли. Удар такой силы, что ножки его стула приподнимаются над полом, а затылок смачно врезается в стену. — Попробуем по-другому, — говорит Гермиона. Она осматривает стеллаж с пробирками и проводит пальцами по каждой, сдувает пыль. Надписи стерлись от времени, а где-то их вовсе нет. Наугад она выбирает то, что большего всего по цвету напоминает антидот для Оборотного. А еще это может быть зелье Живой смерти, зелье, вызывающее неконтролируемые приступы удушья, просто яд и еще много разных интересных вещей, которыми ПСы наверняка занимались в этой подпольной лаборатории. — Это похоже на нужное, — говорит Гермиона, поднимая пузырек над головой ближе к свету. — Я не уверена, но стоит попробовать. Разожмите ему рот. Мужчина начинает брыкаться и истерично кричать, когда острые ногти Лили впиваются в его залитую кровью челюсть. — Не надо! — кричит он. — Я скажу! Я все скажу! Я… Да, это я… Им не нужно было это признание. Однако Яксли слишком труслив, чтобы не попытаться напоследок спасти свою никчемную жизнь и сдать пару-тройку подельников. — Отпусти его, — просит Джейн, и Лили с отвращением выпускает его лицо из своих рук. — Что тебе известно об Элисе Палмер? — Его глаза начинают бегать так быстро, что Джейн гневно шепчет: — И только попробуй сказать, что не понимаешь, о ком я, ублюдок. Он громко сглатывает и, кажется, взвешивает каждое свое слово. — Я не знаю, — отдышавшись, говорит Яксли. — Я не видел ее много месяцев. С тех пор, как… — он не произносит вслух, что последней их встречей с Элисой было заседание Визенгамота, на котором ее прилюдно лишили глаза. — Я слышал, что она присоединилась к Грюму. — Правда, — сухо говорит Гермиона. Она с отвращением принюхивается к каждой эмоции Корбана Яксли. Ненависть — да. Страх — определенно. Но на этот раз он не лжет. — Кто убивает лис? — продолжает допрос Джейн. — Как его зовут? Он сам вышел на вас? Джейн не говорит, что об Охотнике у них нет ровным счетом никаких сведений. Его лицо не мелькало в делах бывших Пожирателей, он никогда не был замечен в связях с кем-то из чистокровных семей. Он возник из ниоткуда. — Он не работает на нас, — говорит Яксли. — Мы… Он просто предложил помощь, но сказал, что его интересуют только лисы. Я… Я не встречался с ним лично, знаю лишь, что он не отсюда. Только Нотт выходит с ним на контакт. Клянусь, я не вру… — Правда, — подтверждает Гермиона, чтобы он наконец заткнул свой рот. — Маглы из Центров, — говорит Джейн. — Куда вы их отправляете? Яксли снова облизывает губы. Грейнджер буквально слышит, как в его голове крутятся шестеренки, запуская механизм борьбы за выживание. Это одна из главных задач Ордена — понять логистику и смысл во всех этих хаотичных перемещениях сотен людей. В исчезновениях и пытках. — Это серьезный вопрос, — внезапно он начинает звучать как настоящий политик, выторговывающий для себя лучший вариант. — Если я скажу вам, они меня убьют. Мне нужны гарантии. Лили хмыкает и уже открывает рот, как Джейн жестом приказывает ей замолчать. — В этой комнате есть портключ, — начинает она, — который отправит тебя в безопасное место. Ты его получишь, как только расскажешь нам все. Гермиона хмурится. Нет такого варианта развития событий, при котором Джейн отпустила бы Корбана Яксли. Как не существует и портключа. — Но как я могу быть уверен… — Ты не можешь, — обрывает его Джейн. — Но выбора у тебя нет. Пока ты не сказал ни слова из того, что могло бы быть полезно для нас, а мое терпение не безгранично. Он ерзает на стуле, не произнося ни слова. Так проходит по меньшей мере минута. Как только Джейн испускает тяжелый выдох, готовая взорваться в любой момент, он начинает говорить: — У всех Центров разные директора, и никто не может сказать наверняка, чем занимается каждый из них. Центры… многопрофильны, — расплывчато отвечает он. