Последний рубеж

9 Crimes — Damien Rice

Панси бежит вверх по ступеням, разом перемахивая через несколько. Ее трясет от нервного возбуждения — еще чуть-чуть, и она закричит, или заплачет, или рассмеется. Состояние сродни истерике, такого с ней не бывало давно. За дверью ванной шумит вода. Она требовательно стучит, пока с той стороны не начинает доноситься недовольное ворчание. — Минуту! — ревет Поттер. Она стучит сильнее. — Я еще не закончил! Да что там… Дверь распахивается, ее лицо обдает густыми клубами пара. Пахнет мылом и чистым телом. Она вдыхает поглубже, потому как не подготовилась и совершенно не придумала, что ей сказать. — О-о, привет, — неловко произносит он, поправляет запотевшие очки. — Что-то случилось? Только сейчас она замечает напрочь сбитые костяшки и растекшуюся фиолетовой кляксой гематому от груди до самых бедренных костей. Из одежды на нем лишь заношенные джинсы. — Почему не сказал? — спрашивает она, и собственный голос кажется ей до ужаса хриплым. Он сжимает губы, открывает рот, хмурится, повторяет по кругу. — Тут нечем гордиться, — резковато отвечает Гарри, разворачивается к ней спиной в крохотной ванной, будто продолжает свои безумно важные дела. Хотя в отражении запотевшего зеркала она видит, что он просто перекладывает бритву с места на место. — Неправда, — упрямится она. Смело заходит внутрь, захлопывая за собой дверь. Скрипит затвор крошечного шпингалета. Плечи его ощутимо напрягаются, но на слова похвалы Поттер никак не реагирует. — Если бы не Блейз… Ты вообще собирался мне рассказать? — Забини, — кивает он сам себе. — Я мог догадаться. Блейз рассказал ей об этом около получаса назад. Никто и никогда не делал для Панси подобных вещей. Он сказал, что на вчерашней операции они нарвались на группу ПСов, сплошь состоящих из их бывших сокурсников. Вечерок выдался веселый, сказал он, хоть на лице были написаны совсем другие эмоции. Панси поняла сразу. Поняла, но не смогла в это поверить. Теперь они с Поттером — Гарри — часто пили чай по ночам. Вот так выходило, что обоих тянуло на кухню около двух часов после полуночи, когда весь дом уже засыпал. Чистая случайность, ничего больше. По обыкновению они спорили о всякой ерунде без какого-либо повода, и это было замечательно. А потом он касался ее волос, заправлял их за ухо, и она сразу делалась тихой и кроткой. Как будто бы Поттер нашел какой-то ключ, шифр. Панси любила это и ненавидела одинаково сильно — столько власти появилось у него над ней с недавних пор. А потом они сидели до самого утра и смотрели, как занимается рассвет, а он перебирал в руках гладкие пряди ее волос. Вот так они проводили свои ночи последние несколько недель. После Рождества он больше не целовал ее, не обнимал, кроме как за плечи, и ни разу не касался ее груди. Наверное, боялся, а быть может, она слишком сложная, слишком проблемная юная леди. Панси не спрашивала — очень уж не хотелось потерять то, что имеет. Вчера вечером они вернулись с задания — Блейз, Гарри и еще несколько недотеп-авроров, имен которых она так и не удосужилась запомнить. Поттер промчался вверх по лестнице, едва взглянув на нее, а эту ночь Панси провела одна. Она сидела на диване в кромешной темноте и смотрела на часы. Два часа ночи, полтретьего, четыре. А сегодня она наткнулась в гостиной на Блейза. Она подходит к Гарри и осторожно кладет ладонь на его обнаженные плечи, которые только больше напрягаются от этого прикосновения, а после обнимает его что есть силы, прижимается щекой к спине. Слышится отчетливое шипение, и она тут же ослабляет хватку, вспомнив про синяк. — Ты знаешь… — говорит она. — Ты знаешь, ты невероятный. Панси плачет. — Эй, — он накрывает ее ладонь своей, разглядывает их в отражении зеркала. — Все закончилось. Теперь все хорошо, слышишь? — Я думала, ты не пришел вчера, потому что больше не хочешь меня видеть, — шепчет она, и это самое унизительное признание в ее жизни, но Панси не может не сказать, как сильно он ей важен, сколько всего внутри нее завязано на нем. — Я испугалась, что ты больше не придешь, — окончательно сдается она. Он разворачивается, обнимает ее лицо ладонями, глядит очень серьезно. — Ты что такое говоришь? — требует он. — Нет, мне нужно было предупредить. Просто… Она не дает ему закончить. Отнимает его руку от своего лица и начинает целовать, костяшка за костяшкой. Со всей нежностью, что у нее когда-либо была. Блейз рассказал ей об этом около получаса назад. На вчерашней операции они нарвались на группу ПСов, сплошь состоящих из их бывших сокурсников. Среди них был Грегори Гойл. Блейз сказал ей: Поттер совершенно обезумел. Он сказал, должно быть, в школе они явно не ладили. И, объяснял он, наш Избранный просто чокнутый — невозможно было смотреть на то, как он валит на пол этого здоровяка и голыми руками вбивает его череп в асфальт. А затем Блейз издал звук, изображающий хруст костей, и содрогнулся всем телом. У него точно крыша поехала, сказал он напоследок и поднялся к себе в комнату. О том, что происходило в том доме, знали лишь четверо. Панси, Люпин, Грейнджер и Поттер. Она не рассказала ни Драко, ни Тео, ни Блейзу. Боялась, что те могут угодить в заварушку из-за жажды мести или еще чего-то столь же