Последний рубеж

19 сентября 2019 года, Дартмурский лес, день шесть тысяч девятьсот сороковой Шум ветра. Шелест водопада. Шорох первых облетающих лепестков сакуры. Я сижу на краю обрыва, на своем обычном месте, закрыв глаза. Я пытаюсь прислушиваться к этим звукам, но не чувствую, как они проникают глубоко в меня. Сегодня я вообще мало что чувствую, кроме нервной дрожи. Я слышу только свое частое дыхание, которое никак не желает успокаиваться. — Пора. Я резко открываю глаза. Голос Наны звучит мелодично и, как всегда, неожиданно. За годы, проведенные в колонии, я так и не привыкла к тому, насколько тихими могут быть ее шаги. Поднимаюсь, с раздражением запахиваю подол кимоно и иду вслед за ней. Это наш ежедневный ритуал подношения духам. Ничего особенного — просто долгая четырехчасовая молитва в зале, в котором я проходила когда-то инициацию. На моем счету уже шесть тысяч девятьсот сороковая. Но в этот раз все иначе. Мои ладони делаются влажными от волнения и нервного возбуждения, а смирением, с которым стоит заходить в божий храм, и близко не пахнет. Нана была бы в ужасе, прочти она мои мысли. Хотя она наверняка знает. Она всегда знает. Стройные ряды девушек в расшитых кимоно горной рекой стекаются с возвышенностей залитой солнцем колонии. Они не прочь повеселиться, но теперь на их лицах лишь спокойное смирение. Мы все здесь, чтобы служить, о чем не устает напоминать Нана. До заката лишь несколько часов, но время течет так медленно, словно стрелки замерли на одном месте, вознамерились свести меня с ума, лишь бы этот чертов день длился дольше, чем все прошедшие девятнадцать лет. Массивные двери зала открываются. В латунных чашах зажигаются огни, когда лисы берут их в руки. Мой горит совсем слабо, и я чувствую на себе косой взгляд Хоши, но делаю вид, будто ничего не замечаю. Здесь пахнет благовониями и могильной сыростью, и запах этот с первого дня не вызывает во мне ничего, кроме горечи. Как напоминание обо всем, что было сделано. Чего уже не вернуть. Нана начинает. Ее звонкий, обволакивающий голос эхом разносится под сводами древнего зала. Я размыкаю губы, машинально повторяю заученные давным-давно слова. Духам не нравится, что сегодня я не молюсь истово. Духам не нравится, что сегодня я не отдаю им всю себя. Духи могут идти куда подальше. От этих мыслей мой огонь едва не тухнет. Я получаю грозный, с предупреждением, взгляд от Наны и ухмыляющийся, понимающий от нескольких лис. Хоши играет бровями. Нана громче прежнего произносит слова молитвы. Я делаю вид, что я все еще здесь, но это вовсе не так. Моя комната последняя по коридору и самая тесная. Мне ее выделили сразу же, как только я перешагнула порог колонии девятнадцатого сентября двухтысячного года. Без права на обжалование. Без права переселения в ближайшие двести лет. И здесь есть своя иерархия. Но мне было плевать. Пусть комната и маленькая, и душная, но папирусные стены в ней были молочно-чистыми, без иероглифов или замысловатых журавлей в ветвях сакуры, которая, честно говоря, и так уже успела мне осточертеть. Они ослепляли своей белизной, пока я не начала на них свой новый обратный отсчет. Каждый вечер красной тушью я делала отметины на стенах в ожидании исхода назначенного срока. В день, когда я поставила самую первую, окружающее пространство тесной комнатушки показалось мне таким необъятным, таким угрожающим, а моя единственная отметина такой крошечной, что я растерялась вначале, а после села прямо на пол, обняла свои колени и заплакала. На мне все еще была одежда, в которой я ушла из нашей ливерпульской квартиры: белые кроссовки, синие джинсы, черная толстовка. А в кармане права на имя незнакомой мне девушки Эмили Уотс. Все они были в крови и каменной крошке от недавнего взрыва. Они так сильно пропитались этим смрадом, что его запах, который с недавних пор неуловимо чувствовался на моих вещах, стал незаметен вовсе. Помню, мне показалось тогда, что меня наглым образом ограбили. Отобрали то единственное, что, как я надеялась, помогло бы мне пережить этот день, неделю или следующие десятилетия. А потом пришла Хоши и потребовала мои вещи. Она хотела отнять и их. Я помню, как плакала, словно сумасшедшая, и раздирала горло, умоляя не забирать их у меня. Глупо? Возможно. Но мне ведь в тот день исполнилось только двадцать один. Я была напугана и подавлена. И я хотела, чтобы хоть кто-то сказал мне, что я все сделала правильно, ведь сама я в этом была вовсе не уверена. Смерти сотен людей вряд ли вообще могут добавить кому-то уверенности. С меня сорвали одежду и вымыли мое тело, будто теперь оно мне не принадлежало. И мне пришлось напомнить себе, что дела теперь обстоят именно так. Нана накинула на мои плечи чудное кимоно — почти точную копию ее собственного — и впервые провела меня в этот самый зал. Шел день второй, день третий, день седьмой. Помню, с каким ужасом я взирала на крошечные отметины красной туши под самым потолком, которые в скором времени должны были заполнить собой все стены моей комнаты. Я не думала, что будет так сложно. Я не понимала, насколько долго это в действительности — девятнадцать лет. Моя монета лежала под матом, на котором я спала, около двух недель, пока не пришла Хоши и не швырнула ее далеко в воды магического водопада, откуда ничему не суждено уже было вернуться. Помню ее безумный взгляд, когда я вцепилась ей в горло голыми руками. Соплячка против опытного оборотня. Смех да и только. Но я была в настоящей ярости, и у нее остались вполне себе приличные синяки, о чем она не устает напоминать мне в любую свободную минуту. Сейчас-то я понимаю — это было правильно. Монета была ниточкой, что незримо тянулась к нему сквозь мили и часы. Она искушала меня и звала порой, будто живая. Это ведь просто, как бы говорила она. Нужно лишь зажать холодный металл в ладони, дать ему знак, что ты все еще жива. Да, искушений было предостаточно. Каждую ночь я забивалась в угол своей комнаты и считала, считала, считала. Десять отметок, тридцать пять, сто восемьдесят одна. Но этого было недостаточно. Этого всегда было недостаточно. Зажимая рот ладонями, я выла от боли и тоски, но после замолкала, вспоминая, что нужно сосчитать лишь до шести тысяч девятисот сорока. Всего девятнадцать лет для лисы. Целых девятнадцать лет для человека. Узнает ли он меня? Вспомнит ли? Захочет ли говорить после всей той боли, что я причинила ему, хоть и ненамеренно? Все эти вопросы разрывали меня на части. Но сделанного не вернешь. Я согласилась на это в колонии лис в Дартмуртском лесу много лет назад. Проект