Последний рубеж

Я Гермиона Грейнджер. Она должна собраться. Должна вести подсчет выбоин, сколов и мелких царапин на двери. Счет мелодий венского вальса. Счет звеньев в своих цепях — в каждой по отдельности и во всех сразу. Это помогает не терять концентрации, иначе размышления неминуемо заведут ее в опасные темные воды. Играть с прошлым в «если бы» — кривая дорожка. Если бы она осталась. Если бы Драко попробовал чертов пудинг. Если бы они не поссорились. Если бы она вовсе не пришла в отель. Если бы она увидела, что случилось с другими лисами. Если бы он убил ее в том доме. Последняя мысль делается такой притягательной, ведь если все это — ошейник, цепи, серые стены камеры — теперь и есть ее жизнь, то смерть кажется милостью. Взмах чистой кисти, в один момент стирающий все унижения. Ожоги на шее покрылись тонкой коркой: едва заденешь — и сочится гной. Плечи бесконтрольно вздрагивают от любого шума, что еле угадывается сквозь непрерывную мелодию. Ее то и дело бросает в холодный пот. Именно поэтому она считает все то время, пока не прокручивает в голове планы побега, стратегии и тактику. Она не может сдохнуть здесь. Этого не будет. Дверь со скрипом открывается. Входит Мартин. Гермиона видит в этом еще одну возможность. В одиночку ей не выбраться — она поняла это часы или дни назад. Остается только ждать. Ждать и искать его слабое место. Он приходит часто. По крайней мере, ей так кажется. Обычно он оставляет посреди комнаты металлическую тарелку — серая похлебка дымится, маленькие завитки пара закручиваются в воздухе. Отходит к двери. Она никогда не ест. Считает это протестом, единственно доступным ей в настоящий момент. Лишь однажды он влил еду в Гермионин рот насильно. Да так, что жидкость обожгла и без того ноющую шею, грудь, язык и горло в придачу. Тарелка остается нетронутой и в этот раз, но сценарий меняется. Мартин подходит совсем близко. Носки его ботинок упираются в ее голые колени. — Признаться, — начинает он, — я сразу понял, что с тобой будет много проблем. Он ухмыляется сам себе, Гермиона слышит это в его голосе, потому как не поднимает головы — она завороженно смотрит на носки армейских ботинок и думает, думает, думает. Мартин с силой хватает ее за подбородок. Заставляет посмотреть на него, задрав голову так, что хрустят позвонки. — Знаешь… — рассуждает он вслух. Она молча стискивает зубы. Старается ни словом, ни выражением лица не показать, насколько он ей омерзителен. — Я ведь не собирался забирать тебя, — улыбается он, будто это лишь ему одному известная шутка. — Да, так и было. Я хотел убить тебя и оставить там, на заднем дворе. Для полной картины не хватало еще одного тела. Но ты показалась мне такой настырной, такой неудержимой… Он продолжает говорить. Глаза его жадно блестят в свете одинокой лампы. Рука в черной кожаной перчатке касается ее лица в том месте, куда угодила металлическая плошка в прошлый раз. — Да и ваш Орден, он сует нос повсюду. Это невыносимо утомляет, честно. — Она часто дышит, всегда готовая к новому удару, но держит спину прямо, хоть ошпаренная кожа от такого положения натягивается невыносимо. — Но каково же было мое удивление, когда я узнал, — он надавливает ей на нижнюю губу большим пальцем, Гермиона вынужденно открывает рот, — что тебя никто не ищет, — его лицо приближается к ней на опасно близкое расстояние, в нос ударяет гнилое дыхание. — Ты никому не нужна. Гермиона дергается от этих слов, как от пощечины, но он крепко держит ее. Она часто моргает. Чувствует, как глаза застилают унизительные слезы. Силуэт Охотника весь расплывается. Палец, что вцепился в нижнюю челюсть, не дает говорить. — Ты думала, что действительно важна для кого-то? — требует он, пытаясь заглянуть в глаза. — Девять дней прошло. И ты сгниешь здесь, если я этого захочу. — Ты врешь, — шипит Гермиона, как только он выпускает ее из своей хватки. — Ты врешь, врешь. Ты все врешь. Удивленно понимает, что слезы текут не из-за того, что она здесь. Не из-за голода и издевательств. Слезы текут от обиды. — Ты никому не нужна, — повторяет Мартин. — Запомни это. Ты ничтожество. Таких, как ты, невозможно полюбить. Вы грязные животные. Она зажимает уши ладонями. Глупо, по-детски. — Замолчи, замолчи… Замолчи! Я Гермиона Грейнджер! Легкомысленно играет «на прекрасном голубом Дунае». Слова Мартина складно ложатся на мелодию. Он смеется так открыто и искренне, что она начинает думать, будто действительно сболтнула ерунду.