глупого. Прошло достаточно времени. О Грегори Гойле все забыли. Он не появлялся в новостях, не был в почете у мистера Нотта, не значился в списках приближенных к Темному Лорду. Он был просто пешкой, куском дерьма. И если раньше каждый день, каждый гребаный час, выходя на улицу, она ненавидела себя за то, что маниакально искала в толпе его лицо, то после свыклась с мыслью о том, что он растворился, исчез — никто больше не слышал о нем. А теперь он мертв. Гниет в земле. И Панси готова разрыдаться от счастья и невыносимого облегчения. — Прекрати, — шепчет Гарри, упираясь своим лбом в лоб Панси. — Все закончилось. Все… Он больше не сможет тебя обидеть. — Ты знаешь, — начинает Панси сквозь всхлипы. — Ты знаешь, знаешь… Она не находит в себе сил договорить, но фраза эта так и рвется наружу. Вместо этого она крепко прижимается к его губам, чтобы без слов сказать о том, что она его, кажется, любит, и из-за этого оба они в настоящем дерьме. Его ладони горячие и влажные, прижимают ее ближе, и от этого тонкая футболка тут же намокает. Панси делается тесно внутри собственного тела. Она не помнит, когда была возбуждена настолько сильно в последний раз и была ли вообще. — Ты такой… — приговаривает она сквозь поцелуи. — Ты невероятный. Его твердое тело упирается в ее мягкие изгибы. И это чудесно, просто волшебно. То, как его руки могут обогнуть ее талию, практически сойтись за ее спиной. Как его трехдневная щетина, которую он так и не успел сбрить, царапает ее щеки и шею. Как горят его глаза, когда он смотрит на нее сверху-вниз. Впервые за долгое время ей нравится, что кто-то настолько большой и сильный нависает над ней и обнимает так, что, кажется, может сломать. Но он этого не сделает. Он никогда с ней так не поступит. В отношениях с парнями у Панси Паркинсон опыта ноль, сколько бы она ни утверждала обратное в школьных коридорах. Только однажды она позволила парню поцеловать себя, один раз сжать ее грудь. Все вышло быстро, неуклюже и до ужаса неловко. Об этом ей не хочется вспоминать. Но хочется думать, что здесь и сейчас происходит что-то очень-очень важное. — Может… — отрываясь от ее губ, начинает Поттер, но она отчаянно затыкает его новым поцелуем. Может, нам остановиться? Может, не стоит этого делать? Может, все это большая, просто огромная ошибка? Панси знает, что где-то там, в другом мире существует Джинни Уизли. Она знает, что Гарри Поттер ею очень дорожит. Она боится признать, что рано или поздно два этих мира должны, обязаны будут встретиться. Но она закрывает глаза и кладет его ладонь себе на грудь, теснее прижимается к нему животом, вызывая смущенный выдох. Не понимает, как ей выразить словами, насколько сильно она в нем нуждается. И нужно ли вообще такое объяснять? — Ты… хочешь? — все же спрашивает она, хотя до ужаса трусит услышать неверный ответ. Ведь дальше поцелуев дело не идет, а Панси храбрая и знает абсолютно все только на словах. Она не прекращает думать, что вот сейчас сделает или скажет что-то не то, чем выставит себя круглой дурой. У Поттера взъерошенная челка, а щеки красные. Он часто дышит, кажется не вполне понимая суть вопроса, и Панси медленно, но верно начинает паниковать. — Да, — в итоге отвечает он с такой уверенностью, что тревога отпускает, а плечи расслабляются. — Конечно. Если ты хочешь. Они находят первую по коридору свободную комнату, спотыкаясь и врезаясь в мебель и углы на каждом шагу. Так вот как это бывает, думает Панси, пока он стягивает с нее тонкую майку. — Спасибо, — шепчет она сквозь поцелуи. — Спасибо, спасибо, спасибо. Они падают на крохотную односпальную кровать, снизу доносятся грохот и крики подвыпивших авроров, но им нет до этого дела. Он касается ее там, где она думала, уже никто не сможет коснуться, и это ощущается невероятно. Она зажмуривает глаза и сжимает пальцы ног. Так вот как это бывает, думает Панси, пока отчетливо слышит звук расстегивающейся молнии. Горячая ладонь ложится на внутреннюю часть бедра, шире разводит ее ноги. Если ты уйдешь, я умру, хочет крикнуть в порыве чувств она, но даже ей самой ясно, насколько драматично это прозвучит, поэтому она просто целует, и трогает, и гладит все, до чего может дотянуться. — Ты ничего мне не должна, — вдруг говорит он, отстранившись. — Если это все только из-за… Мы можем остановиться. Панси тоже замирает. Она разглядывает его так открыто, кажется, впервые. Отмечает изгибы и ямочку на щеке. Цвет глаз, который до этого казался ей намного светлее. Его смехотворные волосы и тонкую линию шрама. Припухлость его губ. Во рту делается сухо, язык отказывается двигаться. — Ты разве еще не понял? — серьезно спрашивает она, надеясь, что до него дойдет смысл сказанных слов. — Я уже не смогу остановиться. У меня не получится. Его горячее дыхание касается ее губ, пока он нависает над ней. Так вот как это бывает, думает Панси, пока он медленно входит в нее. Рот открывается в беззвучном выдохе, глаза делаются большими. — Все закончилось, — не перестает повторять он, раз за разом толкаясь, а она всеми силами запоминает этот момент, втайне опасаясь, что рано или поздно два разных мира должны будут встретиться, но пока он только ее. — Теперь все будет хорошо. Пока он принадлежит ей.