Нотта грозил пошатнуть и без того хрупкие границы магического и магловского миров. И дело даже не в несчастных, замученных в Центрах маглах, вовсе не в них. Дело было в изменениях, которые неотвратимо должны были произойти в мироустройстве, раскрой он Статут, даже частично. Маглы ни за что бы не смирились с этим — с появлением на их планете людей, обладающих магией. Новая война, на фоне которой все прочие показались бы человечеству легкой прогулкой, ужасные катастрофы и катаклизмы. Геноцид и в конечном итоге смерть. Не для одной из сторон — для всего живого. Все это лисы видели в своих латунных чашах, воздевая руки к небу и произнося молитвы своим богам. Баланс и равновесие, так они говорили. Мне пришлось делать чудовищный выбор. Второй визит в колонию вдохнул в меня жизнь, новые силы. Помню, будто в тумане, как вошла в Дом Правительства, скрываясь под маской кицунэ. Я нервничала невозможно и думала, что все мои старания пойдут прахом, ведь до этого я создавала иллюзии лишь несколько раз, и это всегда выходило ненамеренно. Но охранники купились. Все они купились. На первом этаже в ужасе сновали мелкие служащие, готовясь к одной из самых важных в новом тысячелетии встреч. С ними было проще всего. Пришлось убить немало, чтобы добраться до большого зала собраний. Я методично прокладывала себе дорогу, ступая по трупам. Сначала я добралась до Кингсли. Помню неподдельный ужас в его блестящих глазах в последние мгновения. Я могла бы позлорадствовать тогда. Могла бы произнести речь, полную героизма, преданности и уничижения. Но на тот момент мне было уже плевать. И я убила его вот так просто. Не испытывая никаких лишних эмоций, как он и учил. Потом были члены американской делегации с их бледными, непонимающими лицами. После был Нотт. Я много думала о том, что было бы, убей Драко господина Канцлера еще тогда, в подземельях банка Гринготтс. Ответ всегда одинаковый — ничего бы не изменилось. Система была уже четко отлажена, и на его место непременно пришел бы такой же, другой господин Канцлер. Одна тихая смерть ничего не решает. Миру нужна была встряска. Она нужна была моей стране. Катастрофа, поражающая своей жестокостью, чтобы люди наконец очнулись ото сна и поняли, куда ведет их нынешний курс. Шестьсот двадцать семь человек погибли в том теракте. Шестьсот двадцать семь человек, которых я убила собственными руками, стали сопутствующими потерями в этой войне. Потому что это простая арифметика. Потому что, если надо будет убить одного, чтобы спасти жизнь двоим, я сделаю это не задумываясь. Таких, как Нотт и Бруствер — главных, — я убила лично, сама. То было только мое решение, ведь я должна была убедиться, что теперь это действительно конец. Я должна была увидеть, как свет потухает в их глазах, чтобы понимать, за что я отдаю собственную жизнь и саму себя. Помню, как сделалось тихо в один момент. У меня ушло лишь четырнадцать минут. В Вестминстерском дворце больше не сновали мелкие чиновники, больше не готовились ко встрече с важными делегатами. Дом Правительства погрузился в мертвую тишину. За окном светило солнце, как и в самый обычный день. Подъездная дорога к дворцу была заполнена рьяными поклонниками господина Канцлера, зеваками или просто прохожими. Я малодушно старалась не всматриваться в их лица, стоя на самом верхнем этаже. Я закрывала глаза, представляя, как эти люди превращаются в цифры и числа в отчетах, будто умирать они будут тоже на бумаге. Убить шесть сотен, чтобы спасти шесть миллиардов, — чем не благородство? Помню, как потели руки, как раз за разом сбивалось дыхание, пока я собиралась с мыслями, но медлить было нельзя. Я подняла ладони вверх и зажмурилась. В эту самую страшную в моей жизни минуту перед глазами стояло только его лицо. Я делала уже этот трюк однажды. Разнесла кухню одного из домов Ордена, когда лиса посчитала, что девушка по имени Миша претендует на то, что принадлежит вовсе не ей. То был лишь хлопок. Я помню, в каком напряжении и ужасе я стояла, пока на кончиках пальцев скапливалась магия настоящего японского оборотня. Пока я буквально могла слышать ее треск. На улице зазвучал пронзительный детский плач. Я в ужасе открыла глаза. И в эту самую секунду раздался оглушительный взрыв. Волнами он разошелся от меня в разные стороны. Выбивались окна, складывались лестницы, под грудами камней исчезали целые этажи. В воздух взвились миллионы мельчайших частиц пыли и камня. А я стояла посредине, невредимая, и просто наблюдала, как вокруг меня рушатся миры. Я не знала наверняка, что будет так, и искренне надеялась на смерть. Лиса стала частью меня. Теперь все изменилось. Увлекаемая неведомым инстинктом, я аппарировала на окраину Дартмурского леса, где меня и подобрала Хоши. А дальше вы знаете. Первые дни прошли словно в тумане. Я не вполне понимала, что вообще здесь делаю. Но я успокаивала себя, старалась привыкнуть к этой новой для меня реальности, пока мне не разрешили покинуть пределы колонии, и вот тогда все полетело к чертям. На первых моих вылазках меня сопровождала Хоши. Длинными ногтями вцепившись в мое запястье, она без конца напоминала, какова будет цена моей ошибки, если вдруг я ослушаюсь Нану. Я и сама понимала это. Но разве от этого становилось легче? Вовсе нет. Мы ушли далеко от колонии. Безо всяких зачарованных монет и любых ориентиров я будто знала, где он. Безошибочно могла определить его местоположение. То был обычный вечер октября, и мы с Хоши стояли на одной из лондонских крыш, пока я издали наблюдала за напуганным мальчиком со светлыми волосами и потрепанной фотографией в руке. «Вы видели?» — бесконечно спрашивал он, обращаясь к любому, кто соглашался слушать. — «Может быть, вы видели? Девушка, шатенка, только волосы… Волосы короче…» Он выглядел таким растерянным и маленьким, застывший ярким белым мазком посреди чужих жизней. Тогда я упала на колени и начала рыдать, громко и пронзительно, пока Хоши молча сжимала мои плечи. Драко не знал, где я и что со мной, и от этого ему, должно быть, было чуть легче. Тогда как я все это время следовала за ним бесшумной тенью. Без возможности приблизиться. Без возможности просто протянуть руку и прикоснуться к нему. Утешить. Рассказать о том, что ждать не так уж долго. Что это все временно. Что будет еще день и настанет тот момент, когда мы снова встретимся… Наверное. Я не уверена в этом теперь. Для человека девятнадцать лет огромный срок. Шли дни, сменялись неделями, превращались в месяцы, а он все не оставлял надежды найти меня. Я не представляла, что чувствуется хуже: видеть, как