Взаимная невзаимность

Кабинет Кирилла тонул в послеобеденной тишине, нарушаемой лишь мерным гулом ноутбука и лёгким шелестом пальцев по клавиатуре. Он погрузился в анализ квартальных отчётов, и мир сузился до цифр на экране. Таких предсказуемых, подконтрольных и не несущих в себе неприятных сюрпризов. Тихий стук в дверь вырвал его из цифрового потока.  — Открыто, — бросил он, не отрывая глаз от графика. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возникла Ульяна. В её обычно беззаботных глазах читалась лёгкая настороженность. В руках она держала небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги.  — Кирилл, тут тебе какой-то мужчина, курьер или нет, не знаю, принёс. Сказал, лично в руки, под расписку. — Отложи пока на край стола, мне некогда, — он кивнул в сторону заваленного бумагами уголка, уже возвращаясь к отчёту. — Он настоял, чтобы ты прямо сейчас... — горничная сделала неуверенный шаг вперёд, протягивая конверт. — Выглядел очень серьёзно. С раздражением вздохнув, Кирилл оторвался от монитора и взял конверт. Бумага была приятной на ощупь, дорогой. Его имя было выведено на конверте чётким, изящным почерком. Ни обратного адреса, ни логотипов. Только инициалы отправителя в левом углу: А.В. А.В.? Мозг лихорадочно перебрал всех возможных деловых партнёров, поставщиков, чиновников. Ничего. Чувство лёгкого раздражения начало перерастать в настороженность. Он неторопливо вскрыл конверт перочинным ножом, лежавшим на столе. — Спасибо, — Гречкин коротко кивнул Ульяне.  Девушка, почувствовав лёгкую напряжённость в его тоне, мгновенно ретировалась, бесшумно закрыв за собой дверь. Внутри, выведенным пафосно изящным шрифтом, было краткое послание: Кирилл Всеволодович, полагаю, Вам будет небезынтересно ознакомиться с имеющимися у меня материалами, способными нанести существенный урон Вашей репутации и не только. Предлагаю обсудить условия их изъятия из оборота. Завтра, 20:00, ресторан «Грог». Столик на моё имя. С уважением, А.В.  P.S. По желанию можете привести с собой своего мальчика, буду рад с ним снова повидаться. Только прошу в этот раз без электрошокера. Воздух в лёгких выдохнулся разом, словно от удара в солнечное сплетение. Не ярость. Первым пришло другое — тошнота и омерзение. Такое же чувство, как при виде чего-то склизкого, противного, выползшего из-под камня, которого ты давно забыл. — Блять... — вырвалось у Кирилла тихо, сдавленно, больше похожее на стон. Он откинулся на спинку кресла, отшвырнув письмо от себя, как заражённую тряпку. Оно легло на полированный лак стола, безобидное и от того ещё более отвратительное. И тогда пришла она. Не вспышка гнева, а тихая, леденящая ненависть. Она шипела. Она заползала под кожу, сковывала мышцы, заставляла пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Он ненавидел его. Ненавидел каждой клеткой своего тела. Ненавидел сам факт его существования — этого насекомого, которое посмело подползти так близко к тому, что было для Кирилла свято. Перед ним встал тот вечер в клубе. Сам инцидент. Кирилл стёр бы его из памяти, если бы это было возможно. Он видел лицо Лёши после. Напряжённое, бледное, с тенью страха и слёз в глазах. Страха, который Гречкин поклялся больше никогда не видеть. И этот... этот мудак осмелился напомнить о себе. Осмелился снова вползти в их жизнь, притащив за собой всю ту грязь и мерзость. Кирилл медленно поднялся и подошёл к окну. Его отражение в тёмном стекле было абсолютно спокойным. Только лёгкая дрожь в руке, которую он прижал к холодному стеклу, выдавала бурю внутри. Лес темнел внизу безмолвным безразличием, тихий и величественный. А здесь, высоко над ним, Гречкин чувствовал себя загнанным в угол. И дело не угрозах, а в том, что ему снова пришлось иметь дело с этой человеческой молью, которая покусилась на его свет. Он глубоко вдохнул, пытаясь загнать ненависть обратно, в самый тёмный уголок своей души. Её нужно было обуздать, сделать холодной и расчётливой. Превратить в оружие. Вопрос: как? 

***

Лёша ленился в кровати уже больше пяти часов, не в силах подняться. Почему-то обыденная серость давила на него куда сильнее чем обычно. Хотелось просто лежать под одеялом круглые сутки и тупить в телефоне, отвлекаясь только на перекусы. Но вопреки всему отдохнувшим Макаров себя не чувствовал от слова совсем. Прокрастинация сжирала его изнутри, но он упорно сопротивлялся и пытался от неё абстрагироваться. Уроки были не сделаны, в комнате срач, а в голове лишь желание, чтоб никто его не донимал. Причины такого внезапного выгорания Лёша не знал. Возможно ему было слишком тоскливо возвращаться в дождливый Питер после своего мини отпуска в жаркой стране, а возможно ему просто не хватает магния. По крайней мере эксперты в интернете очень усердно рекомендуют включить его в рацион.   Макаров закатил глаза на собственные мысли и отбросив телефон заставил себя подняться с кровати. Нет уж, так дела не делаются. Настроив себя на другую волну мальчишка принялся носится по комнате как электровеник. Грязная одежда была собрана и закинута в корзину. Только богу известно сколько Лёша мучился с носками, подняв всю комнату вверх дном, чтобы найти пару каждому холостяку. Постель теперь была заправлена свежим постельным бельем, а вещи из шкафов выброшены на пол и сложены снова аккуратными стопками. Макаров даже пыль протёр, влажными салфетками правда. Тряпку он в ванной так и не нашел, а спускаться вниз и просить у горничных было лень.  Закончив с уборкой в комнате, Лёша решил привести в порядок и себя. По ощущениям он провел в ванной не меньше часа, но зато содрал мочалкой всю распаренную кожу и теперь чувствовал себя помытым на год вперед. От горячей воды у него сморщились пальцы рук, а на ногах размягчились ногти. Не долго думая, Макаров их подстриг, вспоминая как же сильно их с пацанами гоняла воспитательница в детском доме. Она терпеть не могла неопрятность, а если видела кого-то босиком с отросшими ногтями на ногах, заставляла стричь всю группу. Они тогда смеялись «спасибо, что не в общий тазик». Вспоминал эти времена Лёша с улыбкой, хоть особо ни с кем не общался кроме Лизы. Закончив с ногтями, Макаров решил взяться за волосы. Попробовал сушить их полотенцем по советам Миланы осторожными промакивающими движениями, но уже через пару минут психанул и растер их быстрым привычным движением. Получилось гнездо, как обычно. Ну и ладно. Переодевшись в чистую одежду, он поставил телефон на зарядку и сел за стол, чтобы начать делать уроки. На глаза попался оставленный подругой крем для рук «бархатные ручки». Секунду поразмыслив, Лёша выдавил крем на свои сморщенные ладони. Продукта оказалось слишком много, как бы Макаров не старался втереть его в руки. Не долго думая, он размазал излишки по лицу. Сложил ладони и словно умылся. Чувствовал себя Макаров так словно отмолил все свои прегрешения. Всю апатию как рукой сняло. Вот что труд делает с человеком.  Открыв ноут, он со вздохом облегчения даже слегка улыбнулся, предвкушая мозговую деятельность. Альберт как нельзя кстати завалил их домашним заданием и дополнительно несколькими докладами. Вечер обещал быть долгим и продуктивным. 