***

— Снова под ногами путаешься? — бросает Паркинсон, когда Гарри возникает в дверном проеме прямо на ее пути. Ее брови сведены, на лице нарочито сердитое выражение. — Или это ты меня преследуешь, — улыбается он в ответ. Панси резко встряхивает головой. Поток воздуха, потревоженного взмахом ее каре, касается лица. Она не останавливается, проходя мимо, даже не оборачивается, только кончики их пальцев нежно касаются друг друга, замирая на возмутительно долгие доли секунды. Гарри хмыкает под нос и идет дальше. В доме полно народа — прислали новый отряд авроров, и он ищет глазами свободное место или хоть одно знакомое лицо. Первым делом он замечает всполох рыжих волос возле камина, и сердце уходит в пятки. На том конце гостиной стоит Рон, обменивается фразами с одним из новоприбывших бойцов, а в его руке банка с пивом. Гарри мнется в дверях, не в силах зайти внутрь или уйти прочь. Такая внезапная робость перед другом детства сбивает с толку. Народу много, в комнате стоит галдеж, поэтому он все еще остается незамеченным, хотя наверняка выглядит сейчас невероятно глупо. На столе стоит половина ящика самого дешевого пива. С тех пор, как снабжение Ордена пошло на лад, лишь малая часть средств уходит на еду. Все, что получают авроры в качестве ничтожного ежемесячного жалования, спускается на выпивку. Командиры отрядов пытались с этим бороться поначалу, а после пустили все на самотек. До попоек не доходит, но, если солдат выпил, он охотнее идет в бой. Рон хмурится, вслушиваясь в слова собеседника, хочет сделать еще глоток, но банка оказывается пустой. Он прищуривается, заглядывает в жестяное отверстие одним глазом и пожимает плечами. Гарри решительно хватает со стола две новые банки с пивом, уводя их из-под носа какого-то парня, и слышит за своей спиной возмущенное «эй!», но даже не оборачивается. В три больших шага он оказывается в том самом углу, но забывает, что совершенно не подготовил слов для такого момента. — Так вот, я сказал ему, что… — парень, что беседует с Роном, командир одного из отрядов, осекается на полуслове, окидывает его странным взглядом. Рон всегда был выше него, шире в плечах, а сейчас и подавно кажется ему настоящей громадой. Гарри тянется, чтобы привычным нервным движением поправить волосы, но вовремя вспоминает, что руки заняты, и протягивает одну из банок Рону. — Привет, — говорит он и почему-то не находит в себе сил улыбнуться. Ладони у него потеют, а кончики ушей делаются горячими, но друг все не спешит забрать банку или сказать хоть слово. — Ты не видишь, мы разговариваем? — резко обращается к нему тот, второй. — Или до сих пор считаешь, что тебе все можно, Поттер? Гарри не обращает внимания на пренебрежительный тон, он упрямо сверлит взглядом друга — кто отвернется, тот проиграл. — Договорим потом, — обращается Рон к своему собеседнику, на что получает неодобрительный звук. — Привет, — все же отвечает он спустя чертову уйму времени и принимает банку пива из рук Гарри. — Хочешь набить мне морду? — спрашивает Гарри. Без предисловий и долгих бесед. Он в курсе, к чему все идет. — Было бы замечательно, — кивает в ответ Рон. Не сговариваясь, они разворачиваются к коридору. Идут мимо длинных галерей картин, сохраняя молчание, каждый думает о своем. Воздух ночью все такой же морозный, несмотря на последний месяц зимы. Изо рта у обоих валят густые клубы пара при любом выдохе. — Я хотел сказать, — начинает первым Гарри, предусмотрительно опуская полную банку с пивом на крыльцо, ведь он уверен, что сейчас его будут бить. — Надо было поговорить с тобой раньше. Надо было объяснить и извиниться, но я… — он отворачивается, ища в кронах деревьев на границе участка подходящие слова. — Я люблю Джинни. Я никогда не хотел бы сделать ей больно специально. Я не… — он качает головой, сокрушаясь собственному косноязычию. — Ты знаешь, Рон. Ты, Джинни, твои братья, родители — вы и были моей настоящей семьей, другой я не знал. Я не пойму, как сказать тебе, что… Все это время, что я провел здесь, я… Я понял, что я люблю Джинни, люблю очень сильно, но как младшую сестру. Как тебя, понимаешь? И я не хотел бы сообщать ей все это в письме, потому что, ну… Это неправильно. Неправильно вот так рвать с ней, когда она далеко от дома, далеко от всех нас. И я не хочу никого обманывать, я не хочу делать никому больно, но все равно заставляю быть несчастными всех вокруг, — всплескивает в бессилии руками он. — Я не хочу тебя терять. Наша дружба, нас троих, это все, что у меня осталось. И я просто хочу сказать… Я облажался. Рон молчит достаточно долго для того, чтобы Гарри судорожно начал вспоминать все сказанное за прошедшую пару минут. А после спрашивает: — Ты любишь ее? Паркинсон, — уточняет он. Гарри хмурится, но все же неуверенно кивает, а после получает удар в челюсть такой силы, что под закрытыми веками вспыхивают звезды. Он шипит и хватается за ушибленный подбородок, инстинктивно делает два размашистых шага назад, едва не падая на задницу. Гарри трясет головой, поправляет очки и машинально поднимает кулаки вверх — для защиты или ответного нападения, он еще не решил, — в драках все происходит стремительно. Но ясность зрения понемногу возвращается, и он видит Рона, стоящего на том же месте, он протягивает банку с пивом. — На, приложи, — говорит он. — Ну или выпей. Гарри двигает челюстью из стороны в сторону, языком проверяет наличие зубов. Только убедившись, что все на месте, с громким выдохом опускает плечи и принимает подношение. Рон садится на обледеневшие деревянные ступеньки, отхлебывает пива, молчаливо приглашая его присоединиться. Гарри следует его примеру. — Удар у тебя стал что надо, — хмыкает он. — Он всегда таким был, — парирует Рон. — Не-а, неправда. — Откуда тебе знать? Я ведь тебя никогда не бил. — И то верно, — улыбается Гарри в ответ. — Как ты держишься? — спрашивает он спустя несколько минут молчания. — После… — понимает, что не может произнести вслух слова о смерти Артура Уизли, да этого и не требуется. — После всего. Рон пожимает плечами. — Не знаю, — отвечает он, ковыряя носком ботинка мерзлую землю. — Хреново. После удара по твоей наглой роже стало легче, — переводит все в шутку он, но Гарри не улыбается в ответ. Тогда Рон снова становится серьезным. — Начинаются крепкие бои. Меня дергают на операции теперь все чаще. Мама не слишком этому рада, но сделать ничего не может. Она… Она начала сдавать. Рон замолкает на некоторое время, а Гарри не смеет нарушать тишину. Понимает, что друг хочет сказать что-то очень-очень важное, вот только никак не может решиться. — Джинни моя младшая сестренка. Какой бы занозой в заднице она ни была, — хмыкает он. — Я люблю ее. И я хочу знать, что мой лучший друг позаботится о моей сестре, если со мной вдруг что-то… — Рон, я… — Нет, — качает головой он. — Я не прошу тебя жениться на ней, не прошу заводить детей. Не знаю, что ты нашел в этой язве Паркинсон, что так слетел с катушек, но, наверное, как парень я могу тебя понять, — признается Рон. — Да, я тебя понимаю. Просто обещай мне, что присмотришь за ней. Не дай ее в обиду, если вдруг, — он сглатывает, и фраза повисает в воздухе, так и оставшись незаконченной. А после он просто протягивает ладонь. — Договорились? — Договорились, — Гарри сжимает его руку. Они сидят так, на обледеневших ступенях дома в Локерби, пока не занимается рассвет. Они разговаривают обо всем и ни о чем, и Гарри думает — нет, он уверен, — время возможно повернуть вспять.