одиночество высасывает все краски с его лица, или застать тот момент, когда он начнет меня забывать. Теперь я знаю, это одинаково больно. Я наблюдала за ним. После заката покидала колонию, чтобы быть рядом, но никогда на самом деле не приближаться. Вот уже полгода прошло, а он и не думал сдаваться. Он нашел наш лес. Игры кончились в одну из ночей, когда Драко, будучи пьяным, угодил в зыбкие топи. Я знала, что он перебрался в Девоншир. Знала, что переезд его обязательно расстроит, ведь он так надеялся, что однажды я вернусь в нашу ливерпульскую квартиру. Я стояла неподалеку и наблюдала, не шевелясь и практически не дыша. Со мной, как и всегда, была Хоши, что цеплялась за мою руку, не давая наделать глупостей. Я отсчитала ровно тридцать ударов сердца после того, как его лицо скрылось под толщей черной жидкости, — недостаточно, чтобы умереть, вполне хватит, чтобы потерять сознание. Мы вытащили его вдвоем, перевернули на бок, и из его рта вылилось целое торфяное болото. Он отплевывался, кашлял, хватал ртом воздух, но так и не пришел в сознание. Я думаю, Хоши об этом позаботилась. Она стояла на пороге, как суровый надзиратель, пока я купала его, аккуратно смывая с белоснежных волос грязь Дартмурских лесов. Было так заманчиво — захлопнуть дверь, закрыться на десятки замков, разжечь камин и сесть возле него, будто этих месяцев никогда не было, но то утро девятнадцатого сентября все длилось и длилось. Оно не желало заканчиваться. И я навсегда осталась в нем вместе с теми людьми. Помню, как очистила его вещи, одела его. Как аккуратно повесила на крючок пальто. Для верности даже вылила остатки джина в раковину и поставила бутылку возле его ног. Конечно же, Драко догадался. Он был самым умным из всех, кого я когда-либо знала. И то, что вот-вот должно было сойти на нет — ведь поиски не приводили ни к каким результатам, — продолжилось с удвоенной силой. От его голоса, отчаянно разносящегося по чащам Дартмура, мне становилось так горько, что приходилось затыкать уши. Хоши приходила часто. Она просто клала руку на мою грудь — туда, где билось сердце, — и мне становилось немного легче. Ведь она знала меня, наверное, лучше других. Отметок на стене моей комнаты все еще было ничтожно мало. Я понимала, что в какой-то момент я не выдержу, сорвусь, и тогда уже ничего нельзя будет исправить. И в мае две тысячи первого я единственный за все это время раз встретилась с кем-то из прошлой жизни. Я улучила момент и подкараулила Гарри в Лондоне. Поздно ночью он возвращался из бара — разочарованный, но совершенно трезвый. Он был так напуган. Впервые кто-то смотрел на меня как на привидение. А потом он крепко обнял меня и расплакался. Мне пришлось рассказать ему все. Поделиться тем, что должна была хранить в тайне девятнадцать лет. Я заставила его поклясться. Заставила его пообещать мне, что Драко не узнает о том нашем разговоре никогда. Заставила наглым образом обмануть единственного дорогого для меня человека. И Гарри рассказал ему про Нарциссу. Он рассказал о том, что я лгала. Гарри заставил его подумать, что та ночь в Дартмурском лесу ему только привиделась и он продолжает выдавать желаемое за действительное. Гарри долго сопротивлялся. Он был в ужасе от этого вранья. Он всегда был мягким. Но я доходчиво обрисовала ему возможные исходы, если Драко не оставит поиски, и он согласился. Должно быть, он не слишком старался или звучал недостаточно убедительно, ведь Драко не было только пару недель. Он вернулся в наш лес пятого июня, в свой день рождения. Пьяный и ужасно расстроенный. Я уже знала, что произошло. Я всегда знала, что рано или поздно это должно было случиться. Несмотря на ту девушку в баре, несмотря на девушек, которые были у него после, я не могла заставить себя злиться и ненавидеть его по-настоящему, ведь Драко всегда был моей парой. А я взяла и оставила его. Он был слишком разбит, чтобы искать меня всерьез. Он сел к ближайшему дереву и тихо заплакал. Я не решилась подойти к нему в своем человеческом обличье. Подкралась, только когда была уверена, что он наверняка уснул. Лиса положила морду на его грудь, чтобы хоть как-то согреть, и тихо засопела. Вдалеке послышался голос, поющий о маленькой ночной звезде. Дни тянулись долго, а его поиски делались все короче. Он бродил по окрестностям, окликая меня все тише и тише. Это было больно — видеть, как он потихоньку смиряется. Я уже знала, что скоро у него должна начаться новая, наполненная другими людьми и событиями жизнь, что это неизбежно. Но все равно сидела в своей комнате, окруженной бумажными стенами, и пересчитывала красные отметины. Вслух, про себя, столбиком или в линию, снова и снова. А ночами бродила по опушке, вглядываясь в желтый огонек окна его нового дома, что выходило на наш лес. Годы шли, сменялись правительства, законы, обстоятельства, а он все возвращался. Приходил рано утром и поздно вечером, чтобы поздороваться со мной или пожелать спокойной ночи. Я улыбалась широко, а после плакала навзрыд, чтобы на следующий день все повторилось вновь. И какая бы ни была погода, я всегда была там, чтобы хоть ненадолго увидеть в окне его силуэт. Астория появилась в доме в Девоншире в начале две тысячи шестого. Статная, стройная, красивая. Хоши настойчиво повторяла каждый день: ты знаешь, что будет дальше. Ты знала всегда. А я ждала неизбежного, пока однажды ночью огонек в комнате с окном на Дартмурский лес не зажегся вовсе. И я почувствовала вдруг, что кто-то, кто держал мое сердце так крепко в своей руке, просто сжал его и давил так сильно, пока оно не разорвалось на части. В ту ночь над окрестностями разносился жалобный плач десятков лис. Во второй раз было уже не так горько. Я взмахнула рукавом кимоно, и поток ветра, что подхватил фотографию, выпущенную из его пальцев, принес ее ко мне. Она до сих пор здесь — лежит под матом в моей комнате. Я прячу ее не из-за того, что Хоши вновь попытается отнять ее, а просто эта вещь мне очень дорога. Единственное мое напоминание о прошлой жизни. Молитва наконец заканчивается. Все поднимаются на ноги. Молчание рассеивается вместе с последним потухшим огоньком, и лисы начинают щебетать и переговариваться, обсуждая легкомысленные, незначительные вещи. Первое время вспоминала наш дом в Карлайле — то место разительно отличалось от колонии японских лис. Здесь угрюмым молчанием и не пахнет, и порой я ухожу в свою комнату сразу после ритуала, чтобы хоть пару часов побыть в тишине и одиночестве. — Тот самый день? — Но сегодня мне, конечно же, не удается этого сделать. Хоши нагоняет