Последний рубеж

Он впервые появляется в Локерби глубокой ночью. Рон выходит из камина, стряхивает с плеч золу и пепел от недавного перемещения, бросает потертый дорожный плащ на ближайшее кресло. Убежище это отличается от всех прочих в магловской части города. Чем-то оно напоминает ему дом на Гриммо — даже в тусклом свете единственного торшера гостиная выглядит мрачной, обветшалой, но при этом не лишенной прежнего величия. Должно быть, это поместье принадлежало какому-то дальнему родственнику троюродной прабабки внучатого кузена ее королевского величества, не иначе. Он хмыкает под нос и опускается в кресло прямо поверх лежащего плаща. На первом этаже слишком тихо, даже странно. Он и забыл, каково это — оставаться в одиночестве. Все остальные дома шумные, они грязные, пропахшие застарелым потом и перегаром бойцов, которые появляются и уходят. Жизнь там ни затихает ни на минуту — ни днем, ни ночью, — потому что каждый солдат знает, что в любой момент она может закончиться. Ему не сообщили, чья группа гостит здесь в этот раз, только выдали портключ, да и ему это, в общем-то, безразлично. Стены украшают портреты людей, которые умерли десятки лет назад и которых он никогда не знал, на основательном столике из полированного тика чужой фамильный фарфор с остатками кофейной гущи на самом донышке, под подошвой хрустит осколок, который в прошлой жизни был вазой или, быть может, фужером. Его окружают чужие люди, чужие вещи, чужие дома, которые никогда не заменят тот самый, в котором Рон провел детство. Если долго смотреть на каждый из этих предметов, может почудиться, что они ненастоящие — просто бутафория для школьной театральной постановки. И если зажмуриться достаточно сильно, а после открыть глаза, все это пропадет, испарится, будто и не было вовсе, а Рон Уизли снова окажется в Норе на окраине Девона в Мерлином забытой деревушке под названием Оттери-Сент-Кэчпоул — в самой лучшей деревушке, — а на улице лето и они с братьями вот-вот начнут принципиальный матч по квиддичу, в котором никто из них не захочет проигрывать. Он проводит рукой по лицу, скребет ногтями трехдневную щетину. На последней операции один из магловских рекрутов расстрелял в упор бойца его отряда. От пули магией не защитишься, если не знать, что тебя ждет. Пуля быстрее, чем заклинание. Рон того магла убил, а после лежал на своей койке в очередном убежище и думал — зачем? Для чего защищать тех, кто их защиты не желает? Кто убивает, устраивает засады, доносит, бьет исподтишка? Раньше он мечтал: вот победим — и Орден принесет маглам мир. Но что, если этот самый мир им вовсе не нужен? С каждым днем в Роне все больше крепнет злость. На себя, на всех вокруг. У Патриотов газеты и радио, у них публичные выступления и деньги, много денег. Теперь даже в магловском мире есть те, кто за них. Потому что они дают людям жилье и еду, повсеместно открывают Центры и говорят, говорят, говорят об общем благе. Это все только размышления. Глупые, ведь сам себя Рон умным не считает. Он уже знает, что продолжит убивать. Он знает, что будет сражаться, пока сам не умрет, потому что сделано слишком много, заплачена слишком большая цена. И что же теперь? Остановиться, чтобы окончательно перечеркнуть все? Братья, наверное, посчитают его предателем. Мать обрадуется, хоть и будет стыдиться втайне, это уж наверняка. Девушки у него нет, а друзья… Иногда он думает, а осталось ли в нем что-то человеческое? На войне нет времени таким вот размышлениям, нет для них места. Потому что или ты, или тебя. Это простая арифметика, как в детской считалке. А если остановишься и задумаешься, недолго и с ума сойти. Во времена их с Гарри и Гермионой скитаний они были лишь втроем — трое друзей против всего мира — и знали только то, что говорили друг другу ночами, лишь бы не струсить. О долге, о чести, о Дамблдоре и его таинственном задании, о спасении мира. Сейчас вокруг него разговоры совсем о другом. О жирном свином окороке, о бутылке джина, о старинных карманных часах, что удалось выудить из-за пазухи едва живого ПСа, а после выгодно обменять на час забытья в ближайшем борделе. Тошнит. Грюм как-то сказал ему, что быть командиром — значит никогда не жалеть. Невзирая на симпатии, эмоции или личные предпочтения — один лишь холодный расчет. Но он не Аластор Грюм, не Альбус Дамблдор, не Гарри Поттер. И он не справляется. Если бы отец был жив, то обязательно дал бы совет. Сказал бы что-то, отчего жизнь Рона стала не такой опустошенной, а последствия выбора не такими горькими. Он обязательно нашел бы подходящие слова и подбадривающе улыбнулся — он всегда улыбался, его отец. Рон стискивает челюсти и сжимает кулаки. Чувствует, что при одной мысли о папе глаза начинает щипать — слишком свежи воспоминания. Он остервенело растирает щеки рукавом джемпера, злится на себя. Как девчонка, честное слово. И надо бы идти искать свободную койку, вот только сон все не идет. Шорох, скрип. Он весь обращается в слух. Влажная ладонь уже тянется к палочке. Вздыхает и оседает обратно. Рон вспоминает, что вокруг свои, не чужие. На том