***

Ресторан «Грог» был одним из тех мест, где богатый интерьер служил лишь ширмой для удушающей, прогорклой атмосферы. Слишком низкие потолки, слишком громкое шипение устриц в открытой кухне и слишком пристальные взгляды официантов. Кирилл, одетый в чёрный, безупречно сидящий костюм, чувствовал, как каждый его нерв натянут до предела. Он дергался и сам себя за это ненавидел. Ворот рубашки его душил, а новые туфли обещали мозоли. Две немногословные официантки проводили его к столику в глубине зала, в тенистой нише, где в ожидании уже сидел знакомый мужчина. Он поднялся навстречу с широкой, почти дружеской улыбкой, но его глаза оставались холодными и оценивающими. — Кирилл! Рад, что ты пришёл. Выкроил так сказать для меня немного времени в своем плотной графике. Присаживайся.  Гречкин сменил его презрительным взглядом и медленно подошел ближе к столу, опускаясь на диван напротив.  — Я не представился, уж извини за эту грубость. Меня зовут Андрей Викторович. Можно на ты. Здесь, знаю не понаслышке, божественная фуа-гра. Будешь? — Мы здесь не для гастрономических дискуссий, Андрей Викторович, — ядовито парировал Кирилл, раздраженно сжимая челюсть. — Чего тебе надо? — Торопиться некуда, — Андрей сладко улыбнулся. Его манеры были развязными, он чувствовал себя хозяином положения и Гречкина это неимоверно выводило из себя. Мужчина продолжил:  — Фуа-гра… удивительное блюдо. Ты никогда не задумывался, как его готовят? Кирилл бросил взгляд на стакан воды и взяв его в руку медленно сделал глоток. Он понимал, что Андрей с ним играет, но был вынужден подыгрывать, дабы не обернуть ситуацию в худшую сторону. Больше всего на свете Гречкин ненавидел неизвестность и потерю контроля. Рядом с этим скользким мудаком Кирилл чувствовал и то и другое. — Нет, — ответил он, после недолгой паузы.  — А зря. Это очень… показательный процесс, — Андрей откинулся на спинку дивана, его глаза блестели холодным интересом. — Гусей насильно откармливают, лишая выбора. Запихивают пищу в глотку, пока их печень не увеличится в десятки раз. Они не могут убежать, не могут отказаться. В этом есть своя… поэзия. Поэзия абсолютного контроля. Мне это всегда нравилось. Он ненадолго замолчал, наслаждаясь эффектом. — Если говорить о себе, то знаешь, вообще мне нравится ставить людей в положение без выбора. Особенно молодых и неопытных. Я… втираюсь в доверие. Стараюсь быть милым, понимающим. А потом… — он щёлкнул пальцами, — …лишаю их этой самой возможности выбора. Ты не представляешь, какой это кайф — видеть, как исчезает уверенность в их глазах, как они понимают, что пути назад нет. Это… чистейшая форма искусства. Кириллу стало физически плохо. В горле встал ком от отвращения. Этот человек говорил о живых людях, как о продукте. И они оба понимали кого конкретно мужчина имел ввиду. Кулаки непроизвольно сжались и Гречкин изо всех сил старался сохранить непроницаемость на лице.  — Хватит, — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной силой, что даже Андрей на мгновение смолк. — Я приехал сюда не для того, чтобы слушать твой злодейский монолог и больные фантазии. Говори, что ты от меня хочешь, или я ухожу. — Какой ты нетерпеливый, — Андрей вздохнул с преувеличенной обидой, как актёр, которого прервали в самом интересном месте. Он сделал знак сомелье, заказав бутылку дорогого бордо, не спрашивая Кирилла.  — Что я хочу? Немного восстановления справедливости. Ты и твой… питомец, — он произнёс это слово с лёгкой похабной интонацией, — доставили мне массу неприятных моментов. Я человек обидчивый. Он отхлебнул воды, его движения были развязными, бесстыдными в своей уверенности.  — Я, знаешь ли, люблю копаться в грязи. Нахожу это… терапевтичным. И твоя семья — просто золотая жила. Твои клубы — это цветочки. А вот папочка, Всеволод Гречкин… — он свистнул тихонько, наслаждаясь эффектом. — Бывший прокурор, а ныне — уважаемый человек, миллиардер и… ключевой логист в одной очень интересной цепочке поставок. Не будем называть товар, но он белый, порошкообразный и невероятно дорогой.  Гречкин чувствовал как немеет лицо. Как каждая мышца в теле напрягается. Неизменным остается только холодный, выточенный до совершенства взгляд голубых глаз. Взгляд полного безразличия к ситуации, натренированный годами.  Мужчина тем временем продолжал: — У меня есть не только слухи. Есть цифры, маршруты, имена. И есть очень заинтересованные люди в нескольких редакциях, которые мечтают о таком скандале, — он наклонился ближе, и его дружелюбная маска на мгновение сползла, обнажив белый оскал зубов, — Одно моё слово, Кирилл, и не просто твоя и без того печальная репутация летит к чёрту. Твой отец, а следом и ты, отправитесь туда, где тебя уже давно заждались. Я сейчас, кстати, про убийство девочки.  — Назови цифру, — Гречкин сидел неподвижно, сжав под столом кулаки. Гнев был холодным и острым. Еще немного и у него точно закончится терпение.  — О, нет-нет-нет, — Андрей засмеялся, размягчённо потягивая вино, которое только что принесли. — Деньги — это само собой. Пять миллионов. Евро. Но мне нужно кое-что ещё. Закрыть гештальт. Твой мальчик. Алексей Макаров. Всего на одну ночь. В тот раз мы так и не закончили наш… разговор. Кирилл неожиданно даже для себя рассмеялся. Он был готов ко всему, но точно не к этому. Андрей Викторович, видимо не до конца понимает, что именно просит. Кровь кипела от бушующих в ней злости и отвращения.  — Ни за что, — голос Кирилла прозвучал тихо, но с такой ледяной окончательностью, что улыбка на мгновение спала с лица Андрея. — Это не обсуждается. — Всё обсуждается, дорогой мой! Всё! — мужчина снова расслабился, жестикулируя бокалом. — Особенно когда на кону — свобода и будущее всей твоей семьи. Не думаю, что в колонии-поселении будут такие же удобства, как в вашем особняке. — У моего отца тоже есть связи, — улыбнулся Кирилл. — И не только в прокуратуре. Играешь с огнём, Андрей Викторович. — О, я знаю! — тот почти захлопал в ладоши. — Я прекрасно осведомлён о ресурсах Всеволода. Но видишь ли, я предлагаю тихий, цивилизованный размен. А он… он если начнёт действовать, то шума будет на всю страну. И тогда тюрьмы точно никому не избежать. Тебе — за пособничество, ему — за всё. Ты готов на такую рулетку? Он допил вино и поставил бокал со стуком.  — Я не тороплю. У тебя есть… ну, скажем, четыре дня. На то, чтобы всё обдумать и передать мне ответ. Деньги и мальчик. Или… ну, ты понял. Всё остальное — не принимается. Он поднялся, бросил на стол несколько хрустящих купюр — за вино, которое не пил Кирилл — и потрепал его по плечу с фамильярностью, от которой тот внутренне содрогнулся. — До связи, Кирилл Всеволодович. И все таки попробуй здесь фуа-гра, она здесь превосходна.  Он ушёл, оставив Гречкина сидеть за столом в одиночестве, с недопитым вином и с чувством, будто его только что медленно, методично залили бетоном. Четыре дня. И никаких хороших вариантов. Только плохие и катастрофические.

***

Лёша с Миланой сидели в библиотеке. Девушка переписывала список литературы, то и дело таская туда-сюда стопки книг. Макаров растекся по столу и пытался не уснуть, под монотонное бурчание подруги. В руках у мальчишки был простой карандаш, которым он то и дело рисовал каракули на каком-то куске листка. Мысли то и дело возвращались к Гречкину. Лёша почти физически тосковал по нему. Странная штука, они живут в одном доме, но последние несколько дней так мало времени проводят вместе. Тут ничего не поделать. Школа Макарова и бизнес Кирилла никуда деваться не собирались. И это так удручало. Временами Лёше хотелось просто прийти к Гречкину в комнату и не отлипать от него. Желательно никогда. Но вот так просто заявляться к нему он пока еще был не готов. Вчера вечером за ужином Кирилл был до необычного мрачен. На закономерный вопрос Макаров получил дежурное: «Просто много работы, не переживай» и поцелуй в висок. А потом Гречкин просто ушел из-за стола и из комнаты с утра не выходил. Это было странно, но Лёша старался не акцентировать на этом внимания.  — Слыш Ромео, ты мне помогать сегодня будешь или решил тут пижамную вечеринку устроить? — Милана словно выросла из под земли и шлепнула друга по голове скрученным атласом.  — Чего? Какую в пизду вечеринку? — недовольно покосился на неё Макаров и приподнялся со стола. Он уже успел задремать.  — Пижамную. Ты время видел? Все уже давно ушли домой спать, а мы тут батрачим, — раздраженная, Милана со вздохом села рядом на соседний стул.  — Ну, охранник, я думаю еще тут, — Лёша растер глаза и улыбнулся.  — А, да? Так давай бегом зови его на вечеринку, че он будет там один тухнуть, — Милана ехидно отзеркалила его улыбку. Макаров закатил глаза.  — Ну поехали домой тогда, завтра закончим, никуда твой список не денется.  — Ага, и Иринка мне завтра бошку оторвет, — девушка недовольно скривила губы, а после поднялась. — Давай активизируйся, надо закончить и возможно завтра с нас вообще снимут эту обязаловку.  Лёша с видом мученика уронил голову на стол. За сутки он спал каких-то два с половиной часа. Домашнее задание и доклады вчера так его увлекли, что он просидел аж до пяти утра. Немного покимарил, что было ошибкой и еле живой поплёлся в школу.  Но у Миланы друг сегодня был вне милости, потому пришлось подняться с насиженного места и отправиться вслед за девушкой вдоль стеллажей. 

***

Комната Кирилла тонула в густых сумерках. Он не включал свет, позволив мраку питерской ночи залить пространство. Сидя в глубоком кресле у окна и откинув голову на подголовник, Гречкин смотрел в тёмное стекло, где отражались лишь смутные контуры мебели и его собственное, лишённое черт, лицо. Встреча с Андреем отгремела в нём, как ливень, оставив после себя холодную, выжженную тишину. Теперь в этой тишине он должен был строить оборону. Мысли метались и сталкивались, искали лазейку. Вариант первый: заплатить. Отдать пять миллионов евро. Деньги для Гречкина — пыль. Но и дураку понятно, что это не конец. Такой человек, как этот мудак, почуяв слабину, будет возвращаться снова и снова, как пиявка. Это не решение. Это отсрочка казни. Вариант второй: обратиться к отцу. Всеволод, при всей его чёрствости по отношению к сыну, был титаном. Он мог бы стереть Андрея Викторовича в порошок одной телефонной трубкой. Но цена... Отец потребует полного отчёта. Узнает правду о бизнесе сына, не так страшно. Узнает о Лёше. Возможно, конечно, не всю правду, но от этого не легче. Узнает о степени его влияния на Кирилла. И тогда он не просто поможет — он уничтожит саму причину проблемы. Избавится от Лёши навсегда, чтобы «не компрометировать семью». Даже несмотря на свое прошлое решение об усыновлении. Кирилл слишком хорошо знал отца, чтоб отмести такое развитие событий. Этот вариант был хуже самой угрозы. Вариант третий: агрессия. Найти этого ублюдка и... Он сжал кулаки, представив себе хруст костей под своими пальцами. Но нет. Андрей всё-таки не дурак, раз столько нарыл. Он наверняка подготовился. Любое физическое насилие тут же обернётся против них же. Это ловушка. Месяцами продуманный план мести за оскорбление.  Каждый путь заканчивался стеной. Тупиком. И тогда его мысли, словно испуганная птица, устремились не к решению, а к главному — к Лёше. Как защитить его? Кирилл представил его лицо. Доверчивое, временами хмурое, чаще раздраженное, иногда озарённое той самой редкой, искренней улыбкой, ради которой он был готов на всё. Лёша, который наконец-то начал спокойно спать. Который шутил с горничными. Который проводил время с лучшей подругой и ходил в школу. Который чувствовал себя здесь, в этом холодном особняке, дома. И этот покой, это хрупкое чувство безопасности, выстраданное с таким трудом, теперь висело на волоске. Из-за него. Из-за его прошлых ошибок, его недосмотра, его безответственности.  Кирилл не мог допустить, чтобы Макаров снова почувствовал себя загнанным зверьком. Чтобы в его глазах снова поселился тот старый страх. Самый страшный кошмар Кирилла был не в тюрьме и не в разорении. Он был в том, чтобы увидеть, как стены, которые он с таким трудом выстроил вокруг мальчишки, рухнут, и тот снова окажется один на один с жестокостью мира. Его пальцы сами потянулись к телефону. Он вызвал номер главного службы безопасности, к которым даже не помнит, когда последний раз обращался.  — Это Гречкин, — голос Гречкина прозвучал низко и ровно, без единой эмоции. — С завтрашнего дня установите наружное наблюдение за Алексеем Макаровым. Незаметно. Ни шага без контроля. Все его маршруты, все контакты — под жёстким мониторингом. Вся информация — только мне лично. Если заметили рядом с ним кого-то не из доверенного круга лиц — тут же сообщить мне. Это приоритет номер один.  Он положил трубку. Это было лишь первое, самое примитивное кольцо обороны, на которое он был способен, чтобы хоть как то обезопасить мальчишку.  Затем Кирилл встал и подошёл к сейфу, встроенному в стену. Ввёл код. Среди документов и папок лежала старая, потрёпанная записная книжка — чёрный список контактов из его бурной молодости. Люди, которые решали любые проблемы без лишних вопросов. Он пролистал её, останавливаясь на нескольких именах. Люди в этом списке были лишь хакерами, а не какими нибудь киллерами или бандитами. Специалисты по компромату. Частные детективы, которые умели копать глубоко и тихо. Гречкин не собирался убивать. Пока что. Он собирался исследовать. Найти про этого человека все что возможно. А главное — где он находится и с кем общается.  Кирилл вернулся к креслу. Тревогу сменила холодная, сосредоточенная решимость.