***

Шел февраль двухтысячного. Второй по счету месяц года, сотый или тысячный по счету месяц войны. Оглядываясь назад, Гермиона сказала бы, что это был самый замечательный, самый счастливый месяц в ее жизни, хоть это и может прозвучать смешно. Драко сбрил свои прекрасные светлые волосы и, кажется, жутко этим гордился. В тот день он спустился в общую гостиную, сел рядом с Гермионой на диван и поцеловал ее в висок, закинув руку ей за спину. Вот так просто. На глазах у всех. И мир не рухнул. И Земля не перестала вращаться. Казалось, всем давным-давно было ясно, к чему оно идет. Или же всем было попросту плевать. Они спорили по пустякам и ужинали только вдвоем. Ели ужасную, на самом деле, еду из ближайшей китайской забегаловки, которая еще не разорилась из-за беспорядков, бушующих по всей стране или отсутствия клиентов. Что странно, ведь еда у них была и вправду омерзительной. Когда они ругались, Драко многозначительно молчал, никогда всерьез не заговаривая о том, что его волновало. Он был только мальчиком, считающим себя мужчиной. Оставшись однажды в его комнате, она постепенно стала оккупировать территорию, вещь за вещью прощупывая почву. Драко не возражал, а ей казалось настоящей привилегией наблюдать за тем, как он спит. Они не были взрослыми, но старательно имитировали взрослую жизнь, хоть за этой ширмой ей все яснее чудился надвигающийся шторм. Рон стал появляться в их убежище намного чаще после того, как они с Гарри помирились. Драко не имел ничего против общих посиделок, но непременно закатывал глаза, когда на Гермиониных губах появлялась блаженная улыбка при виде этих двоих. Они выпивали и играли в карты. Они шутили и делали вид, что имеют право пользоваться тем, что все еще молоды. Могут распоряжаться собственной жизнью как им заблагорассудиться, что, конечно же, не было правдой. В один из дней она выпивает слишком много за общим столом и становится крайне разговорчивой, что никогда не приносило ей ничего, кроме проблем. — Знаешь, — шепчет она, — я не верю, что ты здесь. — Я здесь, — подтверждает Драко. В комнате идут оживленные разговоры, а ей кажется, будто они одни и есть на всем белом свете. На губах Драко играет ленивая улыбка, глаза затуманены алкоголем. — Я знаю, но все равно не верю. За этими глупыми, невпопад брошенными фразами кроется нечто большее, что-то глубоко-глубоко личное: ее настоящее и неприятие себя, ее прошлые и будущие обиды, которых, она уверена, будет великое множество. Ведь Гермиона человек думающий, а это всегда приносит одни лишь беды. Она отчаянно жаждет любви и в то же время считает, что вовсе этого недостойна. Она истово верит и при этом во всем сомневается. Ее старые шрамы покрылись корками, затянулись новыми слоями кожи, оставив после себя лоснящиеся белесые полосы по всему телу. Они не болят, но бесконечно зудят, напоминая о том, что произошло в рождественскую ночь. Лиса еще не вернулась, и это беспокоит ее больше остального. Что, если она вообще не придет? Что, если она теперь бесполезна для Ордена? Что, если ее план окажется провальным и… — Грейнджер, — выдыхает Драко прямо над ее ухом. — Прекращай думать. Она оборачивается и спешно натягивает улыбку, доказывая всем вокруг и самой себе, что дела идут отлично. Она наврала Драко не впервые, но первый раз это чувство гложет ее так, что потеют ладони, а сама она сидит весь вечер будто на иголках. Гермиона уже знает — ему не понравится то, что она хочет сказать. Он начнет кричать или того хуже — перестанет с ней разговаривать вовсе. Идея эта кажется самоубийственной и ей самой, но только наполовину. Вторая ее часть уверена — это должно сработать. Сегодня утром ее вызвали на собрание командования. Впервые Гермиона получила официальное приглашение, чувствуя при этом какой-то торжественный трепет и в то же время тошноту. По границе Глостершира течет река Северн, которая впадает в Бристольский залив, который, в свою очередь, впадает в Атлантический океан. У Ордена появилась информация о некой контрабанде, что ПСы еженедельно свозят к докам на пристани. По железной дороге и на огромных фурах — сотни контейнеров, заполненных неизвестно чем. Идеально. Лучше места не придумаешь. Если они вскроют трафик, если им удастся найти что-то поистине ужасное, что сможет скомпрометировать режим Нотта перед другими странами — это станет огромным прорывом в войне. Шагом, который они должны были, но так и не смогли сделать за прошедшие полгода. Шли долгие переговоры и обсуждения. Около семи часов кряду Грюм, Люпин и Кингсли выстраивали схемы, обсуждали логистику, вычисляли лучший момент для нападения. Ей же хватило пары минут, чтобы взвесить все за и против. Гермиона решила, что тоже пойдет. Она привела десятки аргументов, ведь в самом начале у нее тоже были проблемы с обращением. Но стоило почуять реальную угрозу — лиса тут как тут. Она появилась незамедлительно. А Гермиона больше не может ждать и отсиживаться. Это ее шанс вернуться в строй и шанс переломить ход войны. Драко кладет раскрытую ладонь ей на бедро, а у нее все внутри переворачивается. Он в этой операции участвовать не будет, оно к лучшему. — Хочешь подняться? — спрашивает Драко, и она механически кивает в ответ. — Вы уже? — кричит Рон, когда она поднимается с дивана. Он весело салютует бутылкой пива им вслед и добавляет: — Мы тоже не будем засиживаться, рано вставать. До завтра. Она спешно поднимается по лестнице, чувствуя за своей спиной гнетущее молчание. Дверь за ними закрывается. Драко стягивает толстовку через голову, едва взглянув на нее. — Куда-то собралась? — спрашивает он почти безразлично. Гермиона почему-то чувствует себя маленькой воровкой, застигнутой на месте преступления. — Да, — пожимает плечами она. — Завтра операция. Я собиралась сказать, просто подходящего момента не было. — Чушь, — насмешливо выплевывает он. — Ты не собиралась ничего говорить, Грейнджер. Ты не умеешь врать. Она не отрицает. Она вообще старается больше помалкивать, потому как не хочется портить вечер, который, похоже, и так уже безнадежно потерян. — А если бы Уизли не проговорился? — требует он. — Что тогда? Ты бы просто ушла еще до того, как я проснусь? Это и был твой план? — Я не хочу ругаться, — говорит Гермиона, потому что чувствует вину. — Чья это была идея? — спрашивает он, склонив голову. — Грюма? Кингсли? Похоже, стоит напомнить им, что… — он начинает копаться в карманах толстовки, которую успел бросить на ближайший стул. Гермиона понимает, что он ищет монету. — Прекрати, Драко, — просит она. При звуке своего имени он не останавливается, но замирает на доли секунды. — Это моя идея, только моя. Ты не можешь шантажировать Орден деньгами каждый раз, когда мы будем в чем-то друг с другом не согласны. Это нечестно! За то время, что она провела в его комнате, они успели обсудить многое. Его отца. Его контракт. Условия этой самой сделки и то, что Гермиона была ее частью лишь поначалу. Он бросает толстовку на пол и резко разворачивается. Ходит по комнате из стороны в сторону, запустив руку в короткие волосы. — Зачем? — спрашивает он. — Зачем ты в это лезешь, Грейнджер? Почему ты не можешь просто… — он закрывает ладонью лицо, так и не закончив фразу, потому как прекрасно знает — она не может, что бы он ни хотел сказать в конце. — Со мной будут Рон и Гарри, — защищаясь, говорит она. — Все будет в… — Не надо, — повышает голос он, обрывая ее на полуслове. — Не надо обещать того, что от тебя не зависит, Грейнджер. Гермиона садится на край кровати, изучает свои колени. — Я не могу сидеть в этой комнате вечно. Ты знал, что я единственная выжившая лиса. Знал, что рано или поздно мне придется уйти. Он молчит достаточно долго, чтобы она подумала, будто на этом разговор окончен, как вдруг он предлагает: — Давай уедем. — Что? — переспрашивает Гермиона, словно смысл этой простой фразы ей непонятен. — Давай уедем отсюда и плевать на Грюма, на Кингсли, на Нотта и на всю эту гребаную страну, — чем больше он говорит, тем больше надежды появляется в его голосе, и это ранит ее лишь больнее. — Драко… — У меня остались деньги. Я… Куда ты хотела бы поехать? Америка? Австралия? Может, острова? — Драко… — снова повторяет она, но он не слушает. — Да, острова подойдут отлично. Только подумай: мы просто исчезнем, всем будет плевать. Нас никто не станет искать, потому что… — Завтра в четыре утра, — преподносит она этот факт. Драко замолкает. Смотрит на нее невыносимо долго. Он сжимает кулаки — вот как ощущается бессилие. — Простыни пахнут тобой, — хрипло произносит он. — Мои подушки и мои одеяла пахнут тобой. Вся гребаная комната. Гермиона всхлипывает, опуская лицо в ладони. Они не спят всю ночь, до четырех ноль одной. Он водит пальцами по ее щекам, носу и волосам, будто на ощупь пытается запомнить черты. Он ничего больше не говорит, пока в дверь не начинают стучать, поторапливая ее. — Здесь же, вечером? — спрашивает она на прощание, но он ничего не отвечает.