конце коридора поскрипывает дверь. Желтый свет ярко заливает маленькую худенькую фигуру. И если бы не коротко стриженные волосы, то Рон обязательно решил бы, что это девушка. — Рон… — доносится тихий знакомый голос. — Рон, это правда ты? Он не может подобрать слов, когда видит мчащуюся к нему Гермиону. Рон поднимается с места, вытирает вспотевшие ладони о штанины брюк — так бывает часто, почти каждый раз, когда он нервничает. — Почему ты не сказал? Почему не позвал меня сразу? — тараторит Гермиона. Она широко улыбается, а у него язык делается тяжелым и неповоротливым. Расстояние между ними сокращается, становится подходящим для объятий, но Гермиона замирает в нерешительности, потому как он все еще стоит столбом, словно настоящий болван. — Привет, — выдавливает он. Они не виделись давно. По меркам войны так вообще целую вечность. За это время из девушки, что он знал, Гермиона будто превратилась в маленького пугливого зверька. Большие глаза теперь кажутся огромными на фоне впалых черт лица. По-птичьи худые плечи вздрагивают от неловкого смешка. А ее волосы? Что этот ублюдок сделал с ее волосами? Рон отмирает. Сгребает ее в объятия, подбородком подпирая остриженную макушку. На глаза наворачиваются унизительные слезы. Плохой командир. Никудышный сын. Никчемный друг. — Я слышала о твоем отце, — шепчет Гермиона, уткнувшись в его старый, пропитанный запахом гари и пота свитер. Кажется, ее это ничуть не смущает — она обнимает его с удвоенной силой. — Мне так жаль, Рон. Очень жаль. Он плотно сжимает губы. Почему-то от ее слов делается только паршивее. Лучше бы она накричала на него. Лучше бы назвала его Роном Уизли, как делала всегда, когда злилась, и сказала, что он самая большая свинья. Лучше бы ударила. Рон отрывает ее от своего плеча, обнимает лицо ладонями. — Я не нашел тебя. — Она упрямо качает головой. — Я не искал. Я не… Конечно же, он слышал о том, что случилось с Гермионой. Несмотря на их ссору и последний разговор, он поспешил отправиться на ее поиски, как только пришло это известие. Но перед этим было еще одно — Артур Уизли мертв. Его убили в Кардифе, когда он возвращался с собрания командования. Ему бы воспользоваться камином, как всем прочим, но то была рождественская ночь — отец не мог вернуться домой без подарков. Каждый год, сколько Рон себя помнит, он, его братья и сестра находили в вязаных носках у камина или под подушкой сладости, сувениры, игрушки. Даже если это были самые дешевые игрушки, даже если становилось совсем туго с деньгами. То была добрая рождественская традиция семьи Уизли. Отца привезли домой — в то помещение, где они теперь жили. Тело все изрублено, искромсано, с такой звериной жестокостью, что и представить нельзя. То тут, то там проглядывают белые, как снег, кости, а в руке зажат простенький цветастый пакет с надписью «Веселого Рождества и счастливого Нового Года!». Вот во что может превратиться человек — просто мясо и ничего больше. Но лицо его Рон запомнил, лицо они не тронули. Удивленные, большие, словно у ребенка, глаза смотрят в никуда. Даже в такой момент его отец не злился — он никогда не злился, — скорее замер в недоумении. Мама не кричала и не плакала. Она не проронила ни слова, только вернулась на кухню и продолжила готовить рождественский ужин. Рон застыл бледным пятном посреди комнаты, в углу тихо сидел Билл. Только спустя двадцать минут они услышали истошный крик, ринулись на кухню, а там Молли — упала навзничь, так и лежит среди шкафов, поварешек, мучной пыли, а рядом с ней валяется полная миска свежего мяса. Таким Рон запомнил это Рождество. Таким этот праздник останется в его памяти столько, сколько он сможет помнить. Он узнал про Гермиону наутро. Вызвали Билла, Рон тоже стал собирать вещи. Мама встала в дверях, как только он накинул на плечи свой дорожный плащ, закрыла проход руками. Она делала так каждый раз, стоило ему попытаться уйти. Он сдался через несколько дней, услышав от старшего брата, что на поиски Гермионы отправили его группу и Малфоя в придачу. Ему не стало легче, он не успокоился, но все же сдался. — Рон… — осторожно спрашивает Гермиона, маленькая ладонь теребит рукав его джемпера. Он дрожит всем телом. Ему делается нестерпимо стыдно за себя. За то, что он не смог уберечь ни ее, ни отца. За то, что, сколько раз он бы ни хотел уйти на ее поиски, Рон все равно оставался, потому что после смерти мужа мать почти лишилась рассудка. Потому что она кричала, и плакала, и требовала. Потому что он не знал, куда ему деться и как объяснить матери, что однажды он уйдет и, может быть, не вернется. Так же, как отец. Так же, как Фред. Как такое вообще можно объяснить словами? А теперь Гермиона обнимает его и говорит, что ей жаль, хотя это он тот, кто должен вымаливать у нее прощение. — Тебе идет прическа, — выпаливает он первое, что приходит на ум, и с удивлением понимает, что не соврал. — Я скучал. Поддавшись сиюминутному порыву, он прислоняется к ее лбу своим, оставляет короткие поцелуи на щеках, носу, в уголке губ. Потому что может, потому что она живая, теплая, стоит