***

Ей не известно, говорил ли он правду о времени, что Гермиона провела здесь. Девять дней — очень большой срок. Поисковые операции в Ордене обычно длятся не больше двух-трех суток. Никто не станет тратить столько ресурсов и сил ради одного человека. Мысли эти прокрадываются в Гермионину голову теперь все чаще, но она упорно отгоняет их. Понимает — именно этого Мартин и добивается. Он видит ее насквозь и давит на больное. Она не позволит так просто одурачить себя. Дверь открывается, и входит он. Удивительно, как быстро она привыкла к звуку его шагов. Как просто произносит его имя в своей голове. Насколько будничным теперь кажется приход ее тюремщика. Мартин ставит на пол тарелку и отходит к двери. Есть хочется до дурноты. Чем больше дней она не ест, тем большей глупостью кажется ей этот молчаливый протест. Даже если в ее меню серое варево с картофельными очистками, пусть так. Она может представить рождественскую индейку. Она может представить пастуший пирог бабули Джорджии. Она может представить богато убранный гриффиндорский стол в канун Дня всех святых. Он изучает ее с другого конца комнаты с таким интересом, будто наблюдает за повадками диковинного зверя. Гермиону передергивает от этого нечаянного сравнения. Я Гермиона Грейнджер, напоминает она себе. Она решила еще несколько часов назад, что сегодня ей нужно поесть. Неизвестно, сколько еще ей придется провести в заточении. Охотник приходит раз в сутки, если верить ее подсчетам. Она не думает, что все остальное время он проводит возле ее двери. Он участвовал в операциях вместе с остальными ПСами, его могут поймать, могут убить в любой момент, а ей нужны силы, чтобы дождаться помощи, если в один из дней дверь ее камеры так и не откроется. Ей нужно есть, чтобы не сдохнуть. Она не может позволить себе еще одну грубость, какой бы заманчивой ни казалась эта идея. Она слишком слаба, чтобы бороться, слишком слаба, чтобы защитить себя, — о нападении и речи не идет. Все эти рассуждения не помогают ни на сикль. Она чувствует, как унижение сочится из самой маленькой поры, в каждой клеточке ее тела набатом стучит: «Ты сдалась! Ты сдалась!». Она отгоняет эти мысли и пытается подняться на ноги. Мартин весь оживляется. С интересом ждет ее следующих действий. Под ее ребрами алеет шрам, оставленный им в прошлой жизни, левая рука так и не зажила как следует — она постоянно ноет от сырости и холода, тонкая кожа на месте пореза то и дело расходится. Косточки тазовых костей выпирают, словно обтянуты прозрачной бумагой. Гермиона подходит к тарелке, каждое движение дается с трудом. Не из-за наготы или стеснения, принять еду из его рук — вот что кажется Гермионе самым большим унижением. Она присаживается на одно колено, обнимает тарелку ладонями и громко выдыхает. Тепло расплывается по всему телу, покалывает кончики пальцев тонкими иглами, разносит волну облегчения. Охотник не произносит ни слова, но, даже не видя его, Гермиона знает, что тот ухмыляется. Она смотрит в тарелку. На поверхности серого, без единой жиринки бульона плавают струпья картофельных кожурок. Одна, две, три. На мгновение она теряется, не понимая, что ей делать. Так много времени прошло с того момента, когда она ела в последний раз. — Тут… — начинает Гермиона. — Можно ложку? — спрашивает она. Мартин цокает и качает головой. Кивает в сторону металлической плошки. Руки трясутся от слабости, голода и тяжести цепей. Поднять тарелку к лицу не выходит ни с первого раза, ни со второго. Часть похлебки проливается на пол. По причине ей неизвестной Гермиона злится на саму себя. После нескольких неудачных попыток она сдается. Низко наклоняется над полом, старается выловить картофельные шкурки рукой. На вкус они горькие, на зубах скрипит земля. Но она кладет в рот первую и уже не может остановиться. Кипяток обжигает кончики пальцев. Она продолжает давиться помоями, жадно шарит в мутной серой похлебке в поисках еще одной добычи, с каждым движением в ней остается все меньше человеческого достоинства. Она и не знала, насколько сильно голодна, пока не начала есть. — Видишь, — говорит он, когда Гермиона запрокидывает остывшую миску и допивает серую жидкость. — Ничего сложного. Ты быстро учишься. Только сейчас она встречается взглядом с Охотником, о котором уже успела забыть. Он нагибается, чтобы забрать пустую тарелку, но задерживается напротив ее лица. Свободная рука тянется к Гермионе, и она инстинктивно вжимает голову в плечи. — Молодец, — ласково произносит он. Черная кожа перчатки пробегает по спутанным волосам. — Я тобой доволен. Гермиона остается один на один с невыносимым опустошением. Лучше бы он ее ударил.

