Последний рубеж

Я Гермиона Грейнджер. В голове шумит, пульсирующая боль давит на виски. Первое, что она чувствует, пока еще не имеет отваги открыть глаза, — резкий запах рвоты, бьющий прямо в нос. Играет музыка. Классическая, изящная. Ей не нравится эта музыка. Она выпила так много бренди… Когда? Это было сегодня? Вчера? Несколько часов или дней назад? Недавние события возвращаются к ней постепенно, шаг за шагом выстраивая картину произошедшего. Она ругается с Драко, и в стену летит рождественский пудинг. Она бредет по заснеженным улицам и выпивает намного больше, чем может себе позволить. Она возвращается в дом лис, но там пусто. Гермиона резко открывает глаза. От этой поспешности и тусклого света лампы, который после долгого сна кажется почти ослепляющим, голова начинает не просто болеть — она разрывается. Встать с первого раза не получается, но она пробует снова. Когда не выходит в четвертый, она паникует всерьез. Гермиона лежит на боку, на промерзших бетонных плитах, лицом в луже собственной рвоты. Мокрые джинсы неприятно облепляют бедра. Все, что она может видеть с этого своего ракурса, — каменный мешок без окон, одинокий фонарь и дверь на той стороне комнаты, которая в этот момент выглядит будто ключ к спасению. Скоро выясняется, что двигаться она не может не потому, что ее крепко избили, лишили нужных ей частей тела или связали. Она попросту отлежала всю правую сторону туловища. Ей с трудом удается перевернуться на спину. Вот тогда-то она впервые слышит лязг цепей. Я Гермиона Грейнджер. Шум в голове понемногу рассеивается, а музыка становится громче. Стало быть, ей не приснилось. Она заторможенно шевелит пальцами на руках и ногах, проверяя чувствительность. Ладони тут же пронзает, будто иглами. Она не понимает, отчего эта самая заторможенность — от холода или от долгого нахождения в одной позе. Рывком Гермиона поднимает правую руку к лицу, но не справляется с весом кандалов и разбивает себе губу. — Черт, — шипит она. Медленно проводит пальцами по щеке, стирая следы рвоты. На ее шее тоже кандалы. На ощупь не такие массивные, как на руках, и, должно быть, не настолько тяжелые, чтобы не переломить позвоночник. Краем глаза она видит огромное кольцо на стене под самым потолком. Кольцо, куда ведут все ее цепи. Они закреплены так, что не достать, и гремят при каждом движении. Я Гермиона Грейнджер. Скрипки прибавляют громкость. Оркестр на записи из раза в раз играет одну и ту же мелодию — «На прекрасном голубом Дунае». Силы понемногу возвращаются, и Гермиона осторожно ощупывает свое тело. Все, до чего может дотянуться. Грудь часто двигается. Вверх-вниз. На ней старый джемпер и даже лифчик на месте. Гермиона не представляет, хорошо это или плохо. Джинсы застегнуты, а на левом бедре тонкий порез длиной в пару дюймов, не больше. От такого не умрешь. Палочки нет. Ни в карманах, ни на полу в зоне видимости. Она прочищает горло, пробует поднять голову. Не сразу, но Гермионе удается сесть. Пальцы ощупывают и тянут за звенья в надежде отыскать самое слабое. Цепь настолько толстая, что даже часть ее поднять тяжело, а порвать не представляется возможным вовсе. Зато она достаточно длинная, и в этом Гермиона видит шанс. — Ладно, — говорит она самой себе. — Хорошо. Концентрироваться сложно из-за непрерывной мелодии. Вальс течет рекой, то стихая, то набирая темп. Раскатисто звучит контрабас. Гермиона уже знает, что лиса не придет, но все равно пробует — она молчит. Новый шрам на ее бедре обработан — кожа вокруг чистая, стянутая тонкой ровной корочкой запекшейся крови. Последнее, что помнит Гермиона, — Охотник в дверях дома. Долговязая фигура и безумные колючие глаза. Его клинок смочен снадобьем, что заставляет лису замолчать. Я Гермиона Грейнджер, — повторяет она. Подняться по стенке не составляет труда. Сделать первый шаг — вот что самое сложное. Голова все еще кружится, поэтому Гермиона решает встать на четвереньки и ползти. Цепи гремят, но вальс все равно громче. Она смотрит на противоположную стену, на дверь, на простую металлическую ручку, и желает добраться до нее так сильно, будто точка эта — цель всей ее жизни. Ей остается буквально несколько шагов. Цепи натягиваются до предела, влекут своей тяжестью назад. Та, что на шее, короче тех, что на руках. Чем больше Гермиона пробует, тем сильнее сопротивляется металл. Она кашляет, в горле пересыхает уже после нескольких минут. Свобода так близко — до нее рукой подать. Вот только