рядом с ним. Гермиона хохочет, приговаривая, что тоже скучала и еще как. Кто-то прочищает горло за его спиной, заставляя их оторваться друг от друга. Гермиона больше не улыбается. Он оборачивается. В последний раз Рон видел Малфоя больше месяца назад. Он никогда не отличался приветливостью или дружелюбием, а сейчас и вовсе мрачнее тучи. — Уизли, — кивает он. Рон подходит ближе, протягивает раскрытую ладонь. Тот отвечает на рукопожатие дольше, чем требуется, и сжимает сильнее, чем это когда-либо было необходимо. — Малфой, — кивает в ответ. — Надолго к нам? — Драко пристально смотрит ему в глаза, как будто одним взглядом пытается донести до него настоящую суть своего вопроса. Рон не понимает. Или делает вид, что не понимает. — Ты же знаешь, — небрежно отвечает он. — Все как обычно. Малфой хмыкает, кажется ни на секунду не удовлетворившись таким ответом. — Хорошо, — говорит Малфой, и по его тону ясно, что ничего хорошего тут нет. — Не буду вам мешать. Но даже после прощания он не уходит. Драко пристально смотрит на Гермиону. Секунда, две, три, пока она не отводит взгляд, не проронив ни слова. Челюсти Малфоя звучно клацают, а через минуту на втором этаже со стуком захлопывается дверь. — Что у вас тут происходит? — приподнимает бровь Рон. — Ты же знаешь, — с грустной улыбкой отвечает Гермиона. — Все как обычно. — Я совсем забыл! — почти вскрикивает он, наплевав на глубокую ночь. — Я кое-что припрятал для тебя. Подумал, вдруг… Гермиона с любопытством выглядывает из-за его плеча, пока Рон копается в полах дорожного плаща. — Вот, — с гордостью говорит он, выуживая из кармана отнятую в бою палочку. Одиннадцать дюймов, вишня, сердечная жила дракона. — Слышал, твоя пропала. Гермионины глаза делаются большими и круглыми, как у совы. Рот беззвучно открывается и закрывается в такт вздохам. Он замолкает, потому как не находит, что сказать. Боится признаться, что всегда втайне хотел услышать слова восхищения и похвалы, хотя бы от родителей. Всегда хотел, но никогда не знал, что на них ответить. — Это же… — пробует она. — Я не знаю, что… Рон… Щеки заливает жаркий румянец, пока он простодушно смеется, вновь прижимая Гермиону к себе. Как будто и не было этих долгих месяцев. Как будто он не уходил.

***

Аластор Грюм принадлежал к тому типу людей, кто ни за что и никогда не сознается в своей некомпетентности. По крайней мере, перед нижестоящим по званию. Опыт его не смог бы оспорить, пожалуй, даже самый закоренелый приверженец идеалов чистоты крови, однако этот самый опыт не позволял его гордости признавать собственных ошибок. Нигде. Никогда. Аластор Грюм не скажет вам о том, что был не прав. — Грейнджер, — кивает он, на ходу окидывая взглядом Гермиону с головы до ног. И если в его взгляде что-то меняется, то он скрывает это, нарочито поправляя повязку на глазу. — Мы потратили много сил и средств на твои поиски. Хорошо, что все это не прошло впустую. Я рад. Я рад, — причмокивает он. Костяная нога скребет по паркету, когда он грузно усаживается в кресло. Даже после стольких просчетов в руководстве, в организации операций и шпионской сети он подчеркивает тот факт, что Гермиона должна быть благодарна своему чудесному спасению. — Меня нашла Хоши, — назло говорит она. Знает, что Драко, Гарри, Панси и Блейз прибыли немногим позже, вот только из кратких обрывочных рассказов друзей она уяснила — Аластор Грюм не спешил ее искать. Ни Бруствер, ни Люпин. Никто из них. — Мы слышали об этом, — встревает Кингсли. — И мы благодарны ей за такой весомый вклад в наше дело. Здесь нет ни Минервы, чьей поддержке она была бы сейчас невероятно признательна, ни Ремуса, который всегда выглядел для нее человечнее прочих в командовании Ордена, несмотря на то, кто он есть. Такой вот парадокс. — Я понимаю, тебе сейчас трудно. Нам всем сейчас трудно. Но война идет, — настаивает Бруствер. — Тебе нужно собраться, — перебивает Грюм. — И как можно скорее. В рождественскую ночь мы потеряли слишком много бойцов. В Ордене завелся шпион. Кингсли подталкивает к ней склянку с мерцающей жидкостью, в которой она без труда узнает Сыворотку правды. Он думает, что его подбадривающая улыбка сглаживает острые углы. Он как бы говорит: «Ничего личного, Гермиона, это всего лишь процедура, только протокол». Но намек ей предельно ясен. Двери гостиной дома в Локерби надежно запечатаны заклинанием, скрыты от любопытных ушей. И все равно она оглядывается на них, будто ищет поддержки. Так вот как это бывает, думает про себя Гермиона. Двумя большими глотками она осушает флакон, они сидят в тишине несколько минут, ожидая, когда подействует Сыворотка, а после Кингсли задает первый из долгой череды вопрос: — В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое декабря где ты была? Гермиона отводит взгляд. Скрывать ей нечего, кроме, пожалуй, унизительных подробностей той ночи и подробностей следующих бесконечных ночей и дней, которые она провела взаперти, наедине с Мартином под непрерывный аккомпанемент вальса Иоганна Штрауса-младшего. — Я была в Уилтшире, — коротко отвечает она. — У вашей группы