***

Пятница растягивалась лениво и бесцельно. За окнами особняка бушевала классическая питерская слякоть — дождь, перемешанный с мокрым снегом, превращал мир в серое, размытое месиво. Идеальный вечер, чтобы никуда не выходить. Лёша и Милана устроили «киномарафон» в малой гостиной — той, что с огромным диваном-трансформером, кучей подушек и телевизором. Они смотрели какую-то глупую комедию, но атмосфера была странной. Макаров постоянно поглядывал на дверь, прислушиваясь к шагам в коридоре. Милана, укутавшись в плед, жевала попкорн с преувеличенным энтузиазмом, но её глаза тоже часто блуждали, теряя фокус. Кирилл заглянул к ним ненадолго. Он был одет в домашнюю одежду — мягкие льняные брюки и просторный свитер, но выглядел так, будто только что вернулся с напряжённых переговоров. Его улыбка была быстрой, чисто механической. — Как успехи у кинокритиков? — спросил он, останавливаясь в дверях. Его взгляд скользнул по экрану, но было ясно, что он не видел и не слышал происходящего. — Убийственно скучно, — фыркнула Милана, подвигаясь, чтобы освободить ему место. — Садись, добавь нам интеллектуального веса. — Не могу, — он провёл рукой по волосам, нервным жестом, который Лёша уже успел заметить и запомнить. — Работа. Дела. Вы отдыхайте. Он повернулся, чтобы уйти, но Милана не сдержалась:  — Гречкин, ты вообще спал этой ночью? У тебя такие глаза, что мешки можно под ними разгружать. Кирилл замер, на мгновение его маска сползла, и на лицо вышла усталость, которую он тщательно скрывал. Но тут же он снова натянул беззаботную улыбку.  — Восстанавливаю имидж трудоголика. Чтобы ты мной гордилась. И он ушёл, оставив за собой тяжёлое, невысказанное напряжение. — Серьёзно, что с ним? Он как зомби какой-то. Даже пошутить нормально не может, — Милана повернулась к Лёше, приподняв бровь. — Работа, говорит. Наверное, и правда устал, — Лёша пожал плечами, делая вид, что поглощён фильмом.  Но Милана не отставала. Позже, когда они пошли на кухню за чаем, она снова вернулась к теме: — Он же обычно, когда устаёт от работы, злой как чёрт становится. Рычит на всех, хлопает дверьми. А сейчас... он какой-то пустой. Как будто его подменили. Ты ничего не замечал? Лёша молчал, заваривая чай. Он всё замечал. Он видел, как Кирилл вчера вечером трижды прошёл мимо двери в библиотеку, прежде чем зайти в неё, словно забыв, куда шёл. Видел, как он утром пил кофе, уставившись в стену, и не реагировал на вопросы Ульяны. — Может, заболел? — неуверенно предположил он, отдавая Милане кружку. — Болезнь Гречкиных — это обычно что-то связанное с деньгами или репутацией, — мрачно пошутила Милана. — Может, у него с отцом опять что-то? Лёша лишь покачал головой. Он чувствовал, что это что-то другое. Что-то более личное, более опасное. Что-то, о чём Кирилл не мог или не хотел говорить. Вечером они пытались играть в настольные игры, но Гречкин, присоединившийся к ним на полчаса, постоянно отвлекался на телефон, его ответы были запаздывающими и невпопад. В конце концов он извинился и снова ушёл в кабинет, сославшись на срочный звонок из Европы. Милана посмотрела на захлопнувшуюся дверь, а потом на Лёшу.  — Ладно, ясно. Что-то происходит. И ты из-за него тоже ходишь как в воду опущенный. Вы там оба с ума посходили что ли? Макаров не нашёлся что ответить. Он и сам чувствовал себя соучастником какого-то странного заговора молчания, хотя не знал ни правил, ни целей. Он мог лишь наблюдать, как человек, которого он любил, медленно отдаляется в каком-то своём, тёмном и недоступном ему измерении. И это было возможно страшнее, чем любая ссора или открытый конфликт.