***

Она прислоняется затылком к холодному бетону и закрывает глаза. Ей чудятся тыквенные пирожки и рождественский пудинг, который она так легкомысленно отправила в стену несколько дней назад. Следом за этой сценой в воображении появляется другая — Драко стоит посреди крошечного номера мотеля, а в его волосах переливаются огоньки гирлянды. При мыслях о нем внутри у Гермионы возникает необъяснимая пустота, поэтому она старается не думать о Драко вовсе. Она не пытается выдавать желаемое за действительное. Не надеется всерьез, что он отправился на ее поиски. Что он не находит себе места, не спит ни днем, ни ночью. Что хоть один мускул на его красивом, но холодном лице дрогнул, когда ее не стало. Все могло бы сложиться иначе, не свяжись она с Малфоем. Не нарушь с десяток приказов Грюма. Сама того не желая, она все возвращается в то лето. Если бы ей дали выбор, она все равно поцеловала бы его на пыльном чердаке среди больничных бинтов и терпкого запаха разведенной настойки. Вот такая она дурочка. Иногда Гермионе кажется — любая ее дорога так или иначе привела бы к нему. Но нужно ценить что имеешь, а не плакать о том, что потерял. Ведь в любой момент может стать еще хуже. В прошлый раз Охотник принес старое одеяло, грязное. Стоило ему войти, Гермиона тут же почуяла, как несет псиной. Но она вцепилась в этот лоскут ткани обеими руками и не выпускала несколько часов. Она обернулась им, накрылась с головой и заткнула уши. В тот момент ее покинуло всякое мужество. Ей стало так жаль себя, что она лежала там и плакала, пока дверь снова не открылась. Теперь одеяло валяется в самом дальнем углу комнаты. Она забирает его, только когда делается совсем невыносимо. Ей ни к чему лишние переживания. Металлический ключ скребется о замок, и она выныривает из воспоминаний, захвативших ее, кажется, часы назад. С горечью понимает, что она все еще здесь. Привычным движением Мартин ставит скудный обед на пол ее камеры. Он любит смотреть, как Гермиона ест. Он не уходит, пока в тарелке не остается ни капли. Мартин садится напротив, закинув ногу на колено. Теперь он приносит с собой стул и непременно забирает его, когда уходит. Каждый раз она пробует завести разговор. Что ему нужно? Для чего она здесь? Чего он хочет? Десятки одинаковых вопросов в разных вариациях. Он никогда не отвечает. Иногда Охотник наблюдает молча. Иногда обзывает ее и унижает. Иногда бьет наотмашь по лицу. Иногда у него приподнятое настроение, и он обещает ей, что все будет хорошо. Он говорит, что Гермиона умная девочка и все будет в порядке, и вот тогда на душе делается совсем погано. Он взял за правило проводить рукой по ее волосам, когда уходит. Она инстинктивно пытается увернуться, но после мимолетного прикосновения наступает облегчение. Это чувство ей омерзительно, но с каждым днем мысль эта все больше укореняется в ее голове — она проживет еще немного, если сделает так, как нужно. Она выпивает остатки серой жижи. Крупинки земли застревают в горле, не дают нормально дышать. Он подходит ближе, чтобы забрать тарелку, но останавливается. — Ну вот, — говорит он. Кисть, обтянутая черной перчаткой, скрывается в полах старого пальто. — Ты ведь можешь вести себя хорошо, не быть дикаркой. Мартин опускается на одно колено. В его руках поблескивает колба с жидкостью, что он выудил из внутреннего кармана. В ней Гермиона без труда узнает настойку бадьяна. — Ты меня порадовала, — хвалит Охотник. Зубами он стягивает перчатку. Под черной кожей скрывается изъеденная экземой кисть. Струпья сухих мозолей лохмотьями свисают с крючковатых длинных пальцев, повсюду язвы. Она пытается не смотреть, но все равно не может отвести взгляд. Вид этот вызывает в ней страх наполовину с омерзением. Вот так. Она лишила жизни десятки человек и все рано по-девичьи сторонится чьих-то увечий. Он выливает в ладонь немного жидкости. Она старается не дергаться и не издавать ни звука, когда грубые пальцы касаются ее ключиц. Она кожей чувствует, как под прикосновениями затягиваются раны, но почему-то ощущения эти не приносят облегчения. — Я встречал очень много тебе подобных, — приговаривает Мартин. — Уже и не сосчитать, скольких я прикончил, — он с силой дергает ее за руку, поднимает запястье ближе к свету, отодвигая кандалы. — Но ты-то наверняка помнишь, тебе об этом забыть не дадут, — ухмыляется он, указывая на чернильные цифры татуировки. Мартин один за другим залечивает ее ожоги, сжимает в правой руке ее грудь, пристально изучая ее тело. — Знаешь, — говорит он, — я никогда не понимал, что в вас можно найти, — он невозмутимо продолжает работу, будто этого эпизода не было вовсе. Жестом просит ее задрать голову повыше и пальцами протискивается под металл ошейника, рискуя задушить Гермиону в любой момент. — Это ведь то же самое, что иметь скот. Вы такие грязные, ни на что не годны. Она молчит. Смотрит куда-то сквозь своего мучителя. Она чувствует себя тряпичной марионеткой в руках кукловода. Еда и лечение должны были придать ей сил, но все ровно наоборот. Она не желает признавать, что сдалась, но ощущает себя именно так. Слова его эхом отскакивают от стен, врезаются в барабанные перепонки, в самую ее суть. Сказанные тысячекратно, они обнажают то, в чем сама она боялась признаться себе на протяжении многих лет. Шершавые подушечки скользят по ее коже. Самое страшное — не узнать другого прикосновения. Если его руки будут последним, что почувствует Гермиона в своей жизни. — Посмотри на себя, — говорит он, продолжая работу. — Кому до тебя есть дело? Никто не ищет тебя, никто не пришел за тобой, а ведь мы в паре кварталов от того места, где я подобрал тебя. — Гермиона упирается взглядом в его лицо. — Да-да, — с улыбкой подтверждает он. — Весь Орден был бы здесь еще в первый день, если бы они искали тебя. Если бы ты была им нужна. Дыхание перехватывает. Она медленно моргает. Мартин продолжает. «На прекрасном голубом Дунае» уносит ее в другие, совсем далекие воспоминания. И вдруг Гермиона начинает говорить: — В Блумсбери много книжных магазинов и музеев, — она изучает серый бетон где-то за правым плечом Мартина. Мысль вырывается из нее неосознанно. Будто она много лет искала слова, но так и не смогла подобрать подходящие. Его движения останавливаются. — Я выросла там. Я думала раньше, как же это? Столько всего интересного вокруг: история, книги, сад Британского музея в солнечный полдень. Это так удивительно, так красиво, — она произносит фразы еле слышно, почти не открывая рта. Будто боится, что кто-то и вправду может услышать ее тайну, хоть в этом больше нет никакого смысла. — Папа любил говорить, что я очень смышленая и найду себе много-много друзей, — Гермиона улыбается уголком рта. Спустя годы это предположение кажется столь же абсурдным, насколько сильно оберегал ее отец. — Но со мной не хотели дружить. Меня маленькую часто обижали, — она улыбается шире, стеклянный взгляд уперся в стену. — Я давала отпор, но мальчишки ведь сильнее. Однажды они загнали меня в угол и побили так крепко, что голова звенела еще три дня. Маме об этом не говорила. Я хожу, а в ушах колокол Биг Бена: бом-бом-бом, — она скручивает губы в трубочку, забавно изображая бой курантов. — Побили меня за то, что я была непохожа на других детей, а мне так хотелось рассказать им, как же это здорово. Я очень хотела с ними дружить. Не знаю, изменилось ли что-то теперь. Гермиона замолкает и опускает глаза. Чувство такое, будто кто-то вытащил все ее грязное белье, вывернул наизнанку. Хочется помыться. Мартин одергивает руку, будто она обожгла его, поднимается на ноги. — Я закончил, — говорит он голосом хриплым после долгого молчания. Гермиона не видит его лица — он разворачивается и вылетает из комнаты быстрее, чем она успевает снова открыть рот. Ей кажется или «на прекрасном голубом Дунае» после его ухода звучит чуть тише?