она непременно задушится в попытках дотянуться до этой чертовой двери. Гермиона издает хриплый смешок. Просовывает кончики пальцев под ошейник, растирая тонкую кожу. Я Гермиона Грейнджер. Попытки не прекращаются следующие два часа. Она знает это, потому что вальс длится около десяти минут. Потому что она была с родителями в Венской филармонии первого января несколько лет назад. Потому что в тот раз она была слишком голодна, вымотана и раздосадована культурной программой на день, чтобы высидеть все выступление до конца, но достаточно хорошо воспитана, чтобы не произнести это вслух. Потому что вальс этот музыканты непременно исполняют на бис, и те девять с небольшим минут показались ей тогда целой вечностью. — Давай же, — шипит она. — Ну! Она пробует новый способ — разворачивается задом к двери и тянется ногой. Размах не слишком большой из-за расстояния, и выход остается неприступным. Тщетность попыток усугубляется тяжестью цепей и нестерпимой болью в голове. Музыка становится громче с каждым повторением, или ей это только кажется? Она рвется вперед снова и снова, настырно натягивая цепи, пока у нее не остается сил даже на то, чтобы просто поднять руку. Гермиона тяжело оседает на пол. Отползает ближе к стене, к которой она прикована, чтобы ошейник перестал так сильно душить. Вновь сканирует свою камеру в надежде найти что-то стоящее. Что-то, что поможет ей выбраться. Я Гермиона Грейнджер. Интересно, он забыл погасить свет, когда уходил? Или не надеялся, что она придет в себя так быстро? Или оставил его намеренно, чтобы Гермиона увидела, где находится? Чтобы у нее не возникло даже мысли, что где-то здесь, в темноте камеры, скрывается маленькая лазейка, крохотная возможность обрести свободу. Вещь, которую она еще не нашла, но обязательно найдет, которая поможет ей освободиться от цепей, вскрыть замок, выбраться наружу. Чтобы ни за что на свете у нее не появилось надежды на счастливый конец. Лампа тусклая, но и освещать ей особенно нечего. Стерильно-серые бетонные стены. Гладкие, без выбоин и крючков, без гвоздей и зазубрин. Без единой трещинки. В самом дальнем углу под потолком закреплен старенький динамик. Крошечная решетка вентиляции. Сюда ведет лишь одна дверь, до которой, как теперь знает Гермиона, ей почти не добраться. Она намеренно оставляет это «почти», потому что «никогда» отдается на языке привкусом горечи. Даже не произнесенное вслух, слово это смердит обреченностью, а она не из тех, кто вот так просто привык сдаваться. Ни мебели, ни мусора. Больше ничего. «На прекрасном голубом Дунае» играет в пятьдесят восьмой раз. Это значит, она здесь по меньшей мере десять часов. Она давно уже отползла обратно и попыталась добраться до кольца. Но маленький рост и вес цепей лишили ее даже призрачного шанса подпрыгнуть или дотянуться до желаемого. Она пыталась взобраться по ним, как по канату, но все зря. Даже если получится сорвать одну — останется еще две. Этот вариант отпадает, нужно признать. Она не идиотка, чтобы тратить силы впустую. Гермиона приваливается спиной к стене, затылок касается холодного бетона. — Эй, — голос ее хриплый и совсем тихий. Она не уверена, что идея хорошая, но все прочие она исчерпала. Он не убил ее на месте не просто так. Он притащил ее в эту дыру не просто так. Он залечил ее рану не просто так. Поэтому она напрягает связки и пробует еще раз. — Эй, — громче зовет Гермиона. — Здесь есть кто-нибудь? Ей необходимо узнать, что от нее хочет Охотник, но вместе с тем ей противно то, как из ее тона пропадает всякая решимость по мере повышения голоса. Это совсем не похоже на нее прежнюю, вот только силы сейчас с трудом можно назвать равными. Скрипки звучат отчаяннее, сердце бешено колотится в груди. За грохотом музыки она слышит металлический скрежет ключа о замочную скважину. Дверь распахивается, и на пороге появляется он. Гермиона застывает в нерешительности. Она совсем не продумала стратегию, не взвесила, что говорить можно, а чего не стоит. Но все ее планы и раньше шли к чертям. Так что нужно действовать, приходит к выводу она, пока силы не покинули ее окончательно. Она щурится. За его спиной кромешная темень. Такая, что не разобрать даже очертаний предметов. Это место может быть старой многоэтажкой, давно уже списанной под расселение, это может быть один из недавно разорившихся магловских заводов в промышленной зоне Бристоля. Да что угодно. Мужчина все еще стоит в дверях, не говоря ни слова. И