меня в два шага, цепляется за рукав кимоно. — Да, — говорю. На большее меня не хватает. От волнения подступает тошнота, а пальцы делаются ледяными. — Что ему скажешь? Как думаешь, что он ответит? Где он сейчас живет? — вопросы срываются с ее губ бесконечным поток, и я едва держу себя в руках, чтобы не накричать на нее. Вообще-то, мы подружились. За девятнадцать лет мы успели неплохо узнать друг друга, а все те разы, когда Хоши успокаивала меня, была рядом… Я не знаю таких слов, чтобы отблагодарить ее должным образом. И все же она такая же эксцентричная, шумная и язвительная. Все та же вертихвостка. И если в самые темные дни это заставляло меня улыбаться, хотя бы немного, то теперь раздражает до невозможности. — Я не знаю, ясно? — отрезаю я, стараясь не звучать грубо. Выходит паршиво. — Он сейчас в пригороде Лондона, в своем поместье. Это все, что мне известно. В две тысячи седьмом году у Драко родился сын — Скорпиус Малфой. Знаю, это неприлично, но я пробралась однажды в его детскую комнату, пока родители спали. Просто посмотреть на него. Просто прикоснуться рукой к его крошечному пальчику. Он не заплакал, увидев меня, а когда на голове появились лисьи уши, улыбнулся широко и чихнул. Скорпиус был чудесным малышом, точной копией своего отца. Платиновые волосы, серо-голубые глаза. Малфои оставили дом в Девоншире и переехали в один из респектабельных пригородов Лондона, поближе к семьям, с которыми общались, чтобы малыш Скорпиус мог играть со сверстниками. На заднем дворе нового поместья и была похоронена Астория, которая скончалась от семейного проклятия тридцать дней назад. Мои шаги твердые и целеустремленные. Но когда я добираюсь до конца коридора, понимаю, что так просто захлопнуть дверь перед носом Хоши не выйдет — она проскальзывает внутрь, прежде чем я успеваю открыть рот. Все во мне клокочет, но я раздуваю ноздри и молча смиряюсь. — Твоя комната на сумасшедший дом похожа, я говорила? — весело замечает она, оглядывая стены, сплошь в ровных штрихах красной туши. — Примерно три тысячи раз, — сухо отвечаю и беру с низкого столика бамбуковую кисть. В правом углу в самом низу еще осталось свободное место. Крохотный проблеск молочного папируса. Я сажусь по-турецки и аккуратно вывожу последнюю, шесть тысяч девятьсот сороковую короткую линию. Моя рука дрожит, и выясняется, что к этому дню я вовсе не готова. Я ждала его с таким отчаянием и так долго, что теперь растерянно смотрю на проделанную за эти годы работу и впервые не знаю, что же мне делать. Плечи начинают трястись. Паника понемногу переходит в истерику. — Эй, — тихо зовет Хоши и присаживается рядом. — Ну ты чего. Выше нос, Грейнджер! — говорит она, как и всегда, когда я расклеиваюсь. — Прости, — всхлипываю я и утираю щеки. Качаю головой. — Просто… я боюсь. Я так сильно боюсь. Краем глаза замечаю, как Хоши копошится в глубоком вырезе своего кимоно. Она достает оттуда небольшой округлый блестящий предмет. — Вот, — шепчет она, озираясь по сторонам, будто воровка. — Погляди, что стащила вчера в городе. Для тебя, — на ее лице расплывается широкая улыбка, раскрывается ладонь. В лучах закатного солнца сверкает и переливается искорками маленькая пудреница с эмалью и разноцветными камнями. — Ты чего, — опасливо шикаю я, тут же накрываю ее раскрытую ладонь своей рукой. — Если Нана узнает… — Да не узнает она, — беспечно отмахивается Хоши. — Только если ты не разболтаешь. Здесь нет зеркал — это я заметила еще в свой первый раз в колонии. Нана говорит, нам они ни к чему. Никаких бесполезных украшательств, никакого самолюбования. Мы все должны служить. Размышляю я недолго. С придыханием забираю пудреницу. Та открывается с тихим щелчком. Я замираю на мгновение, удивленно касаюсь своего лица, будто бы оно мне не принадлежит. Сегодня мой день рождения. Был бы, будь я человеком. Мне исполнилось бы сорок лет. Цифра такая пугающая, что я хмурюсь на мгновение. Но из отражения в маленьком зеркале на меня смотрит девушка — та же самая, что я оставила в крохотной ливерпульской квартире девятнадцать лет назад. За это время не появилось ни одного залома, ни одной новой морщины. Я навечно осталась в этом возрасте. В начале своего двадцать первого года жизни. Конечно же, я видела зеркала в городе, когда выбиралась, чтобы понаблюдать за Драко, но никогда всерьез не обращала на них внимания. Времени было не так много, и смотрела я лишь на него. А теперь, когда это самое зеркало прямо перед моим лицом, все это… — Странно, да? — озвучивает мои мысли Хоши. — Я тоже долго не могла привыкнуть. Хорошо хотя бы у нас волосы растут. А то та твоя прическа… Я закатываю глаза от ее язвительного замечания, в который раз брошенного в сторону моей шевелюры. Волосы и вправду отрасли. За девятнадцать лет они достигли поясницы и всякий раз каскадом рассыпаются по моим плечам. — Может… — нерешительно начинаю. — Мне зачаровать прическу? Сделать ее, ну знаешь… короткой, чтобы ему было привычнее. Хоши смотрит на меня удивительно пронзительным взглядом, а после говорит: — Не обманывай его, Гермиона. Хотя бы в этом. Мои плечи поникают. Я места себе не нахожу. — Все это глупо! — вскакиваю я. — Глупо! Глупо! Глупо! Закрываю лицо ладонями и мечусь по комнате, будто загнанный зверь. — С чего я решила, что вообще ему нужна? — спрашиваю, а голос срывается. — Приходить сейчас, спустя девятнадцать лет, зачем? Столько воды утекло. Столько… — я встряхиваю ладонями, глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться. Не выходит. — А если он не захочет говорить со мной? Если развернется и уйдет? Если скажет, что… — фразу не заканчиваю, от нахлынувших эмоций голова кругом. — Ну уж нет. Лучше пусть все остается как есть. Я не пойду никуда. Я не выдержу. Я просто… Чужие ладони завладевают моим лицом так внезапно, что я замолкаю. — Он, — начинает Хоши, — твоя пара. Так было и так будет всегда. Ты ждала этого девятнадцать лет, Гермиона. Рано или поздно ты все равно с ним встретишься, и ты знаешь это лучше меня. Рано или поздно тебе придется все ему рассказать. Так не будь трусихой. Ты никогда ею не была. Ее взгляд прожигает меня и вместе с тем успокаивает. Мы дышим в унисон, я губами ловлю ее долгие выдохи. Понемногу прихожу в себя. — Да, — киваю. — Да, ты права. Мы обе поворачиваемся к окну не сговариваясь. — Вот и закат, — с мягкой улыбкой говорит Хоши, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо. — Тебе пора. Удачи, Гермиона Грейнджер. Я оборачиваюсь лишь раз, чтобы вновь найти ее поддержку. А после плотнее запахиваю кимоно и покидаю колонию.