***

— Почему оно валяется в углу? — спрашивает он. — Вот как ты относишься к моим подаркам? Сегодня он взвинчен и раздражен больше, чем обычно. Гермиона понимает это по его тону. По тому, как налились кровью его глаза. — Сука неблагодарная, — он швыряет тарелку с объедками на пол, жидкость растекается по бетону, на дне плошки скручиваются в спирали картофельные очистки. — Что ты опустила голову? — ревет он. — Нечего сказать? Охотник резко дергает ее за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза. В них чистая ненависть, какой Гермиона не видела даже у ПСов. — Извините. Я больше… Договорить она не успевает. Резкий удар по лицу заставляет ее замолчать. Губа треснула, из носа течет кровь. — Я ведь сказал, что буду учить тебя? — требует он. — Я говорил? Отвечай! Гермиона зажимает нос ладонью. Щека горит, глаз начинает заплывать, совсем скоро на этом месте появится гематома. Нужно будет подпереть щеку рукой, чтобы не случился паралич лицевого нерва. Мартин расхаживает по комнате, полы черного пальто вихрем проносятся за ним. — Думаешь, смогла одурачить меня? — он сгребает в кулак грязное одеяло, тычет им Гермионе в лицо. — Думаешь, я поверил, что ты стала слушаться? Она спиной прислоняется к стене. Всем телом ощущает отрезвляющий холод. Ей неизвестно, злится он из-за того, что в прошлый раз позволил себе проявить слабость, или по другим причинам. Ему плевать на треклятое одеяло — оно валяется в том углу не первый день. Мартин псих, и, как сильно бы она ни старалась, ему всегда будет этого мало. Мало послушания, мало унижений, мало ее страданий. Стены камеры сужаются и давят, вальс разрывает барабанные перепонки, горячая кровь стекает по подбородку, капает с кончиков пальцев. Он присаживается на одно колено, впивается в ее лицо рукой. — Теперь ты моя, — шипит он. — Запомни это. И я сделаю с тобой все, что захочу. Фраза эта врезается в ее память. Тупым лезвием вспарывает все прочие воспоминания. Все хорошее, что было до. Капли крови, стекающие с подбородка, гулко ударяются о бетонный пол. Кап-кап-кап. В какой-то момент чувствовать боль перестаешь вовсе. Перестаешь бояться. Гермиона знает, что дальше последует удар, но все равно выше задирает голову. Рука в перчатке сжимается в кулак. Она прикрывает здоровый глаз, но ничего не происходит, лишь вальс на заднем фоне задорно отбивает такты. Он поднимается на ноги, платком стирает кровь с руки. — Вот, — носком ботинка он пинает одеяло в ее сторону. — И больше не теряй. Нехорошо так обращаться с чужими подарками.