***

Утро перед боем всегда самое красивое. Когда видишь очарование в каждом облаке, особенно остро чувствуешь дуновение свежего ветра. Гермиона нервно хихикает и захлопывает рот, смотрит на мальчиков, пожимая плечами: — Это странно, верно? Неподалеку несколько бойцов орудуют палочками, создавая защитные заклинания вокруг импровизированного лагеря, устанавливают простенькую походную палатку. На дворе последний день февраля, а перед ними широко раскинулся Королевский лес Дин. — Мне кажется, я заблудился возле во-он того сучка, — прищуривается Рон, пальцами чешет подбородок. — А вокруг того бродил минут десять. — Ты сочиняешь, — смеется Гарри. — Нет, я клянусь! Пока друзья спорят, Гермиона обнимает себя руками. Ее охватывает странное, неизвестно откуда взявшееся чувство непостижимой тоски. По чему-то родному, но очень далекому. По чему-то, что осталось давно в прошлом. В этом лесу они с Гарри скрывались от егерей. В этом лесу их нашел Рон. В этом самом лесу они уничтожили один из крестражей, еще не догадываясь, как долго будет длиться война. Сколько она у них отнимет. Но вот они снова здесь, втроем. Жаль только, что в одну реку дважды не войти. — Вы веселиться сюда пришли? — парень лет тридцати мрачного вида обрывает их смешки. Окидывает Гермиону угрюмым взглядом. — Тогда проваливайте. Без вас забот полно. — Остынь, Генри, — резковато отвечает Рон, и она не может не заметить, как в секунду меняется тембр его голоса. Рона в Ордене уважают, она отметила это давно. Даже бойцы постарше, командиры отрядов всегда первыми тянут руку для приветствия, стоит ему появиться в комнате или на задании. Рон не раз доказывал свою компетентность в бою. Здесь он на своем месте, он среди равных. О Гарри она подобного сказать не может. Когда-то была надежда. Был шанс, и все вокруг судачили о том, что у Аластора Грюма есть план. Гарри Поттер — вот знамя нашей победы. Мальчик, который способен на все. Умный. Хитрый. Удачливый. Избранный. Но они убили Волдеморта, а война и не думала заканчиваться, война лишь набирала обороты. Вот что бывает, когда собственноручно сооружаешь для кого-то алтарь. Когда на этого кого-то ты возлагаешь надежды, а после они не оправдываются. Человек становится ненужным и даже нежелательным очень быстро. О себе Гермиона думать не хочет. Лисы стремительно заработали сомнительную репутацию в рядах орденовцев. Им не доверяли, их откровенно боялись, над ними насмехались, пока оборотни этого не слышали, разумеется. Но ей плевать. Она никогда не была всеобщей любимицей, так зачем начинать? Строительство палатки закончено, командиры раздают указания. — Здесь, в лесу, территория нейтральная, — говорит Генри, — можно пользоваться магией свободно. Считайте это последним рубежом. У ПСов в районе пристани расставлены патрульные через каждый квартал, повсюду глаза. Стоит вам использовать палочку поблизости — так и знайте, они тут же пронюхают. Поднимут свои задницы или нет, чтобы проверить, дело десятое, но не стоит рисковать, пока вы не вступили в бой. Так что ваши портключи отнесут вас не в убежище — за пару миль от поля боя. Мы не можем раскрыть ни одно из них. Окажетесь там — посылайте свои координаты, и за вами придет помощь. Гарри и Рон рядом с ней возбуждены до предела, как и остальные бойцы. Магия течет в их крови. Волшебство — это вторая натура. Отказаться от него в самый ответственный момент сродни тому, чтобы отрезать себе правую руку, но обстоятельства меняются, и к ним нужно как-то приспосабливаться. — Вот здесь, — указывает на карту он, — по этой ветке они поедут. Отряд Уизли организует засаду. Нам нужно перехватить их до того, как состав зайдет в доки. Если мы потеряем время, не там установим ловушки или облажаемся — всему конец. Они больше носа не сунут сюда, а мы окажемся в полной жопе. Это ясно? — Бойцы синхронно кивают в ответ. — Это очень важная операция. У вас нет ни одного гребаного шанса на ошибку. Гермиона чешет запястье с татуировкой, которое бесконечно зудит со вчерашнего вечера — она не представляет, плохо это или хорошо. — Отряд Конелли уже там, минирует пути. Будьте готовы к суматохе в первые минуты после взрыва. Именно в этот момент вам нужно будет проникнуть в уцелевшие вагоны. Выяснить любым путем, что перевозят ПСы. Охрану снимаем без лишних вопросов, пленных не брать. Отряды сосредотачиваются по позициям. Вот-вот начнется операция — одна из самых важных за последние месяцы.