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Лили. — Нотт проводит различные исследования, это его идея. Он не слишком любит делиться подробностями. Всем там заправляют его люди. Я знаю только о новом Центре в Белфасте. — И чем же занимается Центр в Белфасте? — тихо спрашивает Гермиона, вспоминая горы трупов, что прибило к берегу скованной льдом реки. — Они… Они переправляют маглов за границу, — говорит он, опустив голову вниз. — Только женщины и дети. — Что? Зачем вам это? Куда именно их отправляют? — Джейн вскакивает со стула, и тот с грохотом летит в сторону. — Какого хрена вы творите?! — требует она и так сильно тянет Яксли на себя, что дорогая мантия трещит по швам, а сам он приподнимается со стула в тщетной попытке ослабить ее хватку здоровой рукой. — Мы проводим исследования! — скулит он. — Это… Это взаимовыгодное сотрудничество! — И в чем же ваша выгода?! — кричит ему в лицо Джейн. — На что вы меняете живых людей? — Вы не понимаете… — пытается оправдаться Яксли. — Через какое-то время популяция волшебников сократится… Это во благо… Это… Наша страна умирает. — Моя страна уже мертва, — с поразительным спокойствием говорит Гермиона, и Джейн выпускает его из своей хватки. Яксли с грохотом валится на пол, прижимая к животу сломанную руку. — Куда их отправляют? — спрашивает Джейн. — Назови место. — Не знаю, не знаю, не знаю, — тараторит он и начинает плакать. — Конечный пункт засекречен, всегда засекречен. Только Нотт знает. Только он… Джейн поворачивает голову к Лили и Гермионе, и они почти синхронно кивают. Их негласное соглашение, что из Яксли больше ничего не вытянешь. — Хорошо, — выдыхает Джейн. — Очень хорошо. — Теперь вы отпустите меня? — он с надеждой поднимает глаза и почти перестает захлебываться собственными слезами. — Я получу свой портключ? Это выглядит так мерзко, что Гермиону тошнит. Наверное, он улыбался, когда мучил Элису. Наверняка ему это нравилось. — О да, — говорит Джейн и подходит к дальней полке. — Не сомневайся. Аккуратным движением она разворачивает потертый кожаный чехол, один за другим извлекая ножи. — Что вы?.. Гермиона без колебаний принимает один из них. Даже с какой-то яростной решимостью. Перед глазами проносятся образы Элисы в их последний вечер. — Я ведь обещала, что портключ доставит тебя в безопасное место, — говорит Джейн и крутит в руках нож. — Безопаснее всего тебе будет на том свете, потому что такой сволочи, как ты, не место среди нормальных людей. Яксли отползает в самый темный угол, но и это его не спасает. Его обступают три пары женских ног, слышится крик. Гермиона не знает, кто нанес удар первой. Она, Джейн или Лили, а может быть, все сразу. Она помнит лишь бесконечное монотонное движение рукой, которое на десятый, пятнадцатый или сотый раз становится рутиной. Такое остервенелое и дикое, что пугает ее саму. Это продолжается вечность. Когда они отступают, действие Оборотного уже заканчивается. На полу перед ними лежит тело Корбана Яксли, на котором нет живого места. И где бы ни была Элиса сейчас, она может быть спокойна, потому что они отомстили.

***

В конце декабря обеспечение Ордена действительно пошло на лад. Провизия поступала в их новый конспиративный дом каждые два дня, как по расписанию. Щедрость командования вселила в бойцов новые силы, хоть дела за пределами убежищ шли из рук вон плохо. Лицо столицы неуловимо менялось, искажая собственные черты. От прежнего Лондона оставались лишь смутные тени и призраки. Шафтсбери-авеню навсегда исчезла, ее место занял проспект имени Канцлера Нотта. Временное правительство во главе с самим Ноттом уже успело внести ворох законопроектов, а военное положение позволило ничего и ни с кем не обсуждать. Интернет отключили, заблокировали карты, окончательно закрыли границы. То и дело меняющиеся названия улиц вводили людей в заблуждение. Тех, кто хотел уехать подальше, хотя бы в глубь страны, и переждать непрекращающийся хаос государственного переворота, который и не думал заканчиваться. За неделю были упразднены Вооруженные силы Великобритании, Королевская гвардия, силы специального назначения. От Уэльса до Северной Ирландии начали процветать доносительство и самосуды. Маглы боялись даже своей тени. Удивительно, как за без малого полгода можно настолько круто поменять людей. Как можно вбить им в голову, что жестокость — это необходимая жертва. Что оружие — единственный доступный им язык, что желание убивать своих близких, друзей, соседей не является чем-то предосудительным. Если вы за новый режим — вам можно все. Тут и там, с парапетов мостов и городских ограждений свисали тела повешенных, казненных или замученных до смерти горожан, как когда-то на центральной площади Косого переулка. Тех, кто посмел высказаться против. Тех, кто просто хотел сбежать за лучшей жизнью. Их не снимали в назидание другим. Их руки и ноги коченели и становились лиловыми на декабрьском морозе. На лица падал снег, но не таял. Так Британия встречала новый, двухтысячный год.