***

Она говорит. Говорит как можно больше и при любом удобном случае. Каждая его нечаянно брошенная фраза — повод к беседе. Гермиона больше не спрашивает, для чего она здесь и что будет дальше, — ответов ей все равно не получить. Но есть шанс тянуть время, пока не подоспеет подмога. Глупо на это надеяться спустя столько дней, но она отказывается признавать, что ее попросту бросили. Что на столе Аластора Грюма среди прочих бумаг валяется список погибших и пропавших без вести в тот вечер с пометкой «сопутствующие потери». Она чувствует: перестанет верить — и всему конец. — С-Спасибо, — произносит Гермиона. Сегодня необычайно холодно, даже по меркам этого подвала. Должно быть, на улице ударили морозы. — Спасибо вам, — она поднимает пустую тарелку и протягивает Мартину, чего не делала еще ни разу. Она глядит на него доверчиво, со всей фальшивой искренностью, на которую только способно ее измученное тело. Его брови сходятся к переносице — как и всегда, когда что-то идет не так, как он задумал. Прошлый разговор внезапно открыл ей глаза, показал другой путь. Его не взять уговорами, не подходят ее обычная настырность и попытки одолеть его силой — без палочки и в цепях у Гермионы ни единого шанса. Охотник хочет перевоспитать ее, сделать из дикого, по его мнению, зверя послушного домашнего питомца. Так пусть думает, что ему удается его эксперимент. Он подходит ближе и нагибается. Задерживается возле ее лица, делая глубокий вдох. — Молодец, — говорит он. Гермиона заставляет себя податься вперед, когда ладонь в перчатке гладит ее по голове. Пальцы путаются в густых кудрях, но он не отнимает их, как делал это раньше. Он замирает на мгновение, ведет рукой по шее, сжимает худое плечо, а после одергивает кисть, будто Гермиона обожгла его. Она остервенело трет кожу в том месте, где он касался ее, как только дверь за Мартином закрывается.