не было заданий в Уилтшире двадцать пятого декабря. Ваш конспиративный дом находился в другой части Англии. Что ты делала там, Гермиона? Она понимает — ответы на все эти вопросы им давно известны. Она здесь, чтобы доказать свою преданность, чтобы вывернуть свое нутро наизнанку перед двумя мужчинами, что считают, будто она сама виновата в случившемся, будто нужно еще немного унижений, будто она недостаточно отдала. Гермиона задирает нос и отвечает: — Я была в мотеле. Я пришла туда, чтобы переспать с Драко Малфоем. Мы занимались этим на протяжении нескольких месяцев. В ту ночь мы поссорились, я ушла. — Глаза у Кингсли делаются большими и круглыми. Грюм выглядит больше злым, нежели удивленным. — Можем перейти к следующему вопросу? Взгляд стекленеет, а в ушах шумит следующие полтора часа, пока она в подробностях рассказывает Кингсли и Грюму о днях ее заточения. Организм ее слишком слаб, чтобы сопротивляться действию зелья, но, даже будучи здоровой и полной сил, Гермиона никогда не была хороша в защите разума — язык опережал мысли, а все эмоции были написаны у нее на лбу. Поэтому она абстрагируется, пальцами впивается в плюшевую обивку кресла и говорит, говорит, говорит. Она представляет, будто рассказывает чужую — не свою — историю. Историю о безумце, которой пугают особенно непослушных детей. Историю о девушке, которая в той камере потеряла слишком многое, и волосы здесь совершенно ни при чем. От унизительных подробностей перехватывает дыхание, но она не позволяет себе плакать. Расплакаться перед ними для Гермионы сродни еще одному поражению. Голос перестает дрожать, лишь когда она добирается до истории Хоши. Еще пара предложений и конец. Мартин умрет на словах, Мартин умрет на самом деле. И никогда-никогда больше она не произнесет его имени вслух. — Хорошо, — задумчиво говорит Кингсли. — Спасибо тебе за честность. Она окидывает его холодным взглядом. Стоит ли честность хоть сикля, если получена таким вот образом? Доверяют ли они вообще кому-то? Доверяют ли самим себе? — Мы благодарны тебе, Гермиона. Ведь теперь ты, можно сказать, единственная наша надежда. Единственная выжившая из отряда лис. Гермиона нервно хихикает и тут же захлопывает рот. Вытирает вспотевшие ладони о джинсы. — Как ловко у вас получается, — еле слышно говорит она, качая головой. — Так складно выходит. В этот момент ко вкусу Сыворотки правды на языке примешивается стойкий привкус лицемерия. Перед ней не непререкаемые авторитеты — просто двое безнадежно запутавшихся мужчин. Они манипулируют. Они изворачиваются. Они перекладывают ответственность за собственные неудачи на вчерашних школьников и справляются с этим блестяще. — Меня снова отошлют? — безразлично спрашивает Гермиона. — Чтобы я не путалась под ногами. — Ну-ну, — тянет Кингсли с отеческой улыбкой на лице. — То задание было необходимостью. Мы бы не стали так поступать, если на то не было бы веских причин, ты ведь понимаешь. Ты же умная ведьма. — Нет, — качает головой она. — Я глупая. Глупенькая маленькая девочка, Кингсли. Я не смыслю в тактике, я ничего не понимаю в стратегии. Мне никогда не стать такой же мудрой, как ты, — сквозь зубы шипит Гермиона. Каждое спокойно сказанное слово дается ей с огромным усилием. — Так объясни мне, в чем была необходимость той операции в Карлайле? Зачем вы отослали почти два десятка опытных бойцов на границу с Шотландией? Ради чего вы собрали их всех в одном месте, чтобы потом их перерезали одну за другой, словно животных? У Сыворотки есть побочный эффект — Гермиона демонстрирует его во всей красе. Остановиться нет возможности, но ведь они хотели услышать правду, верно? — Только не говори мне, что цель Ордена — зачистка мелких банд и мародеров. Большая часть из этих людей не понимала, что происходит. И все же они мертвы. Ну так что? — требует Гермиона. — Мы уже выиграли войну? Ваша стратегия нам помогла? — Ну хватит, — повышает голос Грюм, ударяя ладонью о стол, поднимается с места. — Ты считаешь, что можешь нас поучать? Считаешь, под твоим командованием Орден бы победил? — он открыто смеется, не давая никакого ответа на заданный вопрос. — Считаешь себя умнее других? Считаешь, что знаешь, как было бы лучше? — он кричит, слюна из уголков его рта маленькими невесомыми каплями оседает на обивке кресла. — Руководить сопротивлением — значит делать выбор. Каждый день, каждый час. Решать, кому жить, а кому умереть, а после провести годы с этим своим выбором, пытаясь убедить себя, что все сделал правильно! Что иного выхода не было! Ты, девчонка, думаешь, что все знаешь, но это не так. За эти минуты Аластор Грюм говорит ей едва ли не больше слов, чем сказал за все время их знакомства. Он тяжело дышит, опирается на клюшку, но Гермионе его не жаль. Ей жаль Джейн, Элису, Поли, Джину. Ей жаль Энн и Лили. Там, где похоронены ее друзья, давно выросла высокая трава. Все, во что она верила, стало прахом. Все, кого она когда-то любила, так или иначе умрут. — Одно я знаю точно, — холодно отвечает Гермиона. — Смерть моего отряда на вашей совести. Она резко замолкает, но слов назад