***

25 декабря 1999 год — Что слышно от Люпина, Поттер? — спрашивает Забини. — Спроси об этом Малфоя, — пожимает плечами тот. — Мне никто не докладывал. Кухня кишит аврорами, которые снуют туда-сюда в возбужденном, предпраздничном настроении. Кто-то повесил на окно гирлянду из старых газетных вырезок. Гарри хмурится каждый раз, проходя мимо, ведь на него смотрит его собственное лицо с пометкой «Разыскивается». А еще Гермиона и Рон, но их вид приносит больше грусти, чем радости. Посреди комнаты трещит старая пластинка, бесконечно проигрывая одну и ту же мелодию. Раз за разом и так по кругу, пока Блейз не бьет ногой по ножке стола, чтобы она наконец замолчала. Но один из авроров ставит иглу на место, и все начинается заново. Фикус в углу любовно украшен видавшей виды мишурой, в духовке подгорает индейка. — Выпьем за прошедший год, будь он проклят, и порадуемся, что мы все еще живы! — с торжественной миной говорит парень, имени которого он не знает, а может, просто забыл, и поднимает над головой свой бокал с виски. — Счастливого, мать его, Рождества! Авроры кричат, топают и улюлюкают, как будто тоста лучше не слышали в жизни. Правда в том, что все они уже изрядно набрались. Отмечать в их доме начали еще с утра. Панси сидит в кресле, поджав под себя ноги в пушистых красных носках, пока Гарри украдкой косится в ее сторону. Они до ужаса милые, эти самые носки. Самые красивые из всех, что он видел. Он резко трясет головой и отворачивается. Четвертый бокал виски явно пошел не на пользу. — Жаль, — говорит Блейз. Гарри уже и забыл, что вел с ним беседу. — Можно было напроситься в менее хреновый дом хотя бы на праздник. Показали бы вам, щенкам, как нужно отдыхать. — Я умею отдыхать! — возражает Гарри, покачиваясь на пятках. — Мы отдыхаем лучше, мы… И вообще, ты знаешь, что… За окном идет снег, потрескивает камин. Ничего в этом дне не напоминает о войне, кроме, пожалуй, формы на бойцах Ордена, они не снимают ее ни днем, ни ночью, как будто успели с ней сродниться, да радио, которое работает круглые сутки, выдавая все новую информацию о нападениях, терактах и принятых законах. В бесполезных спорах с Забини проходит половина вечера. Все это время Малфой сидит вдали от всеобщего веселья мрачнее тучи. Он не проронил ни слова с тех пор, как Ремус покинул убежище, а было это несколько часов назад. Он вообще мало говорит с тех пор, как убили его отца. Драко можно понять. Гарри точно понимает. Воспоминание о том, что поведал им Волдеморт в Годриковой впадине, кошкой скребется под ребрами. О том, что Нарциссу убила палочка Драко рукой самого Гарри, знает только он, Гермиона и Том. А еще кто-то третий. Тот, кто проводил ритуал. Возможно, это был Люциус, но Гарри слишком хорошо помнит его ошеломленное лицо. В тот момент, когда Нарцисса упала в его руки, он застыл белым акварельным мазком посреди сражения. Почему-то именно его образ запомнился Гарри из сотен других. Так бывает. Подсознание выхватывает из вереницы событий самые, казалось бы, незначительные, а после они становятся одним целым, выстраивая истории из обломков и фрагментов прошлого. Панси постоянно вращается на периферии зрения. Всегда рядом, но никогда не вместе. Она пьет шампанское, которое удалось достать кому-то из отряда. Салютует фужером Драко, и тот лениво поднимает свой бокал в ответ. Она улыбается и смеется, пока он смакует на языке их имена. Гарри и Панси. Панси и Гарри. Горячий жар стыда заполняет все его существо, когда он вспоминает, что отправил письмо Джинни только сегодня утром, не позаботившись заранее, чтобы оно успело прийти к Рождеству. «Привет! У меня все в порядке! Не могу рассказать подробностей. Надеюсь, у тебя тоже все хорошо. Здесь все скучают по тебе». И прочая чушь, что обычно пишет человек, которому нечего сказать. Он и сам не заметил, как за эти месяцы послания стали короче, формулировки суше, а его отчаянное «я» заменило безликое «мы». Мы скучаем. Мы ждем твоего возвращения. Нам всем так тебя не хватает! Ложь, помноженная на его собственную трусость и нежелание признавать очевидное. Никаких «мы» давным-давно нет. У Гермионы и без того полно своих