***

Ровно через двадцать четыре часа на новый, защищённый телефон Кирилла пришло лаконичное сообщение:  «Отчёт в вашем secure dropbox». Он открыл файл. Досье на Андрея Викторовича было составлено с бесстрастной, почти пугающей точностью. Адреса, маршруты, финансовые потоки, распечатки переписок, медицинская карта… Его жизнь была разложена по полочкам, как анатомический препарат. Гречкин пролистал всё это, и его взгляд зацепился за медицинскую часть. Сахарный диабет 1 типа. Инсулинозависимый. Микроинсульт в анамнезе (2 года назад). Группа риска. Холодная, острая мысль, похожая на укол льдиной, пронзила мозг. Это была возможность. Кирилл не стал звонить. Быстро накинув куртку, он сел в машину и поехал к Полине. Подруга открыла дверь в растерзанном виде, в халате, с маской для волос на голове, но увидев его лицо, всё веселье мгновенно слетело.  — Кирь? Что-то случилось? — Есть проблема и очень большая. Мне нужна твоя помощь, — Гречкин вошел, не говоря ни слова, прошёл в гостиную и повернулся к ней. Его лицо было маской из камня.  Он кратко, без эмоций, изложил суть. Про Лёшу, про клуб, про офис и про недавнюю встречу в ресторане. Про условия. Поля слушала, бледнея, её пальцы бессознательно комкали край халата. — …и у него диабет, — закончил Гречкин, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а нечто иное — холодная, безжалостная расчетливость. — И в анамнезе — инсульт. Гречкин смотрел на подругу, и в его взгляде был не вопрос, а ожидание. Он знал Полю. Знавал её связи, её тёмное, бунтарское прошлое, о котором не догадывался ни один из их общих знакомых. Поля замерла на секунду. Её глаза стали острыми, внимательными. Она медленно кивнула, понимая всё без слов.  — Дай мне один день, — тихо сказала она. Её голос был совсем другим — низким, серьёзным, лишённым привычного легкомыслия. Уже на следующий день рано утром она приехала сама. Заперев за собой дверь кабинета, Поля без предисловий достала из сумки маленький, герметично запаянным серебристый пакетик. Внутри была не совсем белая пудра.  — Это не яд, — её голос был безжизненным, профессиональным. — Это коктейль. Сильнейший стимулятор, смешанный с веществом, вызывающим резкий скачок давления и спазм сосудов. Для здорового человека — пара бессонных ночей и жуткое похмелье. Для него, с его историей… — она сделала красноречивую паузу, после чего улыбнулась. — Сработает как спусковой крючок. Выглядеть будет как несчастный случай. Передоз, осложнение на фоне диабета. Никакой химии в крови, которую можно найти при вскрытии, не останется. Только физиология.  Поля протянула пакетик Кириллу. Её рука дрожала. Кирилл забрал его и смерил напряженным взглядом. Крошечный вес в его ладони, ощущался как тонна свинца.  — Как? — единственное слово, которое он смог выжать из себя. — Бар «Шёпот», он ходит туда почти каждый день, — Поля говорила быстро, чётко, будто зачитывала инструкцию. — Он каждый вечер примерно в семь пьёт там один и тот же коктейль — «Белая леди». Один из официантов — свой парень, должен мне пару серьёзных услуг. Я уже связалась с ним. Он подмешает. Всё будет чисто.  Кирилл сжал пакетик в кулаке. Он смотрел на Полю, и видел в её глазах и ужас и ту же холодную решимость, что была в нём самом. Его просьбу о помощи, подруга похоже расценила как личный долг за недавнюю помощь ей. — Спасибо, — в голосе Гречкина слышалось облегчение. Он притянул подругу к себе и крепко обнял. Поля обняла в ответ и похлопала друга по спине, тихо приговаривая, что все будет хорошо.  В тот же вечер Кирилл связался с Длинным. Сухо изложил суть его задачи и мелкие детали всего произошедшего.  — Буду через сорок минут. Времени нет. К тебе подъедет еще один парень, поедите вместе.  Длинный на все это ответил лаконичным: «Понял» и отключился.  Гречкин сел в машину и тревожно похлопал себя по потайному карману куртки, чтобы убедиться, что пакетик с порошком на месте. Внезапно зазвонил второй телефон — рабочий, напугав и без того нервного Кирилла. На экране светилось имя главного бухгалтера, голос её был истеричным: — Кирилл, ты где?! Срочно приезжай! Налоговая приехала с проверкой по тому старому делу! Они уже тут, требуют все документы за год… У нас ребята сейчас начнут все доки жрать от безысходности! Без тебя никак!  Гречкин скривился и тихо выругался. Этот мудак постарался, не иначе. Скрепя зубами Кирилл вылез из машины и направился обратно в особняк почти бегом. Раздражение нагревало кровь, всё так не вовремя, всё так не к месту. Но проигнорировать он не мог — слишком многое было на кону. Время было против него.  Гречкин влетел внутрь особняка, на ходу срывая с себя тёмно-синюю куртку. Пробежавшись по первому этажу, он никого не нашел, потому побежал наверх. Он рисковал, но выбора у него сейчас не было.  — Лёша! Лёша! — кричал он на весь этаж.  Макаров недоуменно выглянул из спальни и пошел на встречу.  — Ты чего орешь так? Что-то случилось? — подойдя к Кириллу, мальчишка чуть ли не всем телом ощутил исходящее от Гречкина раздражение.  — Нет, все нормально, но мне срочно нужна твоя помощь, — стараясь придать лицу спокойствия объяснял Кирилл, впихивая в руки Макарова свою куртку. — Мне сейчас нужно срочно в офис, вызови такси и отвези это Длинному в клуб. Лично в руки, он будет ждать тебя у заднего. Потом сразу домой, без задержек.  — Окей. Блин, точно ничего не случилось? К чему такая спешка? — скосив взгляд, Лёша с подозрением глянул на взъерошенного Гречкина.  — Да, всё путём, просто у бухгалтерии там какой-то завал, ничего не успеваю. Выручай. С этими словами Кирилл чуть ли не силком потащил за собой мальчишку вниз. Тот не стал больше задавать вопросом и просто как было сказано вызвал себе такси. Гречкин выскочил на улицу запрыгнул в машину и умчался, оставив Лёшу стоять с курткой в руках. Тот проводил его взглядом, и на его лице застыло непонимание, смешанное с тревогой. Что-то было не так. Слишком не так.  Пока такси неслось по направлению к клубу, Макаров машинально перебирал куртку, не зная куда себя деть от нервов. Кирилл был бледным как мел, ничего не объяснил и свалил так быстро, что мальчишка не успел ничего понять. Его пальцы скользнули по подкладке, и он почувствовал под тканью едва заметный шов, а под ним — маленький, плоский карманчик. Сердце его ёкнуло. Он молча, украдкой от водителя, расстегнул потайной карман. Внутри лежал маленький серебристый пакетик с белым порошком.  Лёша замер. Кровь отхлынула от лица. Он смотрел на пакетик, не веря своим глазам. Что это? Наркотики? Нет, не может быть. Но тогда что? И почему так тайно? Зачем все это Кириллу и что вообще происходит?  Он быстро сунул пакетик в свой карман, а куртку свернул на коленях. Такси остановилось у чёрного входа клуба. Краем глаза мальчишка заметил знакомый внедорожник, который преследует его уже три дня. Кирилл снова следил за ним. Прямо как в самом начале, та же машина, те же два громилы. Макаров поморщился от воспоминаний. Что за хрень вообще происходит?  Длинный, по обыкновению мрачный, уже ждал, куря в стороне.  — Вот. От Кирилла, — коротко сказал Лёша, протягивая ему куртку. Тот практически вырвал её и отвернулся, быстрыми, словно привычными движениями начал ощупывать подкладку. Его лицо стало напряжённым, затем растерянным. Он снова ощупал все швы, заглянул во все карманы. Пакетика не было. — Блять, — выругался он тихо, но с отчаянием. — Ты ничего не трогал? Не ронял? Лёша смотрел на него, и его собственная тревога сменилась холодной уверенностью. Он медленно достал из своего кармана серебристый пакетик, держа его между двумя пальцами. — Это ищешь? — Дай сюда, — Длинный раздраженно понизил голос. У него не было времени играть в эти игры.  Макаров отступил, спрятав руку за спину. Его взгляд стал твёрдым.  — Сначала скажешь, что это. И зачем. Иначе я сейчас его открою и высыплю всё к херам, и ты ничего не получишь. — Мелкий, ты че совсем страх потерял?  — зашипел Длинный, озираясь по сторонам. — Отдай! Это не твое дело.  — Сейчас это моё дело, — голос Лёши дрогнул, но он не отступал. — Кирилл нервничал, ты нервничаешь... И это, — он тряхнул пакетиком, — выглядит очень… стрёмно. Говори. Или прощайся с этой херней.  Они стояли друг против друга в грязном переулке. Длинный видел решимость в его глазах. И видел часы. Времени не было. — Ладно, хер с тобой, — он сдался, понизив голос. — Садись в машину, времени нет, по дороге всё объясню.  Макаров покосился на внедорожник. Двое мужчин не спускали с него глаз. Как часто они докладывают о его перемещениях Кириллу? И докладывают ли вообще, если нет никакой опасности?  Секунду помедлив, Лёша с Длинным быстрым шагом направились к парковке. На пассажирском уже кто-то сидел. Девушка с вейпом в руках, что-то печатала в телефоне. Лёша не ожидав увидеть кто-то еще, смущенно переглянулся незнакомкой, которая выглядела, откровенно говоря, как школьница, даже по меркам Макарова.  «Че за нахуй?», — гласил его красноречивый взгляд на Длинного, но тот лишь хмыкнул и сел за руль. Лёша спешно плюхнулся на заднее.  Девушка на переднем с интересом обернулась назад, явно удивленная присутствием мальчишки. Очень юная, хрупкая, с большими наивными глазами и светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. На вид — лет тринадцать, не больше. Она была одета в простую чёрную водолазку и джинсы, выглядела скучающей и задумчивой.  Лёша, движимой автоматической вежливостью, кивнул:  — Привет. Я Лёша. Девушка обернулась. Её лицо было кукольно-красивым, но абсолютно бесстрастным. Она молча протянула ему руку. Рукопожатие было неожиданно сильным, ладонь — шершавой. — Максим, — прозвучал низкий, слегка хриплый баритон, абсолютно не сочетающийся с внешностью. Лёша замер с её... его рукой в своей. Мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Он лишь тупо уставился на Максима, пытаясь совместить несовместимое. — Всё, знакомство окончено, — рявкнул Длинный, срывая старую Audi с места. — Пристегнись, декорация. Максим молча щёлкнул ремнём, устроившись поудобнее, как человек, давно привыкший к подобным поездкам. — Может, теперь объяснишь что за херня происходит? — потребовал Макаров, отрывая взгляд от затылка Максима. Его голос дрожал от напряжения. Длинный, не сводя глаз с дороги, тяжело вздохнул: — Кароче слушай и не перебивай. Помнишь мужика, который к тебе в туалете приставал?  Лёша тут же напрягся и сглотнул, не понимая, откуда Длинный знает столько подробностей.  — Так вот, этот уебан зуб точит и на Кирилла и на тебя. Обидку кароче словил. Угрожал Кириллу, взамен требует бабки и тебя. Мы здесь собрались чтобы этот вопрос решить по тихому.  Макаров поражено молчал, не в силах так быстро осмыслить ситуацию. Которая судя по всему была серьезной. Даже слишком. Длинный тем временем продолжал:  — Этот тип, Андрей, — не просто мудак. Он клиент одного специфического заведения. Бар «Шёпот» на окраине. По факту — бордель. Специализация — мальчики и девочки, которые выглядят... ну, как Макс. — Он кивнул на пассажира. — Спрос на несовершеннолетних, ты понял. Этот урод там постоянный клиент. Любит... «невинность» Лёшу затошнило. Воспоминания нахлынувшие так внезапно встали комом в горле. Он сглотнул и прокашлялся, не в силах сказать и слова. Два месяца обещания с Елизаветой коту под хвост.  — Макс там свой человек, — продолжил Длинный, лихо обгоняя фуру. — Ему на самом деле двадцать с хуем, паспорт при себе, но выглядит... ну, ты видишь. Он там подрабатывает официантом. Андрей каждый вечер в семь приходит, заказывает свой любимый коктейль. Макс сегодня должен ему его подать. С добавкой. Лёша посмотрел на Максима. Тот ловил его взгляд в зеркале заднего вида. Его миловидное лицо было абсолютно спокойным и всё таким же скучающим.  — И... и что? — выдавил Лёша. — Вы собирались его... убить? — Слыш, давай без громких слов в моей тачке, окей? — огрызнулся Длинный. — Мы собирались решить проблему. Тихо и навсегда. У него диабет, был инсульт. Всё будет выглядеть как естественная смерть. А теперь давай сюда тот пакет, у нас мало времени. Но Макаров не отдавал пакетик. Он сидел, вжавшись в сиденье, и смотрел на спину Максима, на его затылок, на тонкую шею. Он представлял себе этого человека, идущего на убийство с лицом ребёнка. И всё это — ради него. Ради того, чтобы оградить его, Лёшу, от мерзости этого мира. Его тошнило. От ситуации. От этого плана. От холодной расчетливости Кирилла, который предпочёл такой путь. Но больше всего — от осознания, что он, сам того не желая, стал причиной всего этого. Машина неслась по ночной трассе, а внутри мальчишки бушевала своя, беззвучная буря. Он сжимал в кармане тот самый серебристый пакетик, и он жёг ладонь, словно раскалённый уголёк. Убийство. Это слово, чудовищное и не укладывающееся в голове, било в виски. Он не мог быть причиной этого. Не мог допустить, чтобы из-за него кто-то взял на себя такой грех — и Длинный, и этот странный Максим, и сам Кирилл, отдавший приказ. Его принципы, его собственная, ещё не зажившая до конца мораль, кричали в нем протестом. Нет. Только не это. Есть другие пути. Но тут же в голове возникал образ Кирилла. Кирилла, который стоял перед ним возле его комнаты, бледный, с трясущимися руками, и суетил ему в руки эту куртку. Кирилла, который боялся. Не за себя. За него. Который был готов на всё — на самый страшный, самый тёмный поступок — лишь бы оградить его от угрозы. Лёша чувствовал, как его собственные принципы начинают трещать по швам, разрываемые этой адской дилеммой. Что важнее — чистота его собственных рук или благополучие человека, который стал для него всем? Можно ли позволить своим абстрактным принципам разрушить то, что выстраивалось с таким трудом? Он продолжал сверлить взглядом затылок Максима. На его безразличную, отстранённую позу. Этот человек был готов стать орудием. Холодным, безэмоциональным инструментом в чужих руках. И Макаров понимал, что его собственный отказ сейчас, его моральный протест, будут не благородным поступком, а предательством. Предательством того доверия, той готовности идти до конца, которую проявил Кирилл. Машина начала сбавлять ход, сворачивая на плохо освещённую улицу с подслеповатыми вывесками. Впереди маячила невзрачная дверь с едва горящей неоновой лилией. Длинный молча, с вопросом повернулся к нему в ожидании.  Лёша закрыл глаза. Внутри него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. И вдруг понял, что его выбор уже сделан. Сделан в тот момент, когда он осознал, ради кого всё это. Его принципы были роскошью, которую он не мог себе позволить. Не тогда, когда на кону стоял Кирилл и его благополучие. Макаров молча вытащил из кармана пакетик. Его рука не дрожала. Он протянул его вперёд, через проём между сиденьями. Максим, не оборачиваясь, принял его ловким движением. Его пальцы сомкнулись вокруг маленького свёртка с привычной, профессиональной уверенностью. Машина полностью остановилась. Лёша посмотрел в спину Максима, в его напряжённые плечи. Слова рождались сами, тихие, хриплые, полные неизбывной горечи и принятия. — Будь осторожен. Максим лишь коротко кивнул, уже открывая дверь. Он не оглядывался. Он просто вышел и зашагал к тёмному входу в бар, растворяясь в ночи, как призрак. Лёша смотрел ему вслед, чувствуя, как что-то тяжёлое и непоправимое навсегда оседает у него на душе. Он пересёк черту. Ради любви. И теперь ему предстояло жить с этим.  — Знаешь, я уже пожалел, что просто не отдал тебе эту ёбаную куртку, — вдруг тихо признался Длинному мальчишка и тяжело вздохнул.  — Правильно говорят: меньше знаешь, крепче спишь, — Длинный усмехнулся, а потом серьезно повернулся назад, — Не дай боже пропиздишься Гречкину, что был здесь со мной. Задушу собственными руками.  Лёша закатил глаза, но понимающе кивнул. Конечно ему нельзя тут находиться это и дураку понятно. За ним буквально по пятам следуют два телохранителя. Но по всей видимости Длинный действительно дурак, раз в итоге притащил его сюда. Хотя Макаров сам не оставил бармену выбора. Стало немного совестно.  Длинный сидел и задумчиво пялился в окно, методично постукивая пальцами по рулю. И от чего-то выглядел еще более уставшим, чем обычно.  — Слушай, почему ты все это делаешь? Всё что говорит Кирилл? — внезапно задал давно мучивший вопрос мальчишка.  — Не с первого раза открываются тайны, а с тысячного рубля, — рассмеялся Длинный, но как то невесело.  — Ой да пошел ты нахер, — Лёша скривился, — Мне просто интересно. Что заставляет человека вот так... рисковать. Идти на такое. Длинный помолчал, закуривая очередную сигарету. Свет зажигалки на мгновение озарил его шрам под губой и усталые глаза.  — Долги, малой. У каждого свои долги. Мои — перед Гречкиным. Он сделал глубокую затяжку, выпуская дым струйкой в приоткрытое окно. Лёша нахмурился, не ожидав что бармен умеет говорить так серьезно не для того чтобы запугать. Лёша придвинулся ближе, выжидающе уставившись на профиль Длинного. Тот смерил мальчишку задумчивым взглядом, а после тихо вздохнул и снова заговорил словно сдаваясь:  — Лет пять назад я был не Длинный, а просто Мадияр удак. — Он произнёс это без самобичевания, констатируя факт. — Играл в карты не с теми людьми. Сел в лужу по уши. Долг был... ну, скажем так, с меня бы живьём кожу сняли, и то бы не отбили. Макаров молча слушал, не поворачивая головы. — Кирилл тогда был ещё пацаном, кажется даже младше тебя, в школе учился. До сих пор не знаю че он там делал в тот вечер и зачем ему это понадобилось. — Длинный пожал плечами. — Пришёл туда, где меня держали. Один. Без охраны. Не стал отбивать, не стал угрожать. Просто... выкупил мой долг. Положил на стол пачку налички и сказал: «Этот человек работает на меня. Все претензии — ко мне». Он замолчал, снова затягиваясь. Дым заклубился в салоне, смешиваясь с напряжённой тишиной.  — Они, конечно, ржали. Думали, что за пиздюк, сопля зеленая. Но вот веришь нет, он посмотрел на них так... страшно. Как будто они уже мёртвые. Ну они и пересрались. А он мне потом сказал: «Выбирай. Или исчезаешь и мы больше не видимся, или приходи ко мне завтра на работу. Но если придёшь — назад дороги не будет». — И ты пришёл, — тихо сказал Лёша. — Пришёл, — кивнул Длинный. — Он не спрашивал, кто я, что умею. Просто дал работу. Сначала — просто грузчиком в клуб, он тогда только строился, первый феллиал. Потом... потом пошло. Он никогда не лез в душу, не читал моралей. Просто давал задачи. А я их выполнял. Чисто. Потому что долг — он не только деньгами измеряется. Он... жизнью. Он бросил окурок в окно.  — Так что да, малой. Я делаю эту грязную работу. Потому что он когда-то вытащил меня из самой глубокой жопы, куда только можно залезть. И дал не просто работу. Дал... ну, какое-то подобие чести. Пусть и кривую, но честь. А такие долги не деньгами отдаются. Лёша смотрел в темноту. Он представлял себе молодого Кирилла — не того дофига делового Гречкина, а почти такого же мальчишку, как он сам, который вопреки своей дурной славе уже тогда брал на себя ответственность за чужие жизни. Который видел в отбросах общества людей. Который был готов платить за них. И его собственный внутренний протест, его ужас от происходящего, вдруг отступил, сменившись странным, горьким пониманием. Это была какая-то извращённая, но своя логика, а не просто циничный расчет. Своя этика. Своя верность. Они сидели молча, каждый со своими мыслями, прислушиваясь к тишине ночи и ожидая, когда из тёмного проёма двери появится тень, которая поставит точку в этой истории. Тишина в салоне растягивалась, становясь плотной и звенящей. Каждая секунда казалась вечностью, наполненной тяжёлым дыханием Длинного и собственным громким стуком сердца Макарова. Он смотрел на тёмный проём двери бара, и ему казалось, что он видит сквозь стены — вот Максим с его детским лицом движется между столиками, вот он заходит за стойку, вот его пальцы со смертельным грузом… Лёша сглотнул сухость в горле. Его взгляд упал на руки Длинного, лежавшие на руле. Широкие, в синих прожилках вен, с костяшками, разбитыми в кровь и снова зажившими. Руки человека, который давно перестал бояться пачкаться. И вдруг он спросил, сам не зная зачем: — А ты не боишься? Что когда-то… когда-то это всё закончится плохо? Что зайдёшь слишком далеко? Длинный не повернулся. Его плечи слегка вздрогнули, будто от холода.  — Страх — роскошь, родной. Её могут позволить себе те, у кого есть выбор. — Он помолчал, прикуривая новую сигарету от старой. — У меня его не было. А когда Кир дал мне шанс этот страх куда-то ушёл. Заменился на долг. А долг — он как работа. Её надо делать хорошо. Без лишних вопросов. Он резко выдохнул дым.  — А что до «плохо»… — он горько усмехнулся. — Моя жизнь уже давно «плохо» закончилась. Всё, что после — так, бонусное время. Отрабатываю. Лёша смотря на него, и вдруг понял, что этот грубый, циничный человек с разбитыми костяшками, возможно, самый свободный из всех, кого он знал. Свободный от сомнений, от мук совести, от страха будущего. Его мир был чёрно-белым: долг и его выплата. И в этом была ужасающая, но кристальная чистота. Внезапно дверь бара распахнулась. Из неё вывалилась небольшая группа подвыпивших клиентов, громко смеясь. Сердце Лёши ёкнуло, но Максима среди них не было. — Спокойно, — буркнул Длинный, его взгляд стал ещё пристальнее. — Ещё рано. Ещё десять минут прошли в мучительном молчании. Макаров уже начал верить, что что-то пошло не так, что Максим передумал, что… И тогда дверь снова открылась. На этот раз тихо, беззвучно. В проёме возникла худая фигура Максима. Он шёл к ним своим обычным, немного деревянным шагом. Его кукольное лицо было абсолютно бесстрастным. Он открыл дверь и молча опустился на пассажирское сиденье. В салон ворвался сладковатый запах дешёвого парфюма, табака и чего-то ещё, химического, неуловимого. — Ну? — одним словом бросил Длинный, заводя двигатель. — Сделано, — так же односложно ответил Максим. Его голос был ровным, пустым. — Выпил залпом. Через пятнадцать минут началось. Суета, крики, вызвали скорую. Я вышел через чёрный ход. Он повернулся к Лёше. Его большие, наивные глаза были бездонными и холодными. А потом вдруг улыбнулся.  — Этот урод больше никого не тронет. Макаров почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. От страха и странного, леденящего чувства завершённости. Факт был произнесён вслух. Свершилось. Точка поставлена. Длинный резко тронулся с места, и Audi рванула в ночь. Никто не говорил ни слова. Лёша смотрел в окно на мелькающие огни, но не видел их. Мысли роились сменяя друг друга с колоссальной скоростью. Так быстро осмыслить произошедшее было поистине сложно. Губа, которую все это время от нервов жевал мальчишка превратилась в какое-то месиво. Но Лёша не обращал на боль внимания. Он думал о Гречкине. Расскажет ли он обо всем? Или решит унести эту тайну в могилу? Макаров и сам не понимал на что рассчитывает. И хочет ли вообще этой правды. Но сделанного не вернуть и теперь это очередная криминальная херь всё сильнее связывает их между собой.