***

Погода в Лондоне сегодня ветреная, промозглая и паршивая. Осень наступила слишком рано. Территория поместья огромная, почти акр земли, но я нахожу его быстро, безошибочно. Здесь, под раскидистым дубом, он похоронил свою жену, Асторию, ровно месяц назад. Драко стоит, задрав воротник пальто, выше поднимает плечи, чтобы укрыться от мелкой измороси. На могиле свежий букет белых роз. Я подбираюсь тихо, почти бесшумно. Топчусь на месте, неловко выглядывая из-за ближайшего дерева. Драко тридцать девять лет. За эти годы он вырос и окреп. Из щуплого, сухого мальчишки превратился в сильного мужчину. И, кажется, стал еще красивее. Его плечи сделались шире, волосы чуть отрасли, а острый подбородок покрыла щетина. Я дышу на счет: один — вдох, два — выдох. Только бы справиться с волнением. Я представляла эту нашу встречу тысячу раз. Думала, как появиться перед ним, что сделать, как начать разговор… А теперь вот встретились, а сказать нечего. Он плотнее запахивает пальто. Прячет озябшие ладони в карманы. Я открываю рот, чтобы окликнуть его, но тут же замолкаю, не издав ни звука. Корю себя за нерешительность снова и снова, сжимая кулаки. Но вот он делает шаг назад, оборачивается, и тянуть больше нельзя. Его взгляд находит меня моментально. Он застывает на месте, словно громом пораженный. Я пытаюсь что-то сказать, хоть как-то дать понять, что я не видение — я живая. Но слова застревают в горле, и я начинаю дрожать. — Привет, Драко, — несмело говорю я. Он не отвечает. Выглядит все таким же ошеломленным, застывшим, потерянным. Мой. Теперь это не слова лисы, а мои собственные. Кончики пальцев покалывает от желания прикоснуться. От невозможности преодолеть эту длинную дистанцию. Так проходят долгие минуты. Я хочу сказать еще что-то, но одергиваю себя, даю ему время отойти от шока. — Знаешь, — вдруг отзывается Драко, и голос его звучит глухо, — я ведь и вправду любил тебя. Я с силой сжимаю губы. Есть такие фразы… Сказанные в прошедшем времени они приносят куда больше боли, чем если бы не были произнесены вообще. Я проглатываю ком, пытаюсь звучать спокойно. — Мы… Мы можем поговорить? Он смотрит куда-то за мое плечо, размышляет несколько невыносимо долгих мгновений, за которые мое сердце вновь успевает облиться кровью десяток раз. А после кивает почти безразлично и уверенно шагает ко мне. — Конечно, — говорит Драко голосом до ужаса формальным, но я все равно замечаю, как его глаза быстро бегают по моему лицу. — Не здесь. Он протягивает ладонь с очевидным намерением аппарировать, и когда я касаюсь его кончиками пальцев впервые за девятнадцать лет, по моему телу проходит разряд тока. Он тоже чувствует, я вижу это в его лице. — Ты готова? — спрашивает он севшим голосом, и я киваю в ответ. В воронке перемещения мы крепко цепляемся друг за друга, но только лишь на мгновения. Он выпускает меня из своих объятий, как только наши ноги касаются твердой поверхности. Я оглядываюсь по сторонам. Звуки, запахи, цвета нашей ливерпульской квартиры врываются в мое сознание. Он включает свет, снимает свое пальто. — О чем ты хотела поговорить, Грейнджер? Я едва не плачу — так долго я не слышала свою фамилию, произнесенную его губами. — Мы давно не виделись, — бездумно бросаю я, не зная наверняка, как лучше начать, но лицо его тут же ожесточается. — Это верно, — зло усмехается Драко, и я так ярко вижу перед собой все тот же образ мальчишки из школы чародейства и волшебства. — Давай подумаем, почему так вышло? — склоняет голову он. — Драко, — пробую я, протягивая руку. — Не надо, — одергивает он. — Не смей. Ты понятия не имеешь, что мне пришлось пережить. Ты не знаешь… — Ты искал меня, — повышаю голос я, обрывая его на полуслове. — Искал меня на протяжении двух с половиной лет с тех пор, как я пропала. Ты бродил по улицам, всем показывая мое фото. Ты объездил все морги и все окрестные больницы. На Рождество двухтысячного ты снял тот самый номер в Уилтшире, — напираю я, пока глаза Драко округляются от неверия. — В начале две тысячи первого ты забрал из библиотеки Мэнора все книги по японским оборотням, что только смог найти, так ты вышел на Дартмурский лес. В марте ты едва не утонул, в июне впервые переспал с девушкой… — Хватит! — резко выкрикивает он. — Остановись. Драко тяжело дышит. Смотрит на меня так, будто впервые видит. Похоже, моя тирада злит его только больше. Я застываю возле крохотной кухни. Кошусь на слои пыли, что успели скопиться здесь, пока он не приезжал. Грудь сжимает смесь вины и грусти. — Я не жду, что ты простишь меня, — вру я, ведь все эти долгие годы у меня было лишь одно желание — вернуться к нему. — Я просто прошу тебя об одном одолжении, — я поднимаю голову, и наши глаза встречаются. Я перестаю дышать. — Позволь мне рассказать тебе свою историю. Он сглатывает, и я внимательно прослеживаю за движением его горла. И вот это происходит. То, чего я больше всего боялась. То, что не давало мне покоя каждый день, — его черты ожесточенные, без единого намека на нежность. Он держится холодно и отстраненно, всем своим видом показывая, что ему больше не интересен наш разговор. Что я ему не интересна. Девятнадцать лет прошло. С тех пор много воды утекло. Драко смеряет меня долгим хмурым взглядом, шумно выдыхает. И когда он садится на диван, показывая, что готов слушать, мои плечи с облегчением опускаются. И я начинаю свой рассказ: — Я поняла, что что-то идет не так, еще летом двухтысячного, когда мы скрывались и переезжали с места на место после того, как распался Орден. Не знаю, помнишь ли ты, но у меня оставалось тогда тринадцать жизней. Я не говорила тебе, не хотела беспокоить, но татуировка постоянно чесалась, зудела. Вначале это был лишь дискомфорт, легкое покалывание, но постепенно это ощущение становилось все навязчивее, причиняло боль, пока в один из дней цифры не стали кровоточить. Я делала компрессы, обматывала запястье, пробовала мази и зелья — ничего