не взять. Ее терзает совесть лишь какие-то мгновения. В конце концов, что они сделают с ней за такую дерзость? Отстранят? Объявят выговор? Любой вариант несравнимо лучше участи ее боевых подруг. Вспышкой в воспоминаниях проносится рассказ Элисы, и она внезапно бледнеет. Во рту появляется привкус желчи. — Нам всем следует успокоиться, — в примирительном жесте поднимает руки Кингсли. — То была необходимость. Все вышло из-под контроля, лисы саботировали операции, нападали на других бойцов, нарушали приказы, действовали, исходя из своих собственных целей и желаний. Ты должна понимать, что в военное время это совершенно недопустимо. — Позволь напомнить тебе, Грейнджер, — прерывает Грюм. Выражение его лица такое спокойное и лишенное всяких эмоций, что это пугает Гермиону даже больше, чем если бы он кричал. — Что ты сама едва не сорвала одну из самых важных операций в Мэноре, — говорит он, приближаясь к ней. Клюшка монотонно стучит по полу, и этот размеренный такт не предвещает ничего хорошего. — У тебя было одно-единственное задание — охранять Гарри Поттера. Если бы что-то пошло не так, если бы он погиб… О, ты начинаешь понимать, — кивает сам себе Грюм, когда Гермиона опускает голову, утыкаясь взглядом в колени. — Провалена была бы не только та операция, конец пришел бы всему сопротивлению. Но ты же самая умная, ты знаешь лучше других. А потому помчалась в другой конец поместья спасать мальчишку, для которого ты не значишь ровным счетом ничего! — тяжело дышит он. — Ты, как идиотка, поверила в россказни этого щенка, хотя все это время он лишь выполнял задание! Ты была его заданием! Мы отослали тебя в другой дом, в другой город, а ты все равно прибежала к нему, — Грюм наклоняется так близко, что она чувствует его дыхание на своем лице. — Не мы — ты предала своих подруг. Кто знает: если бы ты была в ту ночь там, где тебе приказано было быть, — свистящим шепотом произносит он, — твой отряд мог бы выжить. Гермиона вздрагивает, как от пощечины. Аластор выпрямляется. — В своем глазу бревна не заметишь, да, Грейнджер? — бросает он. Она проглатывает его упреки, потому что знает — в них есть доля правды, потому что сама не раз думала об этом. Ладони сжимаются в кулаки. — Что насчет Элисы? — спрашивает она. Каким-то образом чужое горе придает ей сил и смелости. Помогает не отступить. — Насколько я знаю, она погибла задолго до… — начинает Кингсли. — Вы знаете, о чем я, — отрезает Гермиона. В комнате повисает молчание. Грюм и Кингсли переглядываются, очевидно подбирая лучший из всех провальных ответов. — Она рассказала мне, — настаивает Гермиона. — За это нам стоит бороться? Так вы видите «светлую сторону»? — Как ее видишь ты? — резко спрашивает Грюм. — На войне люди сходят с ума. Делают вещи, которые сложно представить. Она говорила тебе, как ела горстями таблетки, как и ее подруга? Говорила, что под этими таблетками она отправилась на задание и оттяпала молодому парню — бойцу Ордена — ногу до самого паха, приняв его за Яксли? Так что теперь он не сможет иметь детей. Наверняка нет, — сам отвечает на свой вопрос он. — Зато она пожаловалась. С первого дня лисы начали огрызаться. С первого дня на моем столе множились рапорты о том, что кто-то из твоего отряда нарушил приказ! У твоей подруги была своя правда, а у того парня и его друзей своя. Они хотели справедливости. Потерять одного сильного бойца или пять, когда эти пятеро с легкостью смогут переманить на свою сторону половину сопротивления, которое и так, черт тебя дери, разваливается на части! Ты всегда делаешь выбор! Гермиона отворачивается, сжимая губы. Что для Аластора Грюма простая арифметика, для других людей реальная жизнь. Он привык ссылаться на цифры без оглядки на последствия принятых решений. Она так не может — это не в Гермионином стиле. — Я вижу это так, — развернувшись, говорит она. — Мы проигрываем. Будут у вас все деньги гоблинов или еще двадцать лис, мы проигрываем войну. Я одна могу заменить несколько отрядов, и вы это знаете. Я хочу участвовать в каждом собрании Ордена. Я хочу принимать решения, которые повлияют на ход войны, — подытоживает она. — Если вы хотите, чтобы я убивала для вас и дальше, вы должны со мной считаться. В комнате повисает густое молчание. Первым голос подает Кингсли: — Гермиона, это… — откашливается он. — Это очень нестандартный вопрос. Мы должны обсудить… Грюм резко разворачивается в сторону выхода, бросает на ходу: — Черт с ней. Можешь появиться на следующем собрании. Взмах палочки, и заклинание спадает. Запертая в вакууме комната наполняется звуками, шорохами и шагами из внешнего мира. — Я жду вестей о твоем скорейшем выздоровлении, — выкрикивает Грюм напоследок. — Тебе пора возвращаться в строй. На внутренней стороне щеки кровоточит свежая рана. Она опускает глаза. — Я хочу, чтобы ты знала, Гермиона, — говорит Кингсли, когда Грюм покидает гостиную. — Все, что мы когда-либо делали, было ради общего блага. Даже если ты не поняла этого сейчас, поймешь потом, — он кладет ладонь на ее плечо, но она никак не реагирует. — Гермиона, мне правда жаль.