только когда он делает шаг вперед, Гермиона открывает рот. — Как… Как тебя зовут? — она решает начать разговор неожиданно. Вывести из равновесия собеседника, который наверняка предвкушает ее крики и мольбы о помощи. Лицо у Охотника осунувшееся, черные сальные волосы до плеч, черная борода — не слишком длинная, но неопрятная и спутанная. И все тот же взгляд. Каждый раз Гермионе хочется спрятаться, но сегодня она запрещает себе отводить глаза. В его руках покачивается простое цинковое ведро, судя по всему, наполненное водой. Черные кожаные перчатки поблескивают в свете лампы. И если он удивлен, то выдает его лишь слегка вздернутая бровь. — Тебе следует обращаться ко мне на «вы», — улыбается он уголком рта, как будто его веселит Гермионина дерзость. — Меня зовут Мартин. Он делает еще пару шагов к ней, вступает под свет фонаря, и тот заливает его высокую фигуру. Она неосознанно вжимает голову в плечи, повинуясь инстинктам. Он всегда пугал ее лису. Но лисы здесь нет, она осталась одна, поэтому Гермиона упрямо вздергивает нос и поднимается на ноги, опираясь на стену и гремя своими цепями. Ей отчаянно хочется забиться в угол. Просить, нет, умолять его отпустить ее. Обещать все, что бы он ни попросил. Трусливо выпрашивать свободу. Но она слишком хорошо помнит, как умерла Ингрид. Она помнит тело Джины на пороге их дома. Она помнит, что осталось от Элисы. Она помнит всех остальных. Здравый смысл не дает ей надеяться на чудо, но толика оптимизма позволяет рассчитывать, что он закончит с ней быстро. — Никогда не любила этот вальс, — говорит она, лишь бы не молчать. Молчать нельзя. Он оскаливается. При других обстоятельствах эту гримасу можно было бы даже назвать улыбкой. Но эмоция эта проходит моментально, сменяется прежним колючим взглядом, как у психопатов, ловко маскирующихся под нормальных людей. — Раздевайся, — говорит он. Ровно, четко. Она теряется. Дыхание ее такое шумное, что он наверняка слышит каждый судорожный вдох. На лбу вздулась вена. Она хаотично перебирает в голове варианты, но ни один из них не кажется подходящим. Его кисть на тонкой ручке цинкового ведра сжимается сильнее. Этим он, сам того не подозревая, выдает свое нетерпение. Однако к ней не приближается, и Гермиона делает в голове пометку на этот счет. Она задирает ногу и начинает расшнуровывать правый ботинок, не желая нагибаться или, что еще хуже, садиться, ставя себя в уязвимое положение. Она делает это медленно, выверенно. Каждым движением пытается показать, что ни чуть его не боится, хотя пальцы бесконтрольно дрожат. Тянуть слишком долго не получается. Она откидывает один ботинок в сторону и принимается за другой. Следом идут носки. Стопы касаются ледяного пола, но от количества адреналина в крови она будто не замечает холода. — Теперь штаны, — говорит он. Он стоит достаточно близко, чтобы она смогла достать его. Возможно, у нее выйдет обмотать вокруг его шеи одну из цепей и сдавить так сильно, чтобы… — Я сказал — теперь штаны! — выкрикивает он так громко, что она вздрагивает всем телом. — Зачем это… — пробует Гермиона. Он оказывается рядом быстрее, чем она успевает сориентироваться. Резкий удар наотмашь по лицу отбрасывает ее назад, затылок звучно ударяется о бетонную плиту. — Снимай. Свою. Одежду, — вкрадчиво произносит он. Трясущимися руками Гермиона касается маленькой блестящей пуговки. Она может пойти на эту жертву. Она должна подпустить его ближе, чтобы после вгрызться ему в горло. Других вариантов нет. Джинсовая ткань скользит по лодыжкам, задевает один из свежих шрамов. Безмолвно он кивает в сторону ее нижнего белья, как будто не хочет или не может произнести этого вслух. Она подчиняется. Ноги наливаются тяжестью, но она все равно переступает через ворох одежды на полу и высоко поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Странно, но сейчас она не чувствует стеснения из-за своей наготы. Ей не хочется прикрыться, потому что это всего лишь мясо. Всего лишь кости, кожа и сплетения сотен тысяч кровеносных сосудов и нервных окончаний. Только миллиарды клеток. — Я Гермиона Грейнджер, — произносит на этот раз вслух, внезапно даже для себя самой. И это то немногое, в чем она до сих пор уверена. Что бы он ни делал с ее телом, эту ее уверенность ему не отнять. В глазах Охотника искрится веселье. Будто перед ним маленький ребенок, который еще не знает жизни, не знает элементарных вещей. — Это не так, — обманчиво ласково произносит он. — Тебе