***

Макаров вернулся в особняк с ощущением, будто с него сняли тяжёлый, невидимый рюкзак, который он тащил последние дни. Да, способ был жёстким. Да, в глубине души шевелилась лёгкая тошнота. Но признаться честно, он видел уже слишком много говна в жизни, чтобы рыдать над каждым негодяем. Главное — что все целы и угроза устранена. Он принял душ, смывая с себя запах сигарет и напряжения, надел чистую одежду. Действия были спокойными, почти механическими. Лёша, неожиданно для себя самого не метался и не терзался — он просто делал то, что должен. Не закапывая себя в яму самобичевания.  Когда он только начал ходить на встречи с Елизаветой, то поначалу очень расстроился. Терапия не была волшебной таблеткой, решающей проблемы. Она просто учила с ними жить. И тогда в Лёше что-то безвозвратно изменилось.  Услышав рык Ferrari под окном, он позволил себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. По лёгкости шагов в прихожей он понял — всё получилось. Кирилл словно летел, почти срываясь на бег. Лёша быстро запрыгнул в кровать и притворился спящим, свернувшись калачиком под одеялом. Не из страха, а из желания продлить этот момент облегчения, который сейчас испытает Гречкин. Дверь приоткрылась. В щели света с порога замерла фигура Кирилла. Лёша чувствовал его взгляд на себе. Тёплый, полный безмерного облегчения. Потом быстрые шаги, и кровать прогнулась под его весом. И тогда его обняли. Не с яростью или отчаянием, а с какой-то почти детской, безудержной радостью. Гречкин прижал его к себе, зарывшись лицом в его шею, и Лёша почувствовал, как то огромное напряжение, что висело на Кирилле последние дни, наконец-то ушло. Он просто лежал и дышал куда то в затылок мальчишки, чувствуя как все тяготы улетучиваются, от осознания, что все наконец-то позади.  Макаров притворился, что просыпается, лениво потянулся и сонно пробормотал: — Всё хорошо? — Всё, — голос Кирилла прозвучал глухо, но в нём не было ни намёка на прежнюю усталость. Только глубокое, всепоглощающее спокойствие. Он быстрым поцелуем клюнул Макарова куда-то в макушку и снова прижал к себе, — Всё прекрасно. Спи. Гречкин не отпускал его, а Лёша и не пытался вырваться. Он притворился, что снова засыпает, позволяя Кириллу держать его так крепко, как тому хотелось. Внутри него самого тоже была тихая, светлая радость. Не из-за того, что они сделали. А из-за того, что этот кошмар закончился. Лёша подумал о том, что сам никогда не скажет Кириллу что всё знает, чувствуя, как дыхание Гречкина выравнивается и становится глубоким. Пусть думает, что справился один. Пусть не злится за то, что вмешался. Пусть не волнуется, что пришлось все это увидеть. Главное, что теперь он спит спокойно.  Макаров был рад взять эту маленькую тайну на себя, этот тихий, сознательный выбор, если это означало, что Кирилл будет улыбаться по-настоящему, а не напряжённой маской. Гречкин заснул первым, его рука всё ещё лежала на Лёшиной груди. Мальчишка лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушал его ровное дыхание. И впервые за эти долгие четыре дня в особняке было по-настоящему тихо и мирно.