***

За плотным строем деревьев едва видно железную дорогу, но и этого достаточно, чтобы услышать приближение огромного состава. — Что-то чувствуешь? — спрашивает Гарри, имея в виду ее лису. — Может… Гермиона отрицательно качает головой. — Все в порядке, — отвечает она. — Я знаю, как только начнется бой, она придет. Гермиона говорит это уверенно, даже слишком. Чтобы убедить всех остальных и себя в первую очередь. Ее охватывают те же чувства, прямо как перед первой операцией, те же трепет и тревожность. Она принюхивается, чтобы уловить эмоции друзей, которые до этого были для нее очевидны. Сейчас же она больше фантазирует или додумывает. — Это не имеет значения, — говорит Рон. — Ты хороший боец, Гермиона. Ты достаточно участвовала в операциях, у тебя все получится. Ожидание — всегда самая напряженная часть. Они сидят на мерзлой земле, кругом снег. Магией пользоваться запрещено, так что она по старинке пытается отогреть заледеневшие пальцы собственным дыханием — выходит паршиво. Когда начинается бой, думать времени не остается. Ты действуешь, повинуясь инстинктам. Делаешь все, чтобы выжить, а после ищешь и ловко находишь оправдание собственным поступкам. Но сейчас, на самой кромке леса, стоит звенящая тишина, прерываемая лишь редким криком птиц и шорохом снега, упавшего с ветки. — Что, если… — говорит Гарри совсем тихо, будто сомневается в собственных словах. — Что, если они перевозят не груз? Гермиона плотно сжимает губы. Она уже думала об этом, но не решалась сказать вслух. — Что же еще им перевозить? — почти безразлично отвечает Рон. — Людей, — отвечает Гарри. — Маглов. Плечо Рона рядом с ней ощутимо напрягается, но он делает вид, будто все в порядке. Будто так и должно быть. — Они перевозят груз, — твердо говорит он. — И мы должны выяснить, что там, внутри вагонов. Все трое понимают — вариант Гарри вполне возможен, учитывая все, что они успели узнать о Центрах. Учитывая, что рассказал Яксли в последние минуты своей жалкой жизни. Но внезапно Гермиона понимает, что не чувствует по этому поводу ничего. Ни раскаяния. Ни сожаления. Ни боли. — У нас есть задание, — холодно говорит она. — Мы должны его выполнить. — Тш-ш, — шипит Рон, прикладывая палец к губам. — Слышите? Земля под ногами начинает мелко подрагивать, гул надвигающегося состава становится все отчетливее. — У тебя портключ, — говорит Рон, обращаясь к Гермионе. — Мы идем втроем, но если что-то случится — ты уходишь одна. — Неужели ты думаешь, что… — Ты поняла меня? — повышает голос Рон, хватая ее за затылок. — Я командир отряда, это не обсуждается. Гул колес все ближе, внутри у нее все дрожит. — Не надо так со мной, — сквозь зубы говорит она. Рон смеряет ее долгим взглядом. Без слов пытается донести все, что только есть у него на душе, но момент этот слишком короток, слишком хрупок и нестабилен. В следующую секунду раздается оглушительный взрыв, от которого у всех троих закладывает уши. — Пойдем, вперед! — первым в себя приходит Рон — самый опытный из них троих. Вибрация от взрыва сотрясает деревья, птицы кричат. Может, это кричат люди — разобрать не получается, так сильно треск сухой ветки походит на стон. Дым густым черным облаком поднимается высоко в небо, у нее в ушах шумит. Посреди дороги стоит состав — первые два вагона искривлены и разворочены и больше напоминают оплавившиеся консервные банки, и из-за дыма совсем ничего не видно. Ноги проваливаются глубоко в снег. Она видит бойцов Ордена, что сбредаются к месту взрыва с разных сторон дороги и в своих плащах на фоне снега выглядят словно маленькие черные муравьи. ПСов не видно, а вагоны, что уцелели, стоят неподвижно и безмолвно, без окон, без дверей. — Что будем делать? — спрашивает она. — Открывайте, — слышит она Генри за своей спиной, и наружу вырываются десятки голосов. — Снимай! — кричит Генри парню, которого она уже видела на станции N. — Фотографируй все, что увидишь! Людской поток подпирает не до конца открытые двери вагона. Гермиона видит десятки женщин и детей, которые рвутся прочь с обезумевшими глазами. Они щурятся от яркого солнца, спотыкаются, но никогда не останавливаются. Эта лавина накрывает их, рискует сбить с ног. Люди кричат, они в панике. — Что случилось? — в истерике кричит одна из женщин. — Где Кайл? Он был там. Он был… Она указывает пальцем на вагон, что теперь походит на консервную банку, а из-за дыма не разобрать даже силуэтов. Ее глаза делаются большими и стеклянными, а выражение лица диким. — Что дальше? — спрашивает Гарри, но Рон стоит совершенно неподвижный. Здесь нет ПСов, не идет бой. Здесь лишь сотни обезумевших от страха людей, которых они только что выпустили из надежно запертых вагонов. — Я не знаю, — честно говорит Рон. — Я не… Парень лет четырнадцати сбивает его с ног, от неожиданности Рон хватает его за грудки. — Где моя сестра?! — требует паренек. — Что ты… Что ты сделал с ней? Его оттаскивает Гарри, пока Гермиона среди хаоса и всеобщего крика пытается понять, что же им делать. Женщина сидит возле второго по счету вагона и воет. Ее крик не похож на человеческий, и, без сомнения, она винит в случившемся только их. Она слышит одно заклинание, второе, третье. Десятки заклинаний срываются с палочек авроров в попытке остановить людской поток. — Отставить! — ревет Генри. — Мы не должны… Но уже слишком поздно. Тут и там всполохами черного дыма возникают силуэты ПСов. — Приготовиться! — кричит Генри громче прежнего. — В атаку! Ее изначальное замешательство мешает превращению — так думает Гермиона, пока сжимает в руке палочку. — Не отступать! — истошно орет Генри, пока Пожирателей становится все больше и больше. Она отбивает заклинания одно за другим. По правую руку сражается Гарри, по левую — Рон. — Вперед, вперед! Летают заклинания, а маглы в ужасе разбегаются, не понимая, то ли это новый вид оружия, то ли они окончательно сошли с ума, находясь невесть сколько в этих самых вагонах. — Не заступать за колею, не… — из последних сил выкрикивает Генри, но, кажется, его никто не слышит, а скорее всего, просто не понимает смысла сказанных им слов. На протоптанной дорожке безопасно — дальше повсюду мины. Она видит Гарри по правую руку от себя, что сражается самоотверженно и неистово. Она видит Рона, что пытается отбить проклятие, обойдя состав. — Рон, — кричит она, но уже слишком поздно. Рон обходит вагон, под ногами его рыхлый снег, а под ним недавно смастеренная мина. Она настигает его в последний момент — доли секунды до взрыва. Она обнимает его всем своим телом и выхватывает портключ. Она не видит Гарри, но понимает — это единственный выход.