***

— Давно тут сидишь? — спрашивает Драко. Гермиона лишь дергает плечом в ответ, что не может означать ничего конкретного. Сейчас около четырех утра. В такое время зимой еще темно, как будто на улице глубокая ночь, и она представляет, что лишь немного задержалась после отбоя, засев за очередной книгой, а не провела пятые или седьмые сутки без сна. Драко упирается бедрами в кухонную столешницу, крутит в длинных пальцах фарфоровую чашку из старого сервиза. — Слышал, Уизли снова отправили на операцию, — замечает он как бы между прочим, и почему-то это лишь больше раздражает ее. — Он скоро вернется, — говорит Гермиона, хотя не знает наверняка. Драко отталкивается от шкафа, хмыкает себе под нос и принимается за приготовление кофе. Три ложки, Гермиона видит краем глаза. Лучше бы ему не злоупотреблять этим напитком, а то рискует провести остаток ночи и весь следующий день с безумными глазами и учащенным сердцебиением. Она открывает было рот, но вовремя одергивает себя. Настойчиво напоминает, что ей, в общем-то, абсолютно безразлично. — Наверное, ты рада, что ваша троица снова в сборе, — с издевкой произносит он, не оборачиваясь. — Конечно, — задирает нос Гермиона. — Рон мой друг, как и Гарри. Я люблю их обоих. Со стороны кухонных шкафов доносится отчетливое фырканье. — Ага, — кивает сам себе Малфой. — Я заметил. Она не видит его лица полностью, но даже очертания его профиля искажаются так, будто он угодил во что-то липкое и мерзкое. — Ты что-то хочешь сказать мне? — спрашивает она, поражаясь собственной прямоте. Да и к чему ей осторожничать с ним? Они выяснили все еще тогда, в мотеле. — Не-а, — качает головой Драко. — Ты же его любишь. О чем тут говорить? Мне все предельно ясно. Он накладывает сахар и, кажется, совершенно об этом забывает, потому как к шестой ложке на дне крохотной чашки прибавляется седьмая с горкой. Внезапно он швыряет прибор и опирается руками в столешницу, опустив голову. Она отводит глаза, потому как даже смотреть на него слишком больно. Мальчик, рядом с которым она всегда чувствовала себя немного жалко, немного неуклюже и говорила невпопад вещи, которые никогда не пришли бы ей на ум с другим собеседником, а после прокручивала их диалоги в голове, подбирая подходящий ответ, который смог бы впечатлить его. Она глубже кутается в растянутый свитер Гарри, который висит на ней мешком. Стягивает рукава к запястьям, чтобы глубокие борозды впивавшихся в ее кожу наручников не мозолили глаза. — Зачем тебе это? — спрашивает она. В этом вопросе нет кокетства. Нет показного самоуничижения. Нет вранья. Гермиона не понимает. Не понимает искренне. Она не знает, как ей заговорить с ним, чтобы он услышал. Хочется кричать, но губы плотно сжаты. Как объяснить, что с каждым металлическим лязгом она ощущает тяжесть кандалов на своей шее и руках? Как рассказать, что от запаха земли, сырого подвала, ее рвет. Как ей донести до него, что при каждом аккорде случайно услышанной музыки она дрожит так, что начинаются судороги? В ней сломалось что-то очень-очень важное. Она стала чужой и грязной для самой себя. А ей ведь только двадцать и так хочется жить. — Я не могу быть с кем-то, кто со мной из жалости или чувства долга, или что ты еще обо мне думаешь. Я не… — Ну а я не желаю влюбляться в того, кому на самом деле не нужен, Грейнджер! — выпаливает Драко, поворачиваясь к ней лицом. В его голосе одна только горечь. Непроглядная темнота. — Хочешь знать, почему я так поступил? — спрашивает он, склоняя голову. Облизывает нижнюю губу, и Гермиона тоскливо прослеживает за этим движением. — Может, ты забыла Грейнджер, но я не Уизли и не Поттер, мозгов у меня чуть больше, чем у твоих любимых друзей, — намеренно задевает он. — Сколько лет мы знакомы с тобой? Сколько лет в одной школе, под одной крышей? Если у тебя и было что-то ко мне, надо отдать должное — ты скрывала это очень-очень хорошо. Но вот ты становишься оборотнем, — широко разводит руки Драко, — и я внезапно тебе небезразличен. — Ты не понимаешь, — опускает голову Гермиона. — Признай! — требует Драко. — Просто признай, если бы не ритуал, ты не спала бы с таким, как я, не мчалась защищать меня, наплевав на своих друзей, ты даже не посмотрела бы в мою сторону, Грейнджер, — он остервенело бьет себя кулаком в грудь, и Гермионе кажется, что она еще ни разу не слышала столько обиды в его словах. — Твоя лиса признала во мне пару, я это понял, — тише добавляет он. — Но война закончится, Гермиона. Война не навсегда. Буду ли я нужен человеку? Гермиона замолкает от неожиданности этого вопроса. Последние несколько месяцев для нее существует