пора отвыкать. Он смеряет ее долгим взглядом. Снять джемпер не получится по очевидным причинам, и Гермиона их озвучивает. — Разорви его, — приказывает он. Гермиона медлит, но все же хватается за ворот. Она делает вид, что тянет изо всех сил. Она прекрасно знает, что по шву ткань разойдется намного проще, но это не в ее интересах. — Не выходит, — говорит она, оттягивая вещь на груди. — Ты можешь применить заклинание. От нее не ускользает то, как лязгают его челюсти на этой фразе, как ходят желваки. Но он быстро возвращает своему лицу прежнее бесстрастное выражение. — Что я говорил тебе по поводу манер? — спрашивает он. — Ничего, ты научишься. Продолжай. И Гермиона продолжает мнимые усердные попытки. Притворно надувает губы. Ждет, когда у него кончится терпение. Ждет, когда он потеряет контроль. — Хорошо, — говорит он. Делает два шага назад и опускает на пол ведро, с которым не расставался все это время. — Подойди ко мне. Черт. Черт. Черт. Черт. Она уже понимает, что на таком расстоянии цепи натянутся почти до предела, она едва сможет поднять руки. В голове сумбур и ни единой идеи, как его убить. Она ступает осторожно. Останавливается в нескольких дюймах от Охотника, когда металлический ошейник сдавливает горло. От такой близости ей делается дурно. Она мечется взглядом по комнате, а после фокусируется на одной точке — серебряной пуговице на лацкане его старого пальто. Блеск знакомого ножа приводит в чувство. Я Гермиона Грейнджер. Она не умрет здесь. Только не так. Холодная сталь касается ее груди сквозь слои одежды. Надавливает сильнее, чем необходимо. Пушистая пряжа Молли Уизли трещит и разрывается под напором лезвия. Пальцы сжаты в кулаки. Она пробует незаметно ими двигать, чтобы понять, насколько хватит длины цепей. Она поднимает глаза. — Чего ты хочешь? — спрашивает Гермиона. Старается подражать голосу Миши, который слышала в последний раз, кажется, в прошлой жизни. Господи, как бы она хотела услышать его снова. Запинается и пробует еще: — Чего вы хотите? Его рука замирает. Острие ножа уперлось в тонкую кожу между ее грудей. Он немного надавливает, и Гермиона чувствует первую горячую каплю крови. Мартин внимательно изучает свою работу, погруженный в собственные мысли. Внезапно на его лице расцветает жесткая ухмылка. — Ты, — говорит он, приблизившись к ней так, что между их носами практически не остается свободного пространства, — не можешь дать мне ничего, — тихо произносит он. Гермиона часто моргает. — Ты никто. И ничто. В своей ненависти он забывает об осторожности. Пронзительно звучат скрипки, музыка эхом разносится по камере. Гермиона медленно поднимает руку. Осторожно, одно крохотное движение в секунду, чтобы не спугнуть его лязгом цепей. — Ты просто животное, — продолжает Мартин. В лицо ударяет кислый, гнилой запах его дыхания. — Но я научу тебя… В этот момент Гермиона обхватывает нож всей ладонью, отводит его в сторону и резко бросается к его шее. Охотник взвывает, потому что зубами она разрывает кожу, задевая одну из артерий. Гермиона зажмуривает глаза и сдавливает сильнее нож. Она чувствует, как он разрезает плоть, как начинает скрести по обнажившейся кости, когда Мартин пытается вырвать оружие из ее мертвой хватки. Другой рукой он хватает ее за волосы, пробует оттащить, но тем самым только усугубляет ситуацию. Он скулит от боли, но Гермиона не разжимает зубы, даже когда рот наполняется его кровью так, что невозможно дышать. Грейнджер думает: отступит сейчас — и она пропала. Она не чувствует боли, не чувствует, как ошейник сдавливает горло, потому что мужчина пятится назад. Отобрать нож не выходит — вторая рука слишком далеко, ей не свести их вместе, но она полна решимости и отчаяния, какое бывает лишь у людей, загнанных в угол. В горле пузырится чужая кровь. Ничего хуже она не чувствовала ни разу в жизни. Гермиона жадно сглатывает, тяжело дышит носом, но хватает ее ненадолго — в какой-то момент челюсть разжимается сама собой, потому мозг отчаянно подает сигналы о нехватке кислорода. В следующий миг ее сбивает с ног сильнейший удар в лицо. — Сука! — ревет Мартин, прижимая ладонь к ране на шее. — Я покажу тебе! Я научу тебя, как… Его слова теряются в бесконечном водовороте боли. Удары сыплются один за другим. Он бьет ногами. Бьет ее по лицу. Она не может больше разобрать, где его кровь, а где ее собственная. Все исчезает, когда Охотник запускает руку в ее волосы и с силой ударяет затылком о бетонный пол.