не помогало. Я часто думала о том, что могла бы изменить, что должна была сделать, чтобы Орден не проиграл. Что еще можно сделать. И чем острее была боль, тем чаще эти мысли занимали мою голову, они становились навязчивыми. С тобой я не стала делиться. Знала, что ты хочешь уехать, а на Орден с недавних пор тебе было плевать, и это неудивительно, учитывая, что они сделали с твоей семьей. Ты отчаянно желал уехать, я видела те билеты. При упоминании самолета, на который мы так и не сели, его маска дает трещину, и на мгновение лицо искажает боль, но Драко вновь закрывается, продолжает слушать с видом бесстрастным и почти безразличным. — Я решила поговорить с Гарри. Ведь так было всегда — трое друзей против всего мира, — я невесело усмехаюсь. Воспоминания эти кажутся мне чужими, хотя я помню те события, будто они произошли вчера. — Тогда нас осталось только двое, ведь Рон умер. У каждого появилась своя жизнь, и Гарри был слишком ей занят, полностью погруженный в заботу о Билле, Джинни и их новом доме. Когда боль в запястье стала такой сильной, что по ночам я перестала спать, в холодном поту ожидая рассвета, я решила, что нужно что-то делать. Я могла найти ответы лишь в одном месте. В колонию лис я отправилась в начале августа, ночью. Я не сказала тебе, не сказала никому. Я вообще не ожидала, что они меня впустят, — говорю я, и теперь это действительно звучит как оправдание. — Но они впустили. И показали мне. Я замолкаю ненадолго, перевожу дыхание, чтобы продолжить вновь: — В колонии есть огромный зал, темный и древний. Там лисы молятся своим богам. Там я проходила обряд инициации. В латунных чашах горит огонь, а над самой большой, что стоит по центру, поднимается дым. Там можно увидеть многое. Можно увидеть даже будущее. Не одно, ведь оно изменчиво — сотни, тысячи вариаций. Я спросила тогда Нану, что же мне делать, ведь война окончена, мы проиграли, но моя татуировка… Она не исчезла, как и было задумано. Она болела постоянно, не давала мне покоя. И тогда Нана подвела меня к той самой чаше, и я увидела на поверхности воды яркие образы надвигающейся катастрофы. Не всегда можно отследить тот самый переломный момент. Но это только если ты человек, лисам доступно намного больше. Встреча в Вестминстерском дворце была тем самым переломным моментом. Если бы Нотту удалась его задумка, частичное открытие Статута в Великобритании привело было всех нас к порогу новой мировой войны. И не стало бы места на Земле, где можно было укрыться. Я увидела, как в каждой стране, на каждом клочке земли разворачивались боевые действия. Волшебники убивали маглов, те в ответ посылали ракеты и взрывали атомные бомбы. Нам негде было бы спрятаться, Драко. Нам не удалось бы выжить. — Я знал, — кивает сам себе он. — Я ведь с первого дня знал, что это сделала ты, Грейнджер. Но почему? Сколько лис в вашей колонии? Десять, двадцать, сорок? — с каждым словом все больше распаляется Драко. — И все они, обладая магией, недоступной обычным волшебникам, не смогли снести одно чертово здание, а? Почему именно ты? — Японские лисы не имеют права вмешиваться, — отвечаю. — На тот момент я все еще формально была человеком. Но татуировка… Она не отпускала меня. Лишь спустя месяцы со смерти Грюма, стоя в зале инициации, я действительно поняла его последние слова. Не я выбрала стать лисой, это они выбрали меня. Нана знала это, еще когда я только появилась на свет. Есть вещи, которые предрешены заранее. В нашей жизни их немного, и все же такое случается. Она сказала Грюму, что лисы возьмут лишь двадцать женщин, но появится еще одна, что должна вызваться сама. Нана сказала, он обязан привести ее, иначе сделке конец. Поэтому он так следил именно за мной, поэтому поручил тебе делать это. И вот я вызвалась, — невесело улыбаюсь. — Двадцать первый член отряда оборотней Ордена Феникса, в двадцать один год ставшая лисой. Я не могла сопротивляться этому, Драко. Есть такие силы… Ты и сам знаешь не хуже меня. Я торговалась, требовала, просила, умоляла. Татуировка… Она не оставила бы меня в покое. Такую магию не стереть просто так, не вывести из тела, даже отрубив руку. Она звала бы меня, сводила с ума, медленно сжирала изнутри, пока от меня бы ничего не осталось. Пока я бы не приняла свою судьбу. Так что у меня не было выбора. Никогда в действительности не было выбора. Драко хмурится, внимательно ловит каждое мое слово. — Хорошо, — в итоге кивает он. — Пусть так, даже если ты не врешь и все это правда. Почему ты не рассказала мне? Почему не дала знать, что жива? Ведь все это время ты провела в колонии в Дартмуре, прямо у меня под носом. Ты наверняка слышала, как я звал тебя, как искал изо дня в день, как слал чертовы сообщения… — его речь делается частой, и Драко замолкает, закрывая глаза. Маска безразличия осыпается под подошвы его ботинок мелкими осколками. — Почему, Гермиона? Здесь начинается та часть моего рассказа, которую я вовсе не хочу вспоминать, но вспомнить придется. И произнести вслух. — У меня была своя судьба, Драко, — говорю я, задерживая дыхание. — А у тебя своя. Всю ту оставшуюся ночь в колонии я вглядывалась в эту проклятую чашу, искала способы, варианты… У тебя должен был родиться сын, так было задумано. Ребенок, которого я никогда не смогла бы тебе подарить. Приди я на следующую ночь после взрыва или через год, он появился бы в любом случае. И если бы я вмешалась раньше… — мой голос срывается, даже преподнести это как гипотезу для меня уже слишком. — Если бы я осталась… В каждой из возможных жизней я видела, как огонь медленно потухает в твоих глазах. Как ты забываешь меня. Встречи с японскими оборотнями кажутся заманчивыми лишь поначалу, — повторяю я слова Хоши, сказанные много лет назад. — Я пробовала разное, искала уловки, пыталась обмануть судьбу, мысленно посылая мутной воде один и тот же запрос, но… ответ всегда был одинаков. Если бы мы продолжили видеться, в конечном итоге ты