***

— Ты напоминаешь мне Бэтти, — говорит он с усмешкой. Гермиона отрывает взгляд от серой жижи, Мартин улыбается. — Бэтти, — повторяет он, как будто это должно хоть что-то прояснить, — мой лабрадор. Она была хорошей сукой, когда-то я был к ней привязан. Армейские ботинки отбивают ритм в такт музыке. Сегодня у него приподнятое настроение. — Животные лучше людей, — рассуждает Мартин. — Вернее, честнее. Они не предадут. Они любят не за что-то, просто так. Гермиона рукой утирает рот. Правая щека все еще болит, глаз не открывается полностью. Она замечает блеск рукояти волшебной палочки во внутреннем кармане пальто, когда он разводит полы в стороны. Кончики пальцев покалывает от желания выхватить ее, сжать в руке, почувствовать поток магии в собственных венах. ­— О-о, — тянет он. — На это смотришь? — он достает палочку двумя пальцами, вертит перед ее носом, будто дразнит маленького ребенка. — Ты, должно быть, решила, что я сквиб, — ухмыляется он. — Навыдумывала всякого у себя голове, — он подкидывает палочку и ловко ловит ее после того, как та делает пару оборотов в воздухе. — Вовсе нет. Просто магия — это нечто особенное, сокровенное. Уж ты-то должна понимать. Это привилегия, не данность. Все вокруг считают, что обладать ей великая ценность, но даже не задумываются, что растрачивать ее на тех, кто этого недостоин, — большая, огромная ошибка. Он встает со стула, обходит Гермиону по кругу. Каждый удар сапога отдается в голове. Мартин останавливается за ее спиной. Нагибается низко, к самому ее уху. — Оборотни, — шепчет он, — низкие, грязные существа. Вас презирают все. Даже если не говорят этого в глаза, про себя думают именно так. Ты слишком ничтожная, чтобы тратить на тебя хоть каплю волшебства. Мне достаточно ножа, — он перехватывает клинок, лезвие холодит Гермионину кожу, от неожиданности она дергается. — Чтобы перерезать тебе глотку от уха до уха. Твоя лиса не поможет. Твои друзья не помогут. Никто больше не сможет тебе помочь. Он распрямляется, бодрым шагом направляется к двери, уверенный, что смог ее запугать. — Вас предавали когда-то? — произносит Гермиона ему в спину. Мартин останавливается. Черная кожа скрипит, когда он сильнее сжимает нож в руке. — Разве я разрешал задавать вопросы? — ледяным тоном спрашивает он, развернувшись лишь наполовину. — Что я говорил тебе о манерах? Гермиона опускает взгляд в пол. Кладет ладони на колени. С каждым днем, с каждым часом, с каждой проигранной мелодией вальса в ней зреет отчаяние. Обида и злость застилают глаза. Забывается все хорошее, что случалось с ней в жизни, будто этого и не было вовсе. С каждым разом все сложнее воскрешать в памяти лица друзей. Его лицо. — А меня да, — тихо говорит она. Я люблю тебя. Я все еще люблю тебя. — Вы правы. Животные лучше, чем люди. Мартин ничего не отвечает. Он возвращается через несколько часов, находит ее на голом полу, свернувшейся в клубок. Он расправляет старое одеяло, которое Гермиона теперь аккуратно сворачивает и складывает возле себя, во избежание новых побоев. Ткань укрывает ее ледяные плечи. — Ну-ну, — приговаривает Мартин, обнимая ее. — Теперь это все позади. Теперь я буду заботиться о тебе. Теперь ты принадлежишь мне. Внутри ощущение надвигающейся катастрофы. Она хочет закричать, но будто немеет.

***

Следующие несколько визитов он молчит. Ставит тарелку с дымящейся похлебкой на пол, разворачивается и уходит. Забирает посуду лишь на следующий день. Гермиона медленно сходит с ума. Лишенная сил, решимости, даже нормальной возможности двигаться, она все глубже погружается в собственные мысли. — Никто не придет, — говорит она однажды так тихо, что до конца не осознает, сказала ли это вслух на самом деле. — Как же… Как мне теперь… Понимает, что он услышал ее фразу лишь по секундной заминке в его походке, по напрягшейся линии плеч. И дверь за ним с тем же скрипом закрывается.