***

Я Гермиона Грейнджер. Она резко открывает глаза. Пытается вздохнуть, но мышцы отказываются сокращаться. Гермиона шарит взглядом по комнате, постепенно приходя в себя. Понимает, что только что на нее вылили ведро ледяной воды. Она громко втягивает воздух, хватает его, широко раскрыв рот. — С возвращением, — слышит она сквозь агонию мужской голос. Запоздало приходит осознание — она абсолютно обнажена. Пока Гермиона была в отключке, Охотник успел раздеть ее до конца и избавиться от вещей. Дрожь пробирает все тело, плечи покрывают крупные бусины мурашек. Она поднимает глаза, видит на его шее большой белоснежный пластырь с одним красным пятном посередине. Значит, она действительно это сделала. — Я всегда знал, кто вы есть, — цокает он, присаживаясь на корточки. Тычет ей в лицо своим ножом. Скорее всего, теперь он не будет выпускать оружие из рук никогда. — Неблагодарные, невоспитанные, дикие маленькие сучки. Вы не понимаете хорошего отношения, и начинать не стоит, — сетует он, будто действительно опечален этим фактом. — Я ведь хотел как лучше, — продолжает Мартин. — Хотел искупать тебя. Мне было отвратительно видеть, как ты лежишь тут в луже собственной блевотины и мочи. Нужно было оставить все как есть. Гермиона слышит стук собственных зубов. Пытается свернуться в клубок, обнять себя руками, но от этого холода не выходит скрыться. От него не спрятаться. Мокрая кожа моментально становится ледяной, пальцы немеют. — Но у меня слишком мягкое сердце, понимаешь? — спрашивает он, наклоняя голову. — Я отмыл тебя. Смыл всю твою грязь. Залечил руку и лицо. Теперь ты даже отдаленно напоминаешь человека. — Я и есть человек, — цедит Гермиона. Даже такая короткая фраза то и дело обрывается из-за стука зубов. — Разве? — весело спрашивает он. Мартин стал разговорчивее, и это плюс, думает она, все еще пытаясь искать положительные стороны в сложившейся ситуации. Но то, что он говорит, — это огромный гребаный минус. — Ничего, — она вздрагивает, как только его ладонь в перчатке касается ее плеча. — У нас есть время. Много-много времени, — растягивает он. Охотник поднимается на ноги и разворачивается к выходу. Со своего ракурса Гермиона видит лишь каблуки его грязных армейских ботинок. Она остается одна.