все равно бы ушел, чтобы Скорпиус появился на свет, а я ни за что не смогла бы тебя отпустить. Я… — зажмуриваюсь, будто хочу отогнать ночной кошмар, но это никогда не помогало — те картинки стоят передо мной каждую минуту, причиняя невыносимую боль. — В конце концов я бы не выдержала. В любой из сотен вариаций нашего будущего… Ты, Астория, Скорпиус были бы мертвы. И это сделала бы я. Он отшатывается в ужасе, а после вскакивает с дивана. — Да что ты такое несешь, Грейнджер? — ярится он. — Что… Тебе затуманили голову ебаным дымом из чаши, а ты поверила? Это и есть твой рассказ? Ради этого ты оставила меня, всю нашу жизнь? Ты никогда бы так не поступила. Ты… Но этого всего бы и не случилось, вернись ты тогда, дай знать, что ты жива. Я бы ждал тебя столько, сколько нужно. Ты понятия не имеешь, каково мне было… И даже спустя десять лет я все еще думал, что отдал бы все, что у меня есть, лишь бы… Даже если нам не суждено было жить нормальной жизнью, я ни за что бы тебя не бросил! Я склоняю голову. Жар, с которым он произносит обещания, которым никогда не суждено было сбыться, сжигает меня изнутри. — Именно поэтому я и не сказала, Драко. Я была уверена, что ты станешь меня отговаривать. Была уверена, что станешь обещать. А если бы ты узнал, что я жива… все полетело бы к чертям. Но я знаю цену чужим ошибкам, я прочувствовала их на собственной шкуре. Если бы однажды молодая лиса по имени Хоши не совершила такую же самую глупость, возможно, Охотника никогда бы не появилось. — При упоминании безумного садиста он вздрагивает, но, кажется, начинает понимать. — Тогда, в двухтысячном, ты был совсем юным, и ты был влюблен. Ты пообещал бы мне все на свете, лишь бы я осталась, а я не смогла бы тебе отказать. Но катастрофы заканчиваются, Драко, катастрофы не навсегда. Все эти годы у меня был только ты, а у тебя началась бы новая, совершенно другая жизнь. Так или иначе. Я должна была оставить тебя. Должна была позволить этому случиться. У нас с тобой никогда не было другого пути, другого будущего. И все эти девятнадцать лет я ждала только одного — дня, когда я снова смогу вернуться к тебе. Он зарывается пальцами в волосы, начинает расхаживать из угла в угол, а на лице проносятся десятки, сотни самых разных эмоций. — И что же? — в итоге спрашивает он. — Ты думаешь, что вот так просто можно все вернуть? Что ты можешь заявиться на порог моего дома спустя почти двадцать лет и сказать, что теперь все будет как раньше? Я не тот, кого ты знала, Грейнджер. Я уже не тот. На что ты рассчитывала? Я ожидала этих слов. Наверное, в глубине души всегда знала, что именно их он и произнесет, когда мы встретимся снова. И все равно я чувствую себя напуганной маленькой девочкой на пыльном чердаке конспиративного дома, я вижу его юного, спящего на этом самом диване в тот момент, когда я закрываю дверь нашей квартиры в последний раз. Я вспоминаю огонек в окне, выходящем на Дартмурский лес, который в один из дней погас навсегда. Всего девятнадцать лет для оборотня. Целых девятнадцать лет для человека. — Нет, — честно признаюсь. — Нет, я вовсе так не думала. И эта встреча… — я отвожу взгляд, нервно перебираю рукав расшитого кимоно. Медленно начинаю паниковать, потому что первый за десятилетия разговор наверняка станет последним. — Я наблюдала за тобой. Каждую ночь все эти девятнадцать лет я была рядом. Я возвращалась снова и снова, даже когда появилась Астория, когда ты женился, когда родился твой сын. Но что я могла сделать? Только смотреть издалека. Я знаю, как тебе было больно, Драко. И мне было больно тоже, — в отчаянии сжимаю шелковую ткань на груди, но все слова, что я произношу, кажутся картонными, блеклыми, недостаточными. — Я не жду, что ты простишь меня. Я просто хочу, чтобы ты знал — я никогда тебя не оставляла. Ты всегда будешь мне нужен, в этой жизни и в десятках других, — повторяю я фразы, сказанные ему годы назад, и вижу, как его глаза наполняются слезами. — И если ты прогонишь меня … — мой голос срывается в последний момент. Оттого, как стремительно он приближается ко мне, я замираю. Драко резко вскидывает руки, сжимает пальцами мои волосы, а взгляд его мечется по моему лицу. — Это правда ты? — спрашивает он с такой надеждой, будто до сих пор не верил в это. — Ты здесь, Грейнджер? Это не сон? — по его щекам текут слезы. Я аккуратно поднимаю руку, кладу поверх его, слегка поворачиваю голову, чтобы нежно прикоснуться губами к его раскрытой ладони. — Да, — шепотом отвечаю. — Я здесь. Я никуда не уйду, пока ты… — я не успеваю договорить. Его губы, теплые, мягкие, родные, накрывают мои. Я прижимаюсь к нему всем телом, встаю на носочки, чтобы дотянуться, пальцами зарываюсь в его волосы. Я не могу описать это чувство. Я не знаю таких слов. Драко отстраняется, часто дышит. Кажется, он не может понять, чего хочет больше — смотреть на меня или целовать. Подушечками пальцев он прослеживает линию моего носа, бровей, подбородка, вглядывается в каждую черту. — Ты совсем не изменилась, — шепотом говорит он. — Так странно… Я кладу руки на его плечи, усаживаю на наш старенький скрипучий диван, и кажется, что этих девятнадцати лет не было вовсе. — Я нашел тебя, — повторяет он. — Я нашел тебя. Я нашел… Его пальцы медленно тянут шелковый пояс, распахивается кимоно. Его губы мягко касаются шрама под моей грудью, лбом он упирается в мой живот. Я чувствую, как его плечи мелко вздрагивают под моими ладонями, когда он начинает плакать. — Гермиона, — зовет он. — Если ты снова уйдешь… — Нет, — перебиваю, потому что даже думать об этом для меня невыносимо. — Больше никогда. Он целует меня, ладонями проводит по лицу, когда я опускаюсь на его колени. Звенит пряжка ремня, с шелестом летит на пол одежда, пока он обнимает меня всем своим существом. — Я люблю тебя, — говорит он. — Любил все это время. Просто… не успел тебе сказать. Я задерживаю дыхание, пока наши лбы соприкасаются. Мой. Навсегда.