***

Ее руки все в крови, а пальцы дрожат. — Сейчас, сейчас, — приговаривает она, до конца не понимая, что нужно делать. Такую рану не залечить зельями, ее не сшить и не исправить простым заклинанием. У Рона разорван живот, а внутренности вывалились наружу, и он растерянно подбирает их, будто пытается сложить связку колбасы в порвавшийся пакет. — Нет, — отдергивает она его руки, вспоминая уроки первой помощи. — Так нельзя, я тебе… Я помогу. Она поднимается на ноги, оглядывается. Вокруг лишь пустошь. А где-то там вдали валит густой дым на фоне пейзажей реки Северн. Она сжимает монету. — Сюда пришлют подмогу, — говорит она. — Портключ. Сейчас… Здесь будет помощь. Рон хватает ртом воздух, его лицо бледнеет с каждой минутой. При ней нет зелий. Нет магловских медикаментов. Нет хоть каких-то знаний, чтобы залечить эту рану. — Мы выберемся. Мы обязательно… Она отправляет координаты точки, одно за другим посылает сообщения. Пожалуйста. Приди. Пожалуйста. Лиса смогла бы переломить ход событий. Смогла бы залечит его рану, хотя бы… — Гермиона, — зовет Рон, и она перестает узнавать его голос. Она видела кровь множество раз, но этот особенный. Люди умирают страшно. Люди умирают в мучениях. — Я все исправлю, — приговаривает она, прикладывая снег к его губам, потому как он очень хочет пить. — Я все… Монета накаляется в ее руке. Аппарировать нельзя. Сшить нельзя. Оставить так нельзя. Проходит около двадцати минут, прежде чем она понимает, что никто не придет. Вдали видны огни домов. Маленький свет небольшого городка. Она трансфигурирует свои шнурки в длинную веревку, не заботясь о прежних приказах, соединяет куртки и дорожный плащ в нечто, похожее на носилки. Рон делается совсем тихим. — Все будет хорошо, Рон. Я обещаю тебе. Я обещаю, что… Только сейчас она видит, что он ее уже не слышит и не реагирует на ее слова. Гермиона отрывает от своей толстовки куски ткани, смачивает их в снегу и перекладывает рану. То и дело прижимает к его губам комки льда, потому что пить нельзя. — Помнишь ту шахматную партию? — говорит она. — Ты был великолепен. Ты просто… Она укладывает его на носилки, за шиворот тащит по снегу, а за ним остается кроваво-красный след. Она тяжело дышит. Вес Рона превосходит ее почти вдвое, но это не чувствуется из-за адреналина. Огоньки совсем близко, но ей до них идти и идти. — Бал… Надо было позвать тебя на… Его речь обрывается на полуслове спустя час. Она видит эти огни — до них рукой подать. Кто-то думает, что последние слова очень важны, но они никогда не бывают красивыми. Рон умирал тяжело. Это случилось не сразу. Начался снег. Он падал с неба огромными пушистыми хлопьями. Падал, но не таял, оставаясь все таким же ослепительно белым на лице ее друга — ее лучшего друга — Рона Уизли. Она провела там семь часов, ожидая подкрепление, но оно так и не пришло. — Я бы пошла с тобой, — говорит Гермиона, обращаясь к темнеющему небу. — Я бы обязательно с тобой пошла.