***

Я Гермиона Грейнджер. Прежде она не чувствовала такого — холод, способный свести с ума. Вальс мерно отсчитывает секунды, минуты и часы ее жизни. Она сказала, музыка ей не нравится? Неправда. Она всей душой ненавидит эту мелодию. Гермиона сидит на коленях. От положения этого все до единой мышцы в теле затекают моментально, но сидеть на холодном бетонном полу еще хуже. Он забрал ее одежду. Не оставил ничего. Он больше не возвращался. Из-за сырости ее волосы все еще влажные. Нос и кончики пальцев превратились в ледышки. Состояние своего лица она оценить не может. И не то чтобы этот аспект слишком сильно волновал ее. А вот руку он действительно залечил. Ровно настолько, чтобы из изуродованной ладони не выглядывали кости. Недостаточно для того, чтобы кисть окрепла — ее все еще больно сжимать. Благо эта хотя бы левая. Она встает и высоко задирает ноги. Марширует на месте, чтобы хоть немного согреться и разогнать кровь. Если бы Гермионино чувство юмора было чуть лучше, она наверняка станцевала под этот треклятый вальс. Схватившись всей ладонью за лезвие ножа Охотника, она сглупила. Та рана на ее ноге была небольшая. Каких-то пару дюймов. Еще сутки, и действие транквилизатора сошло бы на нет. У нее бы получилось позвать лису, она обязательно бы что-нибудь придумала. Теперь же Гермиона не чувствует даже малейшего намека на ее присутствие. Она одна, а в ушах звенит мелодия, которая медленно превращается в ее собственный похоронный марш. Она задирает левую ногу к груди, продолжая свои упражнения, когда дверь снова распахивается. Гермиона вся напрягается, вытягивается в струну. — Здравствуй, — говорит Мартин. В его руках металлическая плошка с чем-то дымящимся. Против воли она шумно сглатывает. Урчание ее живота заглушает даже чудовищный вальс. — Как у нас дела сегодня? Гермиона отказывается отвечать. — Зачем я здесь? — спрашивает она. — Для чего это все? Он кивает сам себе. Подходит ближе и ставит на пол миску с серой жидкостью. Из своего угла ей не разобрать, что там, но аппетит такое вызовет вряд ли. — Тебе нужно подкрепиться, — говорит Охотник. Пропускает мимо ушей ее вопрос. — Давай, ешь, — он кивает на миску, подталкивая ту ближе носком ботинка. Часть жидкости выплескивается на пол. Ей отчаянно хочется подползти ближе. Хочется если не съесть содержимое, то хотя бы прикоснуться к краям дымящейся тарелки, обнять ее ладонями, только на несколько минут почувствовать утешительное тепло. Пар поднимается вверх маленькими клубочками, ее пальцы дрожат. — Зачем я здесь? — повторяет свой вопрос Гермиона. — Тебе нужно поесть, — с притворной заботой говорит он. — Ты совсем костлявая. Так не пойдет. Гермиона сжимает правую руку в кулак. С левой и пытаться не стоит провернуть подобное, иначе снова пойдет кровь. — Зачем я здесь? Мартин начинает выходить из себя. За эти несколько встреч она успела изучить его мимику, его реакции. Хоть знание это ей ничем не поможет, ведь она до сих пор не догадывается ни о его мотивах, ни о целях. Он смеряет ее своим колючим взглядом. Дает понять, что ответов ей не дождаться. — Верни мою одежду, — пробует Гермиона другой подход. При одном воспоминании о теплом джемпере пальцы дрожат больше прежнего, и сама она дрожит. Он должен понимать — это от пронизывающего холода. Но Охотник все равно улыбается уголком рта, будто это его личная победа, будто он успел сломать ее. — Она тебе больше не понадобится, — произносит он. — Зачем я здесь? Мне нужна моя одежда! — упрямо твердит Гермиона, будто не знает других слов. Слабость и головная боль не отпускают ни на секунду из-за жажды, голода и музыкальной пластинки, звуки которой после всех этих часов сливаются в один сплошной бесконечный белый шум. Но Гермиона понимает: если Мартин больше к ней не приблизится, шансов выбраться у нее нет. Поэтому она продолжает провоцировать своего надзирателя с упорством и остервенением, присущим лишь ей одной. — Тебе нужно есть или… — Я сказала — верни мою одежду! — выкрикивает она, перебивая Охотника. Он резко разворачивается и с рычанием пинает металлическую посудину в ее сторону. Гермиона вскрикивает от неожиданности. Тарелка попадает ей прямиком по челюсти, передний зуб хрустит, на губе выступает кровь. Она кричит и закрывает лицо руками, сползая вниз по стене. Несколько мгновений ей все еще холодно, но чувство это проходит очень быстро. Грудь и шею начинает покалывать от кипятка, а после нестерпимо щипать, под кончиками пальцев набухают первые пузырьки ожоговых волдырей. — Ты не слышала меня?! — ревет он. Сквозь боль и собственные крики Гермиона слышит его тяжелые шаги. Он подходит вплотную, хватает ее за волосы и тянет вверх, заставляет отнять ладони от лица. — Я сказал — жри! — он тащит ее я за собой, тычет лицом в расплескавшуюся жидкость. — Жри! Жри! Задорно играет «на прекрасном голубом Дунае». Я Гермиона Грейнджер, — говорит она себе, пока под щекой сминаются кусочки картофельных очисток из супа, что принес Мартин.