***

Сегодня все иначе. Охотник выглядит странно возбужденным. Безумные глаза вращаются в орбитах. Гермиона с трудом поднимается на ноги. Таким своего надзирателя она видит впервые. Это может стать ее шансом, а может и концом. Он захлопывает дверь носком ботинка, замирает на месте, и, что бы он ни собирался сделать, Мартин явно в этом не уверен. — Ты здесь, — то ли вопрос, то ли утверждение. Гермиона хмурит брови. — Ну конечно, ты здесь, — смеется он собственной глупости. — Где же тебе еще быть, — он кивает, вышагивает из угла в угол. — Я подумал… — начинает он и тут же осекается. Сердце бешено стучит. Гермиона пытается подобрать подходящий ответ, вот только вопросы еще не заданы. По поведению, по его походке можно понять одно — он наверняка пьян. Хорошо это или плохо, Гермиона еще не решила. — Тебе, должно быть, очень одиноко? — он останавливается, осматривает ее с ног до головы. Во взгляде Охотника появляется нечто, чего раньше не было. — Ты… Ты молодец, я доволен тобой, правда. Он подходит ближе, пары алкоголя ударяют ей в нос. — Я подумал, — вновь говорит он. Рука в перчатке касается ее волос, заправляет их за ухо. Гермиону всю трясет. — Ну… Ну что в этом такого, если я коснусь тебя, верно? — размышляет вслух Мартин. Его речь путанная, глаза жадно впиваются в ее тело. — Ни с кем из вас раньше я не проводил так много времени. Все чаще убивал, — улыбается уголком рта он. — А ты… Ты другая. Разве это лицо зверя? Разве эти глаза, эти кудряшки принадлежат животному? Рука в перчатке опускается к ее груди, сжимает. Лицо Мартина все ближе. Ей бы закричать, ей бы напасть, но Гермиона столбенеет. В один момент конечности наливаются свинцом, руки тяжелеют. — Ты… — она часто моргает, дышит через рот. — Ты ведь тоже так думаешь, да? Тебе ведь нравится, когда я глажу тебя по голове? — словно в подтверждение своих слов он проводит пальцами по ее волосам. — Когда забочусь о тебе? Я видел… Я все видел. Как ты тянешься ко мне, как сильно тебе это нравится. Она дрожит всем телом. — Тебе нравится? — требует Мартин. Она сглатывает. Нужно ответь «да», нужно подпустить его так близко, насколько это возможно, но язык делается большим и неповоротливым. Вместо ответа она кивает, встречаясь с ним взглядом. Он улыбается и касается ее ребер. Гермиона смотрит на него, шумно втягивая воздух ртом, пытается выдавить из себя хоть какую-то эмоцию, кроме омерзения. Мысль о том, что он собирается поцеловать ее, кажется дикой, противоестественной, отвратительной. Как будто этим своим поступком он сотрет все, что было до. Не останется Драко, и от нее самой не останется ничего. Она плотно сжимает губы, до конца не веря, что все это происходит наяву. Их лица разделяют миллиметры, но в последний момент Мартин застывает. Хватка на ее теле тотчас ослабевает, и он отстраняется. — Не-ет, — тянет он. — Нет-нет-нет. Он качает головой, делая два шага назад. Гермиона с ужасом наблюдает, как на его губах расплывается безумная, широкая улыбка. В глазах появляется маниакальный блеск. — Это… Это все ты, — шепчет он. — Ты, шлюха, в этом виновата. Ты… Ты околдовала меня. Ты что-то сделала? Ты что-то сделала со мной? — требует Охотник, постепенно переходя на крик. — Отвечай! — Я не… — договорить она не успевает, за первой фразой следует удар. Гермиона падает, в голове стоит звон. Она зажимает рукой правое ухо, из которого идет кровь. — Ты решила меня одурачить? Ты все говоришь, говоришь и говоришь, — шипит он, вновь наклоняясь к ней на опасно близкое расстояние. — Без умолку болтаешь о своем детстве, о предательстве, как будто такая, как ты, хоть что-то может знать об этом! — он впивается пальцами в Гермионины щеки, заставляет посмотреть в глаза. — Я знаю, что такое предательство! — ревет Мартин. — Это меня предали, меня! — он остервенело тычет пальцем себе в грудь, капли его слюны оседают на Гермиониной коже. — Меня, мою мать, всю мою семью! Знаешь, каково это? — спрашивает он, присаживаясь перед ней на колено. — Знаешь?! — Я ничего не делала, — пытается вставить слово Гермиона. — Я не… — Вы все хитрые суки, — кричит Мартин. — Хитрые, изворотливые… Думаешь, самая умная? Думаешь, сумела меня обмануть? — он хватает ее за волосы, оттаскивает на самую середину камеры так, что ошейник начинает душить. Заставляет встать на колени. — Тебе больше никого не удастся одурачить, — приговаривает он. В полах пальто Гермиона мельком видит проблеск металлического лезвия. — Я это исправлю. Я все исправлю. Она пытается сопротивляться, хватается за его одежду, за все, до чего может дотянуться, и бесконечно твердит: — Я не хотела… Я ничего не сделала, не сделала… Пожалуйста… Он дергает за цепи, что ведут к ее наручникам, натягивает их за ее спиной. — Можешь кричать, — говорит он. — Все равно тебя никто не услышит. С первым взмахом ножа она замирает. Готовится к боли, но не чувствует ее. Вместо этого ощущает лишь легкие, словно перышко, касания на своих плечах и спине. Динамик надрывается, нескончаемо проигрывая «на прекрасном голубом Дунае». Она сидит, будто парализованная, и отрешенно наблюдает, как на ее колени падают каштановые кудряшки. Одна. Вторая. Третья. Ее никогда не заботила физическая боль, но в этот момент внутри надламывается что-то очень-очень важное. — Вот так, — приговаривает он, лезвием задевает кожу головы, но Гермиона даже не вздрагивает. — Так ведь намного лучше, правда? Серый бетон устлан волосами, словно ковром. Гермионе кажется, они повсюду, так их много. Она поднимает глаза, только когда за Охотником закрывается дверь. Осторожно проводит трясущимися пальцами по коротко остриженной голове, как будто все еще не верит, что локоны, рассыпанные кругом, и вправду принадлежат ей. Из нее вырывается один всхлип, затем второй. По щекам текут слезы, ее тихий плач заглушает венский вальс. Проходят часы, а она все продолжает сгребать каштановые кудряшки, рассыпанные по полу.