лишь «здесь и сейчас». Она и думать забыла о том, что будет после войны. Она не знает, наступит ли это «после» для них. — Видишь? — спрашивает он, расценивая ее молчание по-своему. — Вот и ответ. Я был прав. Лисы нет, и ты едва смотришь на меня. Как… — шумно сглатывает он. — Как будто мы чужие, Грейнджер. Тебя целует Уизли, а ты смеешься. И я не… С меня хватит. Драко отталкивается бедрами от столешницы, стремительно отдаляется от нее, забирая с собой последний шансы на счастливый финал. Она всхлипывает. — Ты всегда будешь мне нужен, — еле слышно произносит она. Он замирает в дверном проеме, оборачивается. — В этой жизни и в десятках других. Ты всегда будешь мне нужен, — шепчет Гермиона. Она опускает лицо в ладони, признание выходит слишком неловким, и кончики ушей безнадежно краснеют. Она не видит, только чувствует, как он подходит ближе. Его ладонь нерешительно повисает в воздухе, после обхватывает ее запястье. Внезапно звуки, запахи и чувства приобретают новые краски. Тусклый серый окрашивается в яркие цвета. Смущение. Боль. Радость. Грусть. И любовь. Конечно же, любовь. Лиса еще не вернулась, но Гермиона слышит ее тихий далекий плач. — Ты мне веришь? — спрашивает Гермиона, опуская руки, вглядывается в его лицо. Она закрывает глаза, как только чужие ладони касаются ее щек, но успевает заметить, как он серьезно кивает в ответ. Первый поцелуй короткий и осторожный, будто бы оба они могут рассыпаться в любой момент. Второй походит на поцелуй двух любовников, которые не виделись слишком давно, чтобы позволить себе большее, но отчаянно этого хотят. На третьем она впивается пальцами в его толстовку, поднимаясь на носочки. Вжимается в его тело с силой, неизвестно откуда взявшейся. Кусает его губы, тянет ближе за затылок. Откуда вдруг берется эта ярость, Гермиона сама не знает. Она почти ждет нового предательства, но все равно верит в лучшее. Драко смущенно выдыхает. Останавливает ее напор и отстраняет лицо, чтобы посмотреть в глаза. — Пойдем, — он берет ее за руку.

Blue and Yellow — The Used

Позади остаются залы гостиных, лестницы и длинные коридоры. Она знает, что его комната на втором этаже, крайняя дверь справа. Она знает, что сейчас он живет там один. Неожиданно для себя она начинает дрожать, большой палец выписывает на ее запястье утешительные круги. Оказаться в его комнате для нее не в новинку, но первый раз при таких обстоятельствах. Почему она не замечала раньше, как ярко светит луна? Сколько блеска отражает выпавший за ночь снег? Что маленькая настольная лампа способна осветить большую часть комнаты? Гермиона дрожит больше прежнего, кусает щеку изнутри. — Выключи, пожалуйста, — говорит она, отводя взгляд. Драко не выпускает ее руки, тянется за второй. — Тебе это не нужно, — отвечает он. — Я не хочу, чтобы… — часто моргает она, не зная, как ей подобрать нужные слова. Не хочу, чтобы ты видел меня. Не хочу, чтобы ты видел то, что сделали с моим телом. Не хочу видеть саму себя. Ненавижу себя. — Ты такая красивая, Грейнджер, — говорит он. От абсурдности этого признания она невесело хмыкает. — Да уж, красавица еще та, — ядовито отвечает она. — Ты красивая, — повторяет он, подходя ближе. Его лицо серьезное, а в голосе нет ни капли насмешки. И от этого ее сердце стучит быстрее. — Не надо… — она теряется, отворачивается, но Драко лишь сильнее сжимает ее запястья. Тишину комнаты нарушают только ее всхлипы, пока Гермиона короткими ногтями врезается в ладони. Драко проводит пальцами по ее голове, и она вздрагивает от нового ощущения. Никто, кроме Панси, не касался ее коротко стриженных волос. Она убирает его руку с затылка, а он коротко целует ее висок. — Тебе не надо переживать из-за этого, Грейнджер, — шепчет он, и Гермиона слышит легкую улыбку в его голосе. — Ты красивая, — его губы легко скользят по щеке. — Ты красивая, — подушечка большого пальца подбирает стекающие капли. — Ты такая красивая. — Ты врешь хуже Рона, — не может не улыбнуться в ответ она, пока Драко проводит руками по ее плечам, по бокам и спине — даже под безразмерным вязаным свитером выпирают кости. Ей кажется, будто он не в силах оторвать свои ладони от ее тела вовсе. — Я все делаю лучше Рона, — со своей прежней наглостью заявляет он. — Я бы стал тебе меньше нравиться, если бы остался без волос? — продолжает задавать глупые вопросы в перерывах между слишком короткими поцелуями он. — Кто сказал, что ты мне нравишься? — парирует она, подставляя шею для очередного касания губ, закрывает глаза. На это Малфой самодовольно хмыкает. — У меня есть догадки. Все кажется безопасным, пока он не отстраняется. Пока