***

Кажется, она не в порядке. Температура резко поднялась от ожога или же переохлаждения. Зубы отбивают дробь в такт вальсу. Ей больно сидеть, больно двигаться, больно даже дышать. В ее голове происходит непрерывный мыслительный процесс. Несмотря на недомогание, она вновь и вновь сканирует камеру на предмет упущенных возможностей. Гермиона запретила себе думать о чем-либо другом, кроме побега, еще в первые часы. Гарри, Рон, Драко, ее родители — все это не поможет ей выбраться, не поможет увидеть их снова, лишь усугубит ситуацию. Кому-то подобные воспоминания помогают не терять веры, ее лишь ранят. В сущности, она всегда по-настоящему ценила лишь то, чего не имела, что успела потерять. Она с горечью вспоминает одинокую банку готовой еды в кухонном шкафу их дома в Карлайле. Ту, о которой они забыли, как только снабжение Ордена пошло на лад. Ту, за которую сейчас она убила бы. Гермиона обнимает колени руками, раскачивается в такт мелодии. Волдыри под железным ошейником самые болезненные. Ожог распространился на часть груди, он постоянно ноет, вызывает нестерпимый зуд, но до поврежденной кожи лучше не дотрагиваться, иначе она рискует занести заражение и сдохнет раньше, чем к этому приложит руку Мартин. Он не возвращался. Она больше не знает, сколько прошло времени. Сначала Гермиона решила, что мелодия станет ключом к тому, чтобы не сойти с ума. Даст ей какую-то систему координат в запертом помещении без окон, но она ошиблась. Она отсчитывает проигрыши, сгибая пальцы на руках. Когда десяток заканчивается — начинает снова, но очень скоро забывает, сколько десятков было до, как много минут, часов или дней она успела сосчитать. Сколько времени она провела в этой ловушке. Она забывает, сбивается со счета, злится на саму себя, как будто бы это важно. Как будто счет этот и есть ключ к ее спасению. Гермиона привыкла быть нужной, привыкла быть важной. Привыкла справляться с возложенными на нее задачами. Сейчас задача у нее лишь одна — выжить. И сосчитать наконец эти чертовы мелодии.

***

Я Гермиона Грейнджер. Она не пила и не ела несколько дней. Спазмы в животе стали постоянными, добавили новых красок в палитру боли. Под кандалами на тонких запястьях расцвели синяки от постоянных попыток разорвать цепь. Она уже знает, что ничего не выйдет, но отказывается прекращать. Она выучила каждую ноту, каждый звук. Гермионе кажется — она будет помнить эту мелодию даже через десятки лет. Если, конечно, ей удастся выбраться отсюда живой, в чем, честно говоря, она уже начала сомневаться. В комнату входит Мартин. Гермиона лишь поднимает глаза. У нее нет сил встать, нет сил занять более выгодную позицию. Нет сил даже на то, чтобы двигаться. Она не сдалась, вовсе нет. Просто ей нужна небольшая передышка. — Я принес тебе поесть, — говорит он. При виде посуды Гермиона неосознанно облизывает разбитую губу, нижний зуб шатается и кровоточит. — Ты ведь выучила урок? — спрашивает он, склонив голову. Этот жест до боли напоминает Гермионе другого человека. Но она упрямо отказывается вспоминать о нем. Отказывается воскрешать в памяти его образ. Ей нужно сосредоточиться. — Скажите мне, — тихим голосом просит Гермиона. — Что вам нужно? Она успела усвоить — не в ее интересах выводить его. По крайней мере сейчас, когда она слишком слаба и с трудом отрывает руки в тяжелых кандалах от пола. Ни о какой схватке не может идти и речи, иначе очередной удар головой о бетон может стать для нее последним. — Ты уже проявляешь уважение, — одобрительно говорит он. — Меня это радует. Он несмело шагает к ней, как будто сам не уверен в том, что делает. Рука в холодной кожаной перчатке касается ее волос. Гермионе хочется увернуться, но она продолжает сидеть, выпрямив спину. — Молодец, — хвалит он. — Хорошая девочка. Возможно… В этот момент откуда-то сверху раздается шум, Мартин прерывается на полуслове. Несколько голосов о чем-то спорят, перекрикивают своим гомоном музыку. Оба взгляда моментально обращаются к двери, которую Охотник забыл закрыть по глупости. Надеясь, что его убежище не раскроют. — Сиди тихо, — шипит он. Сердце отчаянно колотится в груди. Она чувствует прилив адреналина. Чувствует, что должна сделать все, что от нее зависит. В голове