***

Она лежит, завернувшись в одеяло, накрытая им с головой. Слезы давно высохли. Чтобы плакать, тоже нужны силы, а их у нее практически не осталось. — Поднимайся, — говорит Мартин. — Тебе пора есть. Металлическая миска ударяется о бетонный пол, серая похлебка расплескивается в разные стороны. Гермиона безразлично наблюдает, как Охотник подходит ближе. Утыкается носами грязных ботинок в ее лицо. — Ты слышала, что я сказал? — требует он, толкает ее ногой в плечо, чтобы расшевелить. — Что еще тебе нужно отрезать, чтобы ты поняла наконец, что меня нужно слушаться? — ухмыляется Мартин. Она не отвечает. Нельзя терять надежды, говорила она себе все эти дни. Нельзя сдаваться. Но что, если всему наступает предел? Предел боли. Предел унижений. Она вот-вот потеряет сознание от голода. От недомогания ломит все тело, в глазах плывет. — Знаешь что?.. — спрашивает он. — Кажется, я смогу достать еще немного еды, если ты будешь умницей. Что ты любишь? Тыквенные пирожки? Сахарные перья? Может, пудинг? Я достану это, если ты пообещаешь мне, что впредь станешь слушаться своего хозяина. Ты ведь… В белом шуме теряется половина его слов. Кажется, последний удар разорвал ей барабанную перепонку. В голове, словно старая кинопленка, начинают проигрываться минуты, часы, дни ее жизни, которыми когда-то Гермиона очень дорожила. Я люблю тебя. Она настолько ослабла, что едва может двигаться. — Я Гермиона Грейнджер, — произносит она тихо. — Ну вот опять, — веселится Мартин. — Опять ты за старое. Может, нужно было отрезать твой язык вместо волос? Может… — Я Гермиона Грейнджер! — из последних сил повышает голос она, перебивая Охотника. — Я не животное и не твоя собственность, больной ты ублюдок, — уже знает, что за этими словами последует новый удар. — Значит, по-хорошему ты не хочешь, — медленно выходит из себя Мартин, наклоняется к ней. — Что ж, ладно. В этот момент старый динамик начинает хрипеть и заикаться, часто моргает одинокая лампочка. — Что за… — Охотник выпрямляется, но не успевает сделать и шага. Дверь с громким стуком срывается с петель, и все вокруг погружается во тьму. — Привет, — звучит тягучий женский голос, который она наверняка слышала, вот только никак не может вспомнить где. — Скучал по мне? Гермиона пытается подняться, но у нее не выходит. С трудом она отползает в дальний угол. Темнота стоит такая, что не видно даже силуэтов. — Кто здесь?! — истерично выкрикивает Охотник, рыщет в карманах пальто, судя по шороху одежды. Гермиона не издает ни звука, лишь частое дыхание выдает ее местонахождение. Она пристально всматривается в темноту, пытаясь понять, кому принадлежит голос. На кончике палочки Мартина загорается блеклый Люмос. Охотник кружится, словно флюгер, в поисках невидимого противника, мечется по камере. — Кто здесь?! — требует он. — Покажись! Гермиона видит лишь очертания. То здесь, то там всполохами проскальзывают волны длинного шлейфа. — Не узнал меня, малыш Мартин? — с притворной обидой спрашивает незнакомка. — Ну что же ты? Ты ведь всегда любил играть. Гермионины глаза широко распахиваются, когда она наконец вспоминает. — Где ты? — ревет Охотник. — Покажись! Она слышит тихий щелчок, звонко лязгают цепи. В один момент делается так легко, что Гермиона шумно выдыхает, не сразу понимая, в чем дело. Когда свет в камере вновь загорается, она видит Мартина. Он рвется вперед, истошно крича, а на его руках и шее кандалы, что все это время носила она сама. — Сука! Только подойди! Только… — цепи натягиваются до предела, пока он отчаянно пытается избавиться от ошейника. — Гермиона Грейнджер, — напевает Хоши. — Сколько лет, сколько зим… Гермиона медленно моргает, пока Хоши присаживается перед ней на одно колено. За ее спиной виднеются три пушистых, черных как смоль хвоста. Она не может говорить. Она все еще не верит. Гермиона осторожно поднимет руку, что трясется от тяжести сброшенных цепей. Аккуратно дотрагивается до ее лица, как будто боится спугнуть видение. Как будто боится, что все это лишь плод ее воспаленного воображения. — Ты слышишь меня? — требует Мартин. Щека у Хоши гладкая и горячая. Гермиона открывает и закрывает рот, не издавая ни звука, и все продолжает касаться девушки, сидящей напротив. Она начинает плакать. — Твой парень ворвется сюда с минуты на минуту и разнесет все в щепки, — ухмыляется девушка. — А он у тебя неугомонный, знаешь? Гермионин плач медленно переходит в истерику. Хоши обнимает ее ладони, отнимает их от своего лица. — Вот, — приговаривает она. Из рукава достает расшитый платок, взмахом руки превращая его в кимоно. Тонкий шелк ложится на Гермионины плечи. — Он больше не твоя забота, — Хоши в последний раз заглядывает в ее глаза. — Тебе пора домой. В тонкую ладошку опускается тяжелый стеклянный шар. Темная камера исчезает, когда срабатывает портал.