не присаживается перед ней на одно колено. Драко расшнуровывает ее ботинок. Делает это методично и выверенно. Снимает носок. Он смотрит на нее снизу вверх. Теперь все серьезно. С обувью покончено. Горячие ладони двигаются вверх по ее бедрам, задирают подол джемпера. Костяшки пальцев вскользь проходятся по животу. Какое право он имеет так нежно ее касаться? Какое право имеет она с таким жаром на это отвечать? Она цепляется пальцами за его плечи. Чтобы не упасть. Чтобы не струсить. Чтобы не сбежать в последний момент. Джинсы легко скользят по худым лодыжкам. Драко прижимается щекой к ее животу, а она не знает, что еще ей нужно сказать или сделать. Гермиона пальцами зарывается в его волосы, гладит его лицо, его плечи — все, до чего может дотянуться. Она ненавидит себя за это, но вновь начинает плакать. Мой. Ты всегда будешь мне нужен. Там, где он целует ее, громоздится уродливый шрам. В том месте, где он ее касается, — ожог. И сама она сплошная открытая рана. Ее хватка на его плечах делается крепче, когда приходит время снять все остальное. Вслед за джинсами к ногам падает нижнее белье. Драко поднимается, стягивает толстовку через голову, подцепляет носком правого ботинка пятку левого. Оставляет выбор за ней. Из рукава старого джемпера Гарри торчит тонкая шерстяная нитка. Гермиона тянет за нее, с легкостью распуская ряд за рядом. Рано или поздно он все равно ее увидит. Штаны падают на пол вместе боксерами. Она задирает руки и снимает джемпер. Драко рассматривает ее слишком пристально. С придирчивостью, которую она наверняка сама себе придумала, но от этого не легче. Ногти рвут тонкую кожу ладоней — так сильно она хочет свести руки и прикрыться, так яростно себе это запрещает. — Я… — прочищает горло Драко. — Я скучал по тебе, Грейнджер. Так сильно скучал. И он снова целует ее, прижимаясь всем телом. Подхватывает под бедра, чтобы после опустить на кровать. Все это — касания, поцелуи, неловкий вздох, вес его тела — кажется привычным и в то же время новым. Большой палец гладит внутреннюю часть бедра. Грудь распирают неясные чувства. Мой. Ты мой. Я люблю тебя. — Я старалась не думать о тебе, — зачем-то признается Гермиона. Драко переводит взгляд на ее лицо, челка нависает на глаза. — Там, в подвале, я старалась не думать о тебе, — мышцы под ее ладонями напрягаются. — Я боялась, — говорит она, обводя кончиком пальца его нос, вычерчивая линию губ, — что если буду вспоминать слишком часто, то забуду твое лицо. Признание выходит странным и чересчур откровенным. Она не рассчитывала, что будет звучать так отчаянно. И все же Гермиона не жалеет о сказанном, не хочет брать свои слова назад. Если потребуется, она повторит их десять, сто раз. Она тянет Драко на себя, и он начинает двигаться. Гермиона зарывается пальцами в его волосы, обнимает крепче. — Не останавливайся, — шепчет она, но вместо вздохов и стонов выходят только всхлипы. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. Драко утыкается носом в ее шею, часто дышит, пока Гермиона смотрит в потолок, проглатывая слезы. Она надеется, что эта комната, эта ночь, эти воспоминания сотрут из памяти все прежнее. Все, что было до. Касания Мартина, его слова, его удары, его лицо. Но это не работает. Не может сработать так быстро. Гермиона громко всхлипывает. Он останавливается, замирает в этом положении. На ней, внутри нее, рядом, пока она цепляется за него ногами, руками и всем своим существом. — Не уходи… Пока… — задыхается она, испугавшись, что снова останется один на один с собой. — Побудь еще немного… Он просто смотрит, молчит и продолжает гладить ее по щеке, пока ее голос не хрипнет от надрывного плача.

***

Гермиона щурится от солнечный лучей, особенно ярких зимой. Открывает глаза, не вполне понимая, где находится. От нескольких часов сна после долгой бессонницы состояние сродни похмелью. Взгляд падает на левую сторону кровати — там пусто. От простыней веет холодом. Она садится, натягивает покрывало до подбородка и медленно обводит взглядом комнату в поисках своих вещей. Дверь скрипит, Гермиона вздрагивает от неожиданности, крепче цепляясь за спасительное покрывало. — Привет, Грейнджер, — говорит Драко. — Я уж думал, ты весь день проспишь. Она открывает рот, но забывает все подходящие не бранные слова. За эти доли секунды она переживает, кажется, все известные ей эмоции: испуг, шок, веселье, недоумение и снова шок. Это все тот же Малфой. На нем те же джинсы и прежняя черная толстовка. На его лице широкая, мальчишеская улыбка. Но на голове совершенно нет волос. Они коротко обриты заботливыми руками Панси Паркинсон.