созревает план. Мартин скрывается в коридоре через мгновение, запирает дверь на ключ. Гермиона не теряет ни секунды. Она подползает к чашке с едой, выплескивает содержимое на пол и прицеливается. Старый динамик прибавляет громкость, и, чтобы быть услышанной, она обязана что-то с этим сделать. Грейнджер отводит руку в кандалах назад, замахивается, вкладывает в это движение оставшиеся силы и попадает точно в цель. Но проклятый динамик лишь заикается на долю секунды, не прекращая своего вещания. Она поднимается на ноги и запрокидывает голову вверх. — Помогите! — кричит она, что есть мочи. — Помогите мне! Я здесь! Помогите! Она хватается за свои цепи, начинает греметь ими, ударяя по полу с силой, неизвестно откуда взявшейся. Не перестает кричать. — Я здесь! — зовет она. — Я внизу! Пожалуйста! Горло раздирает надрывный кашель, во рту пересохло. — Помогите! Помогите мне! Она стучит кандалами, цепи громко лязгают о бетон, но, кажется, ни один звук на свете не способен заглушить венский вальс. — Пожалуйста! — продолжает она. Так проходит около пятнадцати минут. Она думает, вот сейчас на доли секунды музыка замолчит, чтобы начаться заново, и она сможет крикнуть громче прежнего. Сможет загреметь металлом с такой силой, что содрогнется все здание. — Я здесь! Эй! От натяжения цепей ошейник сдавливает горло, с легкостью сдирает покрасневшую от ожога кожу, но она будто не замечает. Всеми мыслями Гермиона сейчас там, наверху. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. — Помогите! — просит она. — Я Гермиона Грейнджер! Я здесь! За дверью слышатся шаги. Тяжелая поступь отмеряет ровный ритм. — Я здесь, — говорит она тише, уставившись на выход. Ни копошения, ни заминки. Ключ вставляется в замок привычным отточенным движением. Легко поворачивается, лишая ее любой надежды на хороший исход. На том конце комнаты вновь стоит он. На его лице высохли капли чужой крови. Руки опускаются, и Гермиона оседает на пол. Ей кажется, она потратила на эту выходку даже те силы, которых у нее не было. В этот момент она чувствует себя нестерпимо уставшей, до боли пустой. В уголках глаз начинают собираться слезы. Мартин доволен. — А ты забавная, — он косится на пустую чашку, что валяется в дальнем углу прямиком под стареньким динамиком. Мерит шагами камеру. — Это были маглы, — говорит он, смакуя каждое слово. — Не знаю, что они искали здесь. Что-то, что можно продать, наверное. Я быстро с ними закончил. Гермиона крепко зажмуривает глаза. Из ее горла вырывается первый задушенный всхлип. — Я стоял там и ждал, — продолжает он. — Рассуждал, насколько же тебя хватит. Это было впечатляюще, правда. Слезы обжигают ледяные щеки. Страх и боль, которые все это время она запрещала себе испытывать, лавиной прорываются наружу, погребая под собой все прочие чувства. Не остается ни расчета, ни здравого смысла — одна лишь безысходность. Она плачет навзрыд, закрывая лицо и голову руками, как будто пытается спрятаться от происходящего. Ностальгически звучит вальс. Впервые за время нахождения здесь она позволяет себе горевать. Горевать о ее жизни, о ее друзьях, о ней прежней, обо всем, что было потеряно. О том, чего уже не вернуть. Ослепительной вспышкой в воспоминаниях проносятся светлые волосы, серые глаза. Теплые пальцы касаются ее лица. Будто все это было не с ней. Я люблю тебя. Гермиона зажимает рот и нос ладонью. Ее плач доставляет Мартину особое удовольствие. Она видит, как алчно блестят его глаза, как он то и дело облизывает пересохшие губы. Но ей уже не остановиться. — Отпусти меня, — шепчет Гермиона еле слышно. — Тебя наверняка ищут. Орден найдет тебя. Я не скажу никому… Слова эти вырываются из нее машинально, и она ненавидит себя чуть больше с каждой секундой. С каждой сказанной фразой в ней остается все меньше человеческого достоинства. Она буквально кожей чувствует это, но остановиться нет никакой возможности. Гермиона понимает — ей не выбраться, но желание жить в этот момент сильнее гордости. Она так хочет жить. Он улыбается, широко и безумно. — Если ты надеешься на счастливый конец, — говорит Мартин, — то ты плохо меня слушала. Его не будет. Дверь за ним со скрипом закрывается. «На прекрасном голубом Дунае» играет громче прежнего.