проблем. С Роном они не разговаривают. Семью Уизли он видел бог знает когда. Этим самым «мы» он прикрывает некрасивую правду — Гарри давно нравится другая. Та, что сидит сейчас в самых милых на свете пушистых носках, поджав ноги под себя, а уже через пару минут может кричать и ругаться, сыпать проклятиями и бросаться предметами по причинам, неизвестным, кажется, даже ей самой. Гарри и Панси. Панси и Гарри. Панси Поттер. Звук разбитого стекла заставляет его схватиться за палочку, быстро и бескомпромиссно. И пусть это лишь бокал, что упал из рук аврора, и все вокруг продолжают шутить и веселиться, он отпускает свое оружие не сразу. Пусть сражается он меньше всех, но всегда быть начеку научился давно. Нетвердой походкой он идет вдоль коридора, оглаживая одной рукой стену в попытке не споткнуться в темноте, другой сжимает свой недопитый виски. Он плескает в лицо ледяной водой, добравшись до туалета, и долго смотрит немигающим взглядом на свое отражение в зеркале. Скребет ногтями трехдневную щетину на подбородке, проводит пальцами по волосам в безнадежной попытке пригладить их. — Ой! — Дверь распахивается, и на ходу в него влетает что-то маленькое и проворное. — Я не знала, что тут заня… — Панси поднимает голову и смотрит на него широко открытыми глазами. От нее пахнет шампанским, а на блузке растеклось свежее пятно. — Ты не ушиблась? — спрашивает он, поддерживая ее за плечи. — Нет, я… — Панси отчего-то теряется и быстро моргает, такое с ней бывает нечасто. Возможно, виной всему переизбыток алкоголя и слишком маленькое помещение. — Эти идиоты облили меня. Не нужно пытаться открыть шампанское, если твои руки растут… Он смотрит на ее оправдания с высоты своего роста и делает пометки в голове. С недавних пор их разговоры стали длиннее — такими длинными, что могут тянуться до самого рассвета, а взгляды какими-то многозначительными. Он без понятия, если честно, что это вообще значит. Просто так однажды сказала девушка-аврор из другого отряда: она смотрит на тебя «многозначительно», и ему это определение пришлось по душе. И каждый раз, когда они остаются наедине, ему будто становится тесно внутри собственной кожи. — Все отмечают праздник, — тихо говорит он. Панси хмурит брови, открывает рот, закрывает его и снова открывает. — Ну да… — то ли спрашивает, то ли утверждает она. — Не хочешь подняться? — он кивает наверх, как будто хочет, чтобы до нее наверняка дошел смысл его слов. В горле пересыхает. — Ко мне в комнату. Большой палец выводит узоры на ее худых плечах. — Я не… — теряется она. — Это… Не то чтобы… Впервые он не рад, что Панси Паркинсон нечего сказать. Его плечи поникают, а рука плетью падает вдоль туловища. — Извини, — говорит он, сжимая переносицу пальцами. — Я… Это все виски. Я не должен был предлагать такое тебе, — вся его напускная храбрость от выпитого просто улетучивается, испаряется, как не бывало, а из груди выходит весь воздух, как из проколотого воздушного шарика. — Нет! — громче, чем нужно, восклицает Панси, и Гарри переводит на нее недоумевающий взгляд. — Нет, я не это имела в виду. Лучше моя комната, я одна там сейчас, да и на ночевку не осталось девчонок, так что… Она заламывает руки и кусает губу, а Гарри снова может дышать. — Ты просто иди, — кивает она самой себе. — Я сейчас. Мне тут нужно… — Панси смешно поджимает губы и оглядывает туалет, будто бы в поисках важного для себя занятия. — В общем, иди. Он перепрыгивает через две ступеньки разом, пока мчится на второй этаж. Видит дверь ее комнаты, третьей по счету, и останавливается, едва дотронувшись до ручки. Сомнение тенью пролегает на его лице, на секунду искажая черты. Невысказанные слова, незаконченные отношения, образ Джинни в летнем платье во дворе давно сгоревшей Норы — все это нависает над ним черной тучей, не давая свободно дышать. Но, думает он, пора принимать решение. Каким человеком он видит себя и кем хочет стать когда-то в будущем, когда кончится война. Он устал врать сам себе и всем вокруг. Он расскажет все Джинни, как только она вернется домой. Гарри и Панси. Панси и Гарри. Ручка легко поддается и проворачивается под его прикосновением.