***

В этом коттедже она впервые. Молли обжила его, свила гнездо, превратила безликие серые стены в подобие домашнего уюта. Кухня очень похожа на ту, что была в Норе — неуклюжая, разномастная, но милая и своя. За ее спиной стоят Люпин и Грюм. Гермиона не смеет издать ни звука, даже пошевелиться боится — вдруг ее заметят. На этом настоял Аластор — чтобы она пришла сегодня сюда. Это его месть, или урок, или и то и другое, Грейнджер не знает. Одно ей ясно точно — прошлой ночью умер ее друг, не прошло и пары месяцев со смерти Артура, а она должна сообщить об этом его матери. Снег начал таять только недавно, а Молли уже суетится во дворе. Они видят ее неловкую фигуру через маленькое окошко, что выходит на задний двор. Женщина качает головой, причитая под нос, то и дело всплескивает руками, будто близнецы разворошили особенно милую ее сердцу грядку очередной своей вредилкой, вытирает ладони о фартук. Движения эти настолько привычные, что Гермиона громко сглатывает, делает маленький шажок назад, но в лопатки жестко упирается деревянная трость. — Пора, — говорит Люпин. От этих слов ей делается дурно, но времени на размышления не предоставлено — Молли заходит внутрь, заносит большую корзину с поздними яблоками и замечает их лишь спустя минуту. — Ох! — подпрыгивает она на месте, прижимая раскрытую ладонь к груди. — Как вы меня напугали! Гермиона, — широко разводит руки она. — Гермиона, девочка моя, как давно я тебя не видела! Грейнджер не двигается с места — не может сделать над собой усилие. Лица у всех троих каменные. Напускная радость и живость мигом исчезают из взгляда женщины. В одно мгновение она будто надламывается, на глазах становясь ниже ростом, худее в лице. Покрытые не по возрасту глубокими морщинами пальцы крепче сжимают фартук. — Что это я? — начинает бормотать она, будто в бреду. — Что же я… Чай. Не предложила чай. И пирог только-только… Гермиона прочищает горло. Слезы наполняют глаза, полностью застилают обзор. — Миссис Уизли… — пробует она. — Сейчас-сейчас, — приговаривает Молли. Ее нижняя губа трясется, движения резкие и беспорядочные, будто прямо тут, у них на глазах, она только что лишилась рассудка. — Нечего стоять в дверях. Нехорошо. Нет. Вот накрою на стол… Пирог… Пироги с яблоками… Тяжелая рука впивается в ее предплечье. Она слышит шепот Аластора Грюма прямо над ухом: — Ты хотела командовать? Так вот, это и есть наша работа. Вперед. — Надо было предупредить, — приговаривает Молли. — На что камин, на что… Да, знаю вас. Все в делах. Это ничего. Пирог с яблоками… Рон любит. Рон скоро вернется… Она тараторит, лишь бы они не смогли вставить и слова. Поскрипывает старенький деревянный стол. Молли переставляет тарелки с места на место в хаотичном порядке. В ее движениях нет никакой закономерности, пальцы начинают крупно дрожать. Гермиона открывает рот, но не может набраться смелости. Она малодушно продолжает агонию матери, которая все еще надеется, только потому, что самой ей не достает мужества, ей не хватает смелости. — Молли, остановись, — слышит она голос Люпина за своей спиной. — У нас плохие новости. Дело касается… — Нет! — так громко и внезапно вскрикивает Молли, что Гермиона подскакивает от неожиданности. Стопка фарфоровых тарелок выпадает из ее рук, вдребезги разбивается о пол. — Не смей! Нет! Замолчи! Нет, нет, нет! Молли кричит, словно безумная, голос ее звонко отскакивает от натертых до блеска поверхностей кухни. — Что ты еще хочешь мне сказать, Ремус? Что? Зачем вы пришли сюда? Я не хочу ничего слушать… Я не хочу… — Сегодня ночью при выполнении особо важного задания, — начинает Грюм, выходя вперед, заслоняя собой Гермиону. — Нет! Замолчи! Замолчи сейчас же! Что ты… — Погиб Рональд Билиус Уизли. Молли падает на пол, будто подкошенная. Гермиона немеет от шока, боли, что волной сбивает ее с ног и невообразимого горя, саваном накрывшего этот дом в считаные секунды. Люпин подбегает к Молли, тянет ее за руки, пытаясь поднять. Она не прекращает кричать. — Он сражался храбро и так же храбро принял смерть, — монотонно вещает Грюм. Его голос тверд, каждое слово заучено. Эту речь он произносит не в первый раз. Перед женами, перед матерями, перед сестрами и дочерьми. — Рональд Уизли будет представлен к награде — Орден Мерлина второй степени, как только… — Да замолчи же ты! — надрывно кричит Молли. — Подавитесь! Подавитесь своими орденами! — она вырывается из хватки Ремуса, даже не пытается подняться, лишь встает на четвереньки. И ее речь теперь больше похожа на хрипы раненого животного. — Будьте вы прокляты! Вы и ваша война! Будьте прокляты, я проклинаю вас! В ее ладони впиваются осколки фарфоровых тарелок, но она будто не замечает, только продолжает руками водить по полу, повсюду размазывая кровь. — Это неправда. Это неправда! Это не… — ее губы синеют, а дыхание сбивается. Гермиона шагает вперед, но Грюм останавливает ее, преградив дорогу тростью. — Гермиона, девочка моя, — тянет руку Молли. — Я же знаю… Я все знаю. Ты боец теперь. Такая храбрая. Ты не могла ведь… Вы же… Вы вместе были. Рон, он ведь… Гермиона зажимает рот рукой, чтобы не закричать в голос. Молли заикается от слез, часто моргает, тянется к ней, но пальцы, смыкаясь, ловят лишь пустоту. Грюм кивает, и Ремус достает из полов мантии пузырек с зельем. Расцепляет Молли челюсти, крепко впившись в щеки, и выливает весь флакон. — Давай, дорогая, — приговаривает он. — Выпей, тебе это нужно. Выпей. Молли давится, часть Успокаивающей настойки проливается на пол, но она все же глотает. — Я проснусь, — говорит Молли, язык уже с трудом шевелится. — Я проснусь, и все будет как раньше. Правда? — поднимает она на Люпина полные надежды глаза, хватаясь за лацкан его мантии. Тот лишь молчит, крепко сцепив зубы. Он тоже плачет. — Правда, Ремус? — просит она. — Я так… Я ведь не сказала еще… Я не успела… Как я им горжусь… Как… Рука Молли расцепляется, безвольно повисает вдоль туловища. Люпин подхватывает ее и несет к дивану. Безо всякой магии вытаскивает осколки и перебинтовывает израненные ладони. Грюм ничего не говорит ей, только бросает полный пренебрежения взгляд и выходит прочь из дома.

***

The Funeral - Band of Horses

Молли настояла на этом. Похороны в Ордене никогда не происходили с такой помпой. Это исключение, которое позволили матери, потерявшей слишком много. Могила Рона Уизли громоздится на пепелище Норы в окрестностях деревни Оттери-Сент-Кэчпоул. Среди всего, что было когда-то ему дорого. — Ты сделала все, что могла, — говорит Гарри, но в его голосе она не слышит прежней решимости. Неотесанный гроб стоит посреди равнины. Идет мокрый снег. — Ты ведь знаешь? — спрашивает Гарри, хоть голос его дрожит. — Ты… Ты не виновата. Начинается дождь. Командиры отрядов и обычные бойцы подходят ближе, отдают дань человеку, что сражался с ними бок о бок все это время. Они кидают горсти земли, но Гермиона стоит будто в трансе. Гроб закрыт, ведь тело Рона слишком изувечено, а она не может взять в толк, почему они все с этим соглашаются. — Я знаю, это было трудно, — говорит Гарри, но сам он едва не плачет. Играет небольшой оркестр — редкое явление для тепершнего времени. Она видит Билла, что застыл на том конце ямы. Она видит Джорджа, что за все эти минуты так и не посмотрел ей в глаза. Гарри сильно сжимает ее руку, пока над пепелищем нависает тишина. Молли подходит к могиле тихо. Сперва она молчит, будто присматривается. Она проводит рукой по сучковатому, наспех сколоченному гробу. Один раз, другой. Будто проверяет прочность древесины. Будто не может поверить. — Нет, — качает головой она. — Рон высокий. Это не то… Он бы не поместился… Он бы… Она начинает рыдать, кидается на землю, врезается в нее ногтями, вырывая с корнем первые взошедшие подснежники. Кто-то пытается помочь. Кто-то стыдливо отводит взгляд. Молли кричит. Истошно, что есть сил. — Посмотрите на меня! Посмотрите!.. Посмотрите, что вы наделали?! Гермиона застывает. Не может двинуться с места. Все чувства и эмоции разом будто покрываются коркой льда. — Что?! — требует Молли, встречаясь с ней взглядом, полным ярости, ненависти и отчаяния. — Что тебе нужно здесь?! Мой сын… Он любил тебя. Он… А ты не спасла его! — задыхается она. — Не спасла. Не спасла. Не спасла. Она валится набок, Билл и Джордж пытаются поднять мать, оттащить от гроба. — Пошла вон, мерзавка! Пошла вон отсюда! Гермионины губы — потрескавшиеся, искусанные — дрожат. Она разворачивается и бежит в сторону леса. Ветки хлещут по лицу, кроссовки увязают в грязи. Она широко раскрывает рот и дышит, дышит что есть сил, чтобы не остановиться. Крик Молли делается далеким, похожим на крик раненой птицы. А она не останавливается, пока опушка леса недалеко от деревушки Оттери-Сент-Кэчпоул не остается далеко позади.