***

Утро в особняке начиналось с духоты. Лёша открыл глаза и понял, что задыхается — не от недостатка воздуха, а от переизбытка Гречкина. Тот лежал поперёк кровати, раскинувшись с такой беззаботностью, будто это его личные хоромы, и обе его ноги, тяжёлые и тёплые, покоились на Лёшиных бёдрах. Футболка на нём задралась, открывая полоску живота, спортивные штаны сбились куда-то вбок — Кирилл даже не потрудился переодеться перед тем, как рухнуть в постель. Выглядел он так, будто ночевал на вокзале, но почему-то от этой его неряшливости у Макарова сжималось сердце. Лёша попытался осторожно выбраться из-под тяжести чужого тела, но Гречкин лишь крепче прижался во сне, и ноги его стали ещё тяжелее. Макаров замер. Жарко было невыносимо — футболка прилипла к спине, волосы намокли на лбу. Но отодвинуться? Отодвинуться не хотелось. Совсем. Потому что когда Кирилл вот так, по-собственнически, раскидывался на нём, почему-то хотелось не бежать, а лежать и чувствовать каждую клеточку этого тела. — Блин, ты весишь как танк, — прошептал Лёша, пытаясь сбросить хотя бы одну ногу. Гречкин заворочался, что-то невнятно буркнул и вдруг, не открывая глаз, притянул мальчишку к себе. Резко обхватив поперёк туловища и уложив прямо себе на грудь. — Ты чего? — Лёша дёрнулся. — Отпусти, мне жарко.  — Не-а, — голос Кирилла был хриплым со сна. Глаза он так и не открыл, но руки держали мёртвой хваткой. Макаров завозился, пытаясь высвободиться. Извиваясь, он пытался отодвинуться, но Кирилл только крепче сжимал объятия, и каждое движение Лёши лишь плотнее прижимало его к горячему телу. — Пусти, говорю! — Макаров дёрнулся особенно отчаянно. — Если ты не перестанешь так тереться, — голос Гречкина звучал всё так же хрипло, но теперь в нём появились нотки, от которых Лёша на секунду перестал возиться, — я за себя не отвечаю. Макаров замер, не понимая. А потом почувствовал. Сквозь тонкую ткань Кирилловых спортивных штанов — то, что заставило его кровь прилить к лицу быстрее, чем любое смущение. Он резко отпрянул, на этот раз с силой, и вырвался. — Твою мать, придурок! — Лёша скатился с кровати и приземлился на пол, запутавшись в одеяле. Гречкин наконец открыл глаза — и заржал. Громко и от души, запрокинув голову. — А что такое? — сквозь смех спросил он. — Ты же сам говорил, что я совсем не тактильный. Ну вот теперь тактильный. Че бежишь-то? — Пошел в жопу, — Макаров покраснел так, что даже уши горели. Вот ведь придурок. Невыносимо.  Он вскочил и пулей вылетел из комнаты, влетев в ванную и захлопнув дверь. Прислонился лбом к прохладному кафелю, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. — Идиот, — прошептал он своему отражению в зеркале. Да уж. Тупо вышло. Глупо и по детски. Но губы сами расползались в улыбку. Душ принёс временное облегчение. Лёша стоял под прохладными струями, пока мысли не пришли в относительный порядок. Только когда вода начала остывать, он вспомнил — футболку не взял. Натянув свежие домашние трико, Макаров на скорую руку прошелся полотенцем по волосам, превращая их в гнездо. Приведя прическу в относительный порядок пальцами, Лёша вышел из ванной.  Кирилл лежал на кровати, так и не сменив своего положения ни на сантиметр и листал что-то в телефоне. При виде мальчишки его лицо расплылось в довольной ухмылке. — О, ну как? Уже не жарко?  Макаров закатил глаза и старался по пути к шкафу на Кирилла не смотреть. Но всем телом ощущал как взгляд Гречкина скользит по его голой спине. Это смущало, но в то же время Лёше нравилось. Натянул футболку он довольно быстро, скованный под внимательным взглядом.  — Иди сюда, давай еще полежим, — вдруг сказал Кирилл, как только Макаров к нему повернулся. Голос его стал мягче. Лёша сделал шаг к кровати, но остановился. — Ты сначала помойся, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал строго. — А то как бомж, вчера даже не переоделся с улицы.  Гречкин потрогал свои взлохмаченные патлы и ухмыльнулся. — То есть сначала я должен привести себя в порядок, чтобы соответствовать твоим стандартам? — Да, — Лёша скрестил руки на груди, стараясь выглядеть строго, но на лицо предательски лезла улыбка.  Кирилл засмеялся, но встал с кровати. Проходя мимо, он вдруг наклонился и быстро чмокнул Лёшу в макушку. — Буду через десять минут. Не смей уходить. Дверь спальни закрылась. Макаров покачал головой и пройдя пару шагов рухнул на кровать, всё ещё пахнущую сном и Кириллом.  Утро начиналось странно. И отчего-то хотелось, чтобы таких странных утр было как можно больше. В итоге они так и не повалялись. Лёша еще посидел на кровати пару минут, приходя в себя, а потом отправился на поиски Ульяны — или кого-то из горничных. Свежее постельное бельё и полотенца были необходимы, если он собирался жить в этой комнате дальше. И когда он успел стать таким чистюлей? Хотя честно говоря он им был всегда сколько себя помнит. Женщины из прачечных в детском доме всегда провожали его удивленными глазами, когда он, в очередной раз, приходил за стопкой чистого постельного белья раз в три дня. Соседские пацаны белье меняли дай бог раз в месяц и то когда заставят. А Лёше было противно.  Ульяна нашлась в столовой. Она раскладывала салфетки, когда Макаров появился в дверях — с сонными глазами, но уже успевший с утра пораньше смутиться до кончиков ушей. — Доброе утро, Лёшка, — улыбнулась она и дежурно поинтересовалась: — Как настроение, что-то нужно принести?  Лёша объяснил. Уля кивнула с лёгкой улыбкой, в которой не было ни капли осуждения, только привычная готовность помочь. — Сейчас всё принесу, — пообещала она и скрылась в коридоре. В столовой уже хлопотали Вика и Софа. Они сновали между кухней и столом, расставляя тарелки с завтраком: свежие круассаны, фрукты, яйца пашот, тосты с авокадо. Макаров опустился на стул, взял один из круассанов и уткнулся в телефон. Ночные сообщения от Миланы висели в чате длинной простыней. Она смотрела какой-то сериал про маньяка и, судя по всему, пребывала в состоянии непрерывного восторга. « Господи тут такая жесть, Лёх!!» — писала она в час ночи. «Какая гадость, понятно почему сериал на тв не пускают» — в половине второго. «Лёха, ты спишь? Возьми меня за руку тут страшно пиздец» — в три. «Короче, убийца — брат главной героини. Сорри за спойлер, хотя хрен знает, может там еще какой-то замут будет, я еще не досмотрела» — в четыре утра. Лёша пролистывал сообщения, усмехаясь. Отвечать на каждое он не собирался — слишком много, да и сериал смотреть теперь не имело смысла. Милана в своём репертуаре: если ей что-то нравилось, она не могла молчать. Он набрал короткое: «Доброе. Ты маньяк», и отложил телефон. Гречкин спустился быстро — быстрее, чем Лёша ожидал. Волосы его были ещё влажными после душа, светлые прядки завивались на концах. На нём была простая белая футболка и серые домашние штаны — так просто и одновременно так... правильно. Он сел напротив, мельком взглянув на Макарова, и сразу включил ноутбук. — Что смотришь? — спросил Лёша, намазывая круассан маслом. — Сейчас... — Кирилл открыл ютуб. — Тут есть канал про научные открытия. Под них у меня аппетит появляется. — Серьёзно? Под науку? — Ага. Что-то в этом есть. Знаешь, когда узнаёшь, что Вселенная расширяется, как-то легче живётся. Лёша фыркнул, но спорить не стал. На экране заговорил диктор о новых открытиях в астрофизике. Они завтракали в уютной тишине, нарушаемой только голосом из ноутбука. Кирилл пил кофе чёрный, без сахара, отщипывая кусочки круассана и отправляя их в рот почти машинально, не отрываясь от экрана. Лёша намазывал тост джемом, поглядывая то на него, то в телефон. — Милана написала? — спросил Кирилл между лекцией о чёрных дырах. — Всю ночь писала. Сериал про маньяка смотрела. Убийцу заспойлерила в четыре утра. — В своем репертуаре, — усмехнулся Кирилл. — Как она там? — Жива. В восторге. Кирилл кивнул, отпил кофе. На экране показывали симуляцию столкновения галактик. — Че прям реально интересно? Или ты просто на фон включаешь? — задумчиво поинтересовался Лёша. Он за завтраком обычно ленту скролит.  Гречкин повернул к нему голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Иногда слишком заумно и наскучивает. Но с тобой интереснее смотреть. Лёша почувствовал, как щёки снова начинают гореть, и уткнулся в чашку. — Что? — Кирилл улыбнулся. — Правда глаз режет? — Привыкну, — буркнул Макаров. За окном светило солнце. На столе дымился кофе. В ноутбуке рассказывали о том, как учёные нашли новую экзопланету. Доделывал географию Лёша второпях — пальцы летали по клавиатуре, глаза скользили по строкам учебника, но мысли то и дело утекали куда-то в сторону. В сторону спальни Гречкина, где пахло его гелем для душа и утренним кофе. В сторону того, как он смотрел на него сегодня за завтраком. Ноутбук щёлкнул, закрываясь. Мальчишка закинул его в рюкзак, натянул куртку и почти бегом спустился по лестнице. В холле он на секунду замер перед зеркалом — поправил волосы, которые всё равно торчали в разные стороны, и крикнул вглубь дома: — Я ушёл! Всем пока! Макаров уже взялся за ручку, когда за спиной раздался голос: — Лёх, подожди!  Кирилл догнал его в три шага — быстрых, почти бесшумных для его роста. Лёша обернулся и не успел ничего сказать, потому что мажор вдруг обхватил его руками, прижал к себе — крепко, жадно, будто они не виделись неделю, а не десять минут. Макаров замер, чувствуя, как широкие ладони ложатся на его лопатки, как Кирилл утыкается носом ему в макушку и делает глубокий вдох. Будто пытается запомнить запах шампуня и утреннего сна.  — Хорошего дня, — выдохнул Гречкин ему в волосы, и его губы на секунду коснулись макушки. Тепло, мягко, так интимно, что у Лёши перехватило дыхание. Он стоял, вжатый в это объятие, и чувствовал, как щёки заливает краской. — Ты чего вдруг? — прошептал он, но руки сами легли на талию Кирилла, сжали ткань футболки. — Ничего. Просто захотелось. Кирилл отстранился так же внезапно, как и обнял. Улыбнулся — светло, открыто, совсем не так, как улыбался обычно. И в этой улыбке не было ни тени его привычной сдержанности. — Иди уже. Виталий ждёт. Лёша кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Вышел на крыльцо, сделал пару шагов к воротам, где стояла машина с водителем, и только тогда позволил себе улыбнуться — глупо, широко, до ушей. Вчера Гречкин был сам не свой. Хмурый, молчаливый, будто в воду опущенный. А сегодня — сегодня он светился. И Лёша вдруг понял, что этот Кирилл нравится ему в сто раз больше. Тот, который не боится подойти и обнять. Который целует в макушку просто так. Который смотрит так, будто Макаров — единственное, что имеет значение. Он сел в машину, пристегнулся и поймал в зеркале заднего вида своё отражение — щёки всё ещё горели, губы сами тянулись в улыбку. — Хорошее утро? — поинтересовался Виталий, трогаясь с места. — Очень, — выдохнул Лёша и уставился в окно. За стеклом проплывал знакомый пейзаж, но Макаров его не видел. Он всё ещё чувствовал на макушке тепло губ Кирилла, всё ещё ощущал его объятия — крепкие, надёжные, такие, в которых хотелось остаться навсегда. Он всё ещё не привык. К этому новому Гречкину, который вдруг перестал прятаться. К его нежности, к его прикосновениям. К тому, как легко теперь говорить "пока" и знать, что через пару часов ты снова его увидишь. Не привык. Но ему нравилось. До усрачки нравилось. Школа встретила его привычным гулом — звонками, топотом ног по лестницам, смехом из коридоров. Лёша лавировал между учениками, когда ещё издалека заметил Милану. Она сидела за партой у окна, и вид у неё был такой, будто её переехал автобус. Не мудрено — с её ночными бдениями до четырёх утра. Макаров, не раздумывая ни секунды, свернул в сторону столовой. Очередь была небольшая, он быстро взял сдобную булочку с корицей и пакет яблочного сока — именно тот, который Милана любила больше всего. Когда он подошёл к парте, подруга сидела, подперев голову рукой, и вид у неё был мрачнее тучи. Казалось, коснись её — и ударит током. Состояние крайней степени невыспанности читалось в каждом миллиметре её лица: тени под глазами, сжатые губы, отсутствующий взгляд в одну точку. — Доброе утро, — жизнерадостно произнёс мальчишка, ставя сок на парту. Милана медленно, очень медленно перевела на него взгляд. В нём не было ни капли тепла — только лёгкое раздражение пополам с усталостью. Макаров улыбнулся ещё шире и выложил перед ней булочку. Прямо под нос, чтобы запах корицы ударил в самое сердце. Глаза девушки изменились в ту же секунду. Сначала в них мелькнуло удивление, потом недоверие, а затем — самый настоящий свет. Она резво поднялась с места, подалась вперёд и, сильно прижавшись к другу, звонко чмокнула его в щёку. — Лёшка, — выдохнула она ему прямо в ухо, — какое же ты золото. Ты мой спаситель. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю в эту секунду. Лёша рассмеялся, отстраняясь, но глаза его сияли. — Жри давай. А то слюной весь стол зальёшь. Милана уже разрывала упаковку, впиваясь зубами в мягкое тесто. Зажмурилась от удовольствия. — Если бы ты знал, как я хочу спать, — пробормотала она с набитым ртом. — Но эта булочка... она даёт мне сил прожить ещё пару часов. — До следующей перемены? — усмехнулся Лёша, садясь напротив. — До обеда точно. За окном серое небо низко нависало над школьным двором, но здесь, за этой партой, вдруг стало тепло и уютно. Лёша смотрел, как подруга уплетает булочку, и думал о том, как же хорошо, что она у него есть. Со всеми её ночными сериалами, спойлерами и вечным недосыпом. Уроки летели один за другим, словно кто-то перелистывал страницы календаря в ускоренной съёмке. Лёша даже не заметил, как пролетели история с литературой — работа спорилась, пальцы устало печатали конспекты, а мысли то и дело ускользали куда-то в сторону утреннего объятия. Милана к третьему уроку окончательно пришла в себя. Сон как рукой сняло — видимо, булочка с соком совершили чудо, а может, просто организм подростка взял своё. Глаза её горели привычным задором, а на переменах она уже сыпала шутками направо и налево. Главная новость дня настигла их перед большой переменой: классный руководитель объявил, что их наконец-то освобождают от дежурств в библиотеке. Целых две недели они с Миланой по очереди перебирали картотеку, протирали пыль с фолиантов и выслушивали придирки старенькой библиотекарши. Свобода пришла неожиданно и оттого была особенно сладкой. — Это надо отметить, — заявила Милана, когда они вышли во двор. Через пять минут они уже сидели на скамейке у входа, и в руках у каждого красовалась баночка с энергетиком из ларька неподалеку от школы. Милана торжественно вставила трубочку и сделала глубокий глоток. — Мы же взрослые, — философски заметила она. — Можем себе позволить. — Ага, — усмехнулся Лёша, — особенно учитывая, что нам ещё по восемнадцати нет. — Детали, — отмахнулась подруга. Она сидела, задумчиво посасывая ярко-розовый напиток через трубочку, и в глазах её постепенно появлялось то самое выражение, которое Лёша знал слишком хорошо. — Лёх, — начала она с преувеличенной задумчивостью, глядя