***

Мы лежим друг напротив друга, не включив свет. Он задумчиво накручивает на палец мой локон. — У тебя красивые волосы, — бездумно говорит Драко. — Стали такие длинные. Я улыбаюсь. — Расскажи мне о себе, — прошу. — Как ты жил все это время. — Ты ведь и так все знаешь, — пожимает плечом он. — Ты же следила за мной. У меня вырывается смешок. — Хочу услышать от тебя, — говорю. — Давно не слышала твой голос. Он глубоко вдыхает, хмурится, будто ищет подходящий факт. — Я женился не потому, что так было нужно. Я правда хотел начать новую жизнь, попытаться забыть… — он осекается, и я сжимаю его ладонь, подбадривая. Эти слова не могут причинить мне боли. По крайней мере, не больше, чем мы уже причинили друг другу. — Все было хорошо первые несколько лет. Мы… Мы так радовались, когда родился Скорпиус. Глаз с него не сводили, повсюду таскали с собой, — задумавшись на мгновение, он улыбается. — С тех пор, как мы переехали в Лондон, я больше не возвращался в дом в Девоншире. Я не перестал думать о тебе. Так или иначе каждый день вспоминал, но это казалось мне неправильным… Быть с Асторией и думать о тебе, понимаешь? — Я киваю в ответ. — Я думаю, она всегда знала, поэтому со временем стала отдаляться от меня. Семейных праздников становилось все меньше, а светских мероприятий все больше. Мы улыбались и изображали перед всеми счастливую семью, хотя давно уже ей не были. Мы не возненавидели друг друга — просто не могли, ведь у нас был Скорпиус. Когда он уехал на первый курс в Хогвартс… Видела бы ты наши лица, когда мы встречали его в начале лета на Кингс-Кросс, — посмеивается он. — Несколько минут мы и слова не могли сказать — таким взрослым, самостоятельным и серьезным он стал. — Скорпиус явно пошел не в отца, — широко улыбаюсь я. — Это точно, — кивает Драко. — Уже около двух лет мы жили с Асторией как соседи. Я не хотел других отношений, мне это было не нужно. И ей тоже. Нас все устраивало. К тому же мы знали о проклятии и пытались подготовить сына к неизбежному. Конечно же, к такому нельзя подготовиться, — опускает глаза он. — Прошло только две недели с ее смерти, а мне уже пришлось отпустить его — начался второй курс. — Тяжело терять родителей, — говорю я, ведь и Драко, и Скорпиус, и я так или иначе пережили это. — Но у него есть ты. Ты отличный отец, Драко. Я знала всегда, что ты станешь отличным отцом. Время близится к пяти. Я тоскливо смотрю на часы. — Скоро рассвет, — задумчиво говорю я и чувствую, как его пальцы инстинктивно сжимают мое плечо. — Мне нужно будет уйти в колонию ненадолго, но я вернусь. — Мне кажется, — глухо отзывается он, — если ты уйдешь сейчас, то эти девятнадцать лет начнутся заново. Я боюсь. От его честности щемит сердце. Я сжимаю губы, отвожу с его лба длинную челку. — Никогда, — обещаю я. — Ты мой, Драко. Моя единственная любовь. И я целую его лицо, когда он закрывает глаза.

***

26 июля 2123 года, Дартмур, день первый Я сижу на краю обрыва, на своем обычном месте, закрыв глаза. Вслушиваюсь в шум ветра, шелест водопада, шорох лепестков сакуры. В моей руке зажата фотография — единственное, что осталось у меня на память от человека, который был для меня всем. Но эта грусть светлая. Он прожил долгую жизнь. Непростую, счастливую, наполненную яркими воспоминаниями. Драко Малфой скончался в своем доме в Девоншире двадцать пятого июля две тысячи сто двадцать третьего на сто сорок третьем году жизни. Он был моим любовником. Он был моим другом. Он был моей семьей. Он был для меня всем. Мы провели вместе больше ста лет, но как же это ничтожно мало. Я приходила после заката и возвращалась в колонию, только когда занимался рассвет. Я держала его за руку в его последнюю минуту. С тех пор, как мы встретились снова, не было ни одной ночи, что мы провели порознь, но этого всегда было недостаточно. Теперь-то я знаю, что все эти события были предрешены, что это невозможно было остановить. Да, теперь я знаю, ведь я поумнела с тех пор. У моей лисы уже пять хвостов, хотя ей немногим больше века. Это что-то да значит. Но вовсе не эти мысли занимают мою голову, когда я смотрю на наше единственное выцветшее от времени фото. — Нам пора прощаться, — говорю я с грустной улыбкой. — Потому что так нужно. Я обвожу пальцем контуры его лица, касаюсь губ, будто могу чувствовать их тепло кожей. — Я буду искать тебя, — обещаю я. — В этой жизни и в десятках других, пока мы снова не встретимся. Впереди у меня сотни лет служения Ордену. Сотни лет одиночества. Но это не так важно, ведь я знаю, что когда-нибудь обязательно встречу его снова. Я разжимаю пальцы, и ветер подхватывает старое фото, треплет края, уносит, пока оно не скрывается в шелестящем потоке магического водопада. Рассказ подходит к концу. Люди, события, места — все это может показаться вам чудным, далеким, странным. Но, поверьте, мы были похожи на вас намного больше, чем вы можете себе представить. Мы смеялись и злились, устраивали попойки, болтали о незначительных вещах и дурачились, хотели стать выше ростом, хотели красиво одеваться, хотели взаимности и отчаянно боялись отказа. Хотели любить. Да, мы были такими же, как и вы. И я говорю: представляйте нас. Представляйте нас молодыми. Представляйте нас счастливыми. Представляйте нас живыми. Многие мои друзья умерли слишком рано и отдали слишком много, и все-таки они были. Поэтому непременно представляйте нас. Ведь наши близкие живы, пока мы о них помним. Я — Гермиона Грейнджер, и это моя история.