куда-то в сторону школьного забора, — у меня есть к тебе предложение. — Какое? — насторожился он. — От которого ты не сможешь отказаться. Лёша вздохнул. Он знал эту интонацию. Именно с неё начинались все их прошлые авантюры — от неудачной попытки продавать самодельные браслеты до злополучной фотосессии с чужим котом, которая едва не закончилась вызовом полиции. — Не начинай, — попросил он. — Твои темки никогда ничем хорошим не заканчиваются. — В этот раз всё схвачено, — Милана перевела на него горящий взгляд. — Реально, Лёх. Я придумала, как поднять денег. Без того, чтобы горбатиться всю ночь в клубе за жалкие чаевые. — Ну не такие уж и жалкие… — с сомнением протянул Лёша, вспоминая сколько им тогда заплатили. — И что за темка? — Пока не скажу. — Что значит "не скажу"? — То и значит. — девушка отпила ещё энергетика и довольно зажмурилась. — Приеду сегодня к вам с ночёвкой — тогда и обсудим. Макаров открыл рот, чтобы возразить, но понял, что это бесполезно. Когда у Миланы загорались глаза, спорить с ней было всё равно что пытаться остановить поезд голыми руками. — Ладно, — сдался он. — Приезжай. Но если это опять что-то про котов... — Обещаю, коты тут ни при чём. — Или про продажу чего-то незаконного. — Лёх, ну что ты как дед. — Милана закатила глаза, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Доверься мне. — Я тебе доверялся уже сто раз. Чем это кончалось? — Новым опытом, — парировала она. — И классными историями. Звонок прозвенел, призывая их обратно в душные кабинеты. Милана допила энергетик одним долгим глотком, смяла банку и бросила в урну с точностью профессионального баскетболиста. — Вечером буду, — бросила она на ходу. — Предупреди своего Кирилла, чтобы готовил нам ужин. — Он не мой, — машинально ответил Макаров, но прозвучало это неубедительно даже для него самого. Милана только фыркнула и скрылась в дверях школы. А Лёша остался стоять на крыльце, глядя на серое небо и думая о том, что очередная «гениальная идея» подруги может значить на этот раз. В том, что ничего хорошего из этого не выйдет, он не сомневался ни секунды. Но, как ни странно, где-то глубоко внутри уже зарождалось предвкушение. Домой Макаров летел так быстро, как только позволяли ноги. Рюкзак подпрыгивал на спине, наушники болтались на шее, но он не замечал ничего — только считал минуты до той секунды, когда переступит порог особняка. Кирилл по его расчётам уже должен был вернуться с работы. Сердце отчего-то колотилось быстрее обычного, и этот дурацкий мандраж перед встречей было невозможно унять. В прихожей пахло цветами и чем-то вкусным из кухни. Лёша скинул кроссовки, бросил рюкзак на банкетку и прошёл в гостиную, стараясь ступать как можно тише — на всякий случай. Гречкин нашёлся сразу. Он сидел на диване, полубоком к входу, поджав под себя одну ногу. На коленях покоился ноутбук, на носу — очки в тонкой оправе, которые Макаров видел всего пару раз и каждый раз терял дар речи. Кирилл был всё ещё в светлой рубашке с закатанными рукавами и тёмных джинсах. Напряжённый профиль, чуть сдвинутые брови, пальцы, бегающие по клавиатуре. Лёша замер в дверях, боясь дышать. Гречкин выглядел... горячо. Это слово пришло в голову первым и застряло там, пульсируя где-то в затылке. Слишком красиво для обычного вечера. А может это у Макарова уже помешательство.  Он уже собрался тихонько сбежать, сделать вид, что не заходил, переждать где-нибудь в библиотеке, пока сердце перестанет выпрыгивать из груди. Но было поздно. Кирилл поднял глаза, и лицо его осветилось тёплой улыбкой. — Привет, — сказал он просто, и в этом одном слове поместилось столько, что у Лёши перехватило дыхание. — Привет, — выдохнул мальчишка, делая шаг в комнату. — Я... ну, пришёл вот. — Вижу. — Кирилл отложил ноутбук в сторону и потянулся, хрустнув плечами. — Как школа? Сколько кабинетов вы с Пепельницей успели сжечь за сегодня? Лёша фыркнул, расслабляясь. Эта привычная подколка действовала лучше любого успокоительного. — Все целы. Даже библиотека уцелела. Хотя Милка предлагала устроить там костёр из учебников, в честь нашего от откуда освобождения, но я отговорил. — Герой, — усмехнулся Кирилл. Макаров опустился в кресло напротив, с наслаждением откинувшись на спинку. Тишина между ними была уютной, тёплой, как плед зимним вечером. — Ты чего как с работы пришел так и переоделся еще? Ужинал хоть? — поинтересовался Лёша, приподнимаясь. Гречкин снял очки, потёр переносицу усталым жестом. — Заработался. Думал, только почту проверю — и в душ. А потом как-то... залип. — Он вздохнул. — Срочно нужен душ и сон. Чувствую себя говном.  — Иди давай, — Лёша кивнул в сторону лестницы. — Кстати, Милка сегодня приедет с ночёвкой. Кирилл поднял бровь и усмехнулся. — Ты ей предложи к нам уже переехать. Как ей самой не надоело туда сюда мотыляться.  — Без понятия. У неё там какая-то идея для заработка. — Макаров закатил глаза. — Я вынужден участвовать. Добровольно-принудительно. — Боже, — Кирилл весело фыркнул, качая головой. — Однажды я найду вас двоих в каком-нибудь переулке, толкающих спинеры прохожим. Или продающих лотерейные билеты. Лёша рассмеялся. — Ну ты старпер. Спинеры вспомнил. Мы будем толкать что-нибудь более актуальное. Криптовалюту, например. — Упаси боже, — хмыкнул Гречкин. Он поднялся с дивана, и Лёша подумал, что сейчас они попрощаются, и он наконец выдохнет. Но Кирилл вдруг подошёл к нему — близко, слишком близко. Макаров замер, вжавшись в спинку кресла. Кирилл запустил руку ему в загривок — пальцы скользнули в волосы, чуть сжали, приподнимая голову. Лёша послушно запрокинул лицо, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Губы Гречкина коснулись виска. Легко, почти невесомо. Поцелуй длился секунду, но Лёша запомнил это тепло надолго. — Иди ужинай, — голос Кирилла звучал низко, чуть хрипловато. — Галина сегодня утку запекала. С яблоками. Тебе понравится. Он отстранился, и Лёша остался сидеть в кресле, чувствуя, как щёки заливает предательским румянцем. В горле застряли все слова, которые он хотел сказать. Глупо, конечно. Сам просил тактильности, сам ждал этих прикосновений. А теперь сидит и краснеет, как красна девица из старых фильмов. — Отдыхай, — выдавил он наконец, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. Кирилл улыбнулся уголками губ и вышел из гостиной. А Макаров ещё долго сидел в кресле, глядя в одну точку и трогая пальцами то место на виске, где только что были его губы. Вот опять он оцепенел как идиот, что ж ты будешь делать. Милана появилась ровно через час — ни минутой раньше, ни минутой позже, словно у неё внутри был встроенный хронометр. За это время Лёша успел поужинать запечённой уткой (Галина действительно превзошла себя), сходить в душ и теперь лежал на кровати, бессмысленно листая ленту в телефоне. Мокрые волосы оставляли тёмные разводы на подушке, но ему было плевать. В комнату ворвался вихрь. Милана влетела без стука и плюхнулась прямо на кровать, едва не приземлившись Лёше на ноги. В руках у неё был внушительный бумажный пакет, который она с победным видом водрузила себе на колени. — Ну давай, — Лёша отложил телефон и приподнялся на локтях, — вещай уже свою гениальную бизнес-идею. Милана села ровнее, одёрнула футболку и приняла выражение лица, которое, по её мнению, должно было означать глубокую деловую сосредоточенность. Выглядело это одновременно комично и почему-то убедительно. — Итак, — начала она тоном заправского лектора, — для начала хочу отметить, что у меня есть один очень полезный знакомый. Довольно выпендрёжный, но в маркетинге шарит. — Не представляю кто же это может быть, — Макаров в шутливом удивлении покачал головой и прикрыл рот ладонью. Милана цокнула языком и тут же улыбнулась.  — Так вот, этот товарищ как специалист надоумил меня на определённые мысли. Я, как подобает настоящей бизнес-вумен, провела исследование рынка, изучила потребителей, проанализировала конкурентов и нашла свою незанятую нишу. Лёша слушал, подперев щёку рукой. На лице его застыло выражение снисходительной скуки, но внутри уже зарождалось любопытство. Слишком уж Милана была серьёзной — для неё это было подозрительно. — Не тяни резину, — перебил он. Милана хитро прищурилась, запустила руку в пакет и с фокуснической ловкостью выудила оттуда целую кучу маленьких баночек, тюбиков и каких-то деревянных палочек. Всё это она торжественно разложила на одеяле между ними. Лёша уставился на это богатство, пытаясь понять, что именно он видит. Баночки с воском, шпатели, какие-то полоски ткани, масла в миниатюрных флаконах... — Депиляция, — выдала Милана с таким видом, будто объявляла о запуске космической программы. Лёша выгнул бровь. Медленно, очень медленно до него начал доходить смысл происходящего. — То есть... ты хочешь... — он замялся, подбирая слова. — Делать людям эпиляцию? — Депиляцию, — поправила Милка с умным видом. — Это разные вещи. Эпиляция — это надолго, а депиляция — временное удаление волос. Воском, например. Я собираюсь освоить технику и открыть свой маленький бизнес на дому. Ну, знаешь, сарафанное радио, клиентки из школы, потом больше... — Погоди, — Лёша сел на кровати, чувствуя подвох. — Идея вроде неплохая. Но я-то тебе зачем? Это же в две руки можно делать, клиенту не нужен ассистент. Да и мне как то не особо нравится перспектива кому-то волосы с ног драть.  Милана посмотрела на него как на несмышлёныша. Взгляд у неё был такой, каким смотрят на котёнка, пытающегося понять законы физики. — Лёх, ну не тупи, — протянула она с нажимом, — Мне нужна модель. Чтобы тренироваться. Макаров замер. Осознание пришло не сразу — сначала просто повисло где-то в воздухе, а потом рухнуло на него всей тяжестью. — Нет, — выдохнул он. — Да. — Нет и не уговаривай. Ты что, предлагаешь мне... — он обвёл рукой разложенные баночки, — вот это всё на себе испытать? — А что такого? — Милана пожала плечами с невинным видом. — Это же просто воск. Ну, потерпишь немного. Зато какое благое дело — поможешь подруге встать на ноги в бизнесе! — Я пас. — Лёша отодвинулся к изголовью кровати. — Ищи другую модель. Кирилла попроси, он человек современный.  — Кирилл сразу сказал, что даже обсуждать не будет, — отмахнулась Милка. — А ты мой лучший друг. Кому мне ещё довериться? Лёша открыл рот, чтобы возразить, но Милана уже включила режим уговоров на полную мощность. — Слушай, — она подалась вперёд, сверкая глазами. — Как только я начну зарабатывать, обещаю тебе пятьдесят процентов от всей прибыли. Половина, Лёх! Ты станешь моим партнёром. Первым вкладчиком. Основным инвестором! — Инвестором, — повторил Лёша скептически. — Ты предлагаешь мне инвестировать свои ноги в твой бизнес. — Не только ноги, — Милка махнула рукой. — Там много чего. Но ты не бойся, я аккуратно. Обещаю. — Нет. — Лёх, ну пожалуйста! — Милана сложила руки в молитвенном жесте. — Мне больше не к кому не пойти. Ты же знаешь, какие у нас в классе девочки — засмеют, если что-то пойдёт не так. А ты... ты надёжный. И потом, это же не больно. Почти. — Почти? — уточнил Лёша. — Ну, может, сначала немного непривычно. — Милана замялась. — Но я на ютубе кучу видео пересмотрела! Там всё объясняют. Техника, температура воска, всё дела.  — Ты хочешь сказать, что ни разу этим не занималась? — ужаснулся Лёша. — Нет конечно, я себе уже много раз на ногах убирала, — с улыбкой похвасталась Милка и задрала штанину джинсов до колена. — Зацени!  Лёша закрыл лицо руками. Он чувствовал, что проигрывает эту битву. Сопротивляться Милане, когда она включала своё обаяние на полную, было невозможно — он знал это по опыту сотни предыдущих авантюр. — И сколько у меня времени подумать? — спросил он обречённо. Милана уставилась на него с дурацкой улыбкой. Видимо нисколько.  — Не хочу, — Макаров все не оставлял попытки слиться.  — Ну Лёха-а-а... Подруга смотрела на него щенячьими глазами, и Лёша понимал, что это конец. Он вздохнул так глубоко, будто собирался нырнуть на дно океана. — Ладно, — выдавил он из себя. — Но если будет больно, я ору. — Ори, — Милана просияла. — Кирилл прибежит, будет тебя спасать. Тут двойная выгода. Лёша застонал и откинулся на подушки. — Зачем я только согласился. — Потому что ты лучший друг, — Милка чмокнула его в щёку и принялась деловито раскладывать свои баночки на тумбочке. — А лучшие друзья должны страдать ради бизнеса. В итоге они всё-таки начали. Милана подошла к делу с такой серьёзностью, что Лёша даже засомневался — та ли это девчонка, которая ещё вчера засыпала под сериал о маньяке и писала ему в четыре утра. Она нацепила медицинские перчатки с таким видом, будто собиралась проводить полостную операцию, а не экспериментировать с воском на ногах лучшего друга. — Так, — деловито произнесла она, изучая инструкцию на телефоне, — первым делом нужно растопить сахар... Блин. — Что "блин"? — насторожился Макаров. — У меня нет воскоплава, — призналась девушка. — Я как-то не подумала. Лёша открыл рот, чтобы выдать тираду о том, что подготовка — залог успеха любого бизнеса, но Милка уже подскочила с кровати. — Я мигом! Она вылетела за дверь, оставив Макарова в одиночестве созерцать разложенные баночки и мысленно прощаться с волосяным покровом на ногах. Вернулась Милана через десять минут с самым довольным выражением лица и... утюжком для волос в руках. — Серьёзно? — Лёша уставился на прибор. — Абсолютно, — Милка водрузила утюжок на тумбочку. — Софа сказала, что если я его испорчу, то она повесит меня вместо штор в гостиной. Но я рискну. — То есть твоя жизнь в залоге у утюжка? — уточнил Лёша. — А мои ноги — у твоего эксперимента? — Примерно так, — кивнула подруга, включая прибор в розетку. Макаров вздохнул и покорно вытянул ноги. Он уже смирился со своей участью — лёжа на кровати, он печально перебирал пальцами волоски на голени, мысленно прощаясь с каждым из них. Милана, наблюдавшая за этим ритуалом, прыснула со смеху. — Ты как будто хоронить их собрался! — Так и есть, — мрачно отозвался Лёша. — Это мои верные спутники с четырнадцати лет. Мы через многое прошли вместе. — Они отрастут, не ной, — отмахнулась Милка, сосредоточенно изучая восковую полоску. Процесс пошёл. Милана действовала по инструкции — прогрела полоску утюжком, проверила температуру тыльной стороной ладони, приложила к Лёшиной ноге чуть ниже колена. Воск был не обжигающим, но всё равно неприятно тёплым. Лёша непроизвольно сжался, чувствуя, как мышцы напрягаются в ожидании. — Расслабься, — скомандовала Милка. — Я расслаблен. — Ты зажат, как струна. — Она пригладила полоску, проверяя сцепление. — Ладно, я отрываю. — Подожди! Лёша дёрнулся, едва не сбив Милане руку. — Что опять? — Дай мне настроиться, — выдохнул он. — Морально подготовиться. — Ты уже пять минут готовишься. — Недостаточно! Милана закатила глаза, но смирилась. Прошло ещё полминуты. — Ну? — поторопила она. — Ещё чуть-чуть. — Лёха, если ты будешь дёргаться, я оторву криво и будет больнее. — А если ты оторвёшь сейчас, будет... Договорить он не успел. Милана, потеряв терпение, начала быстро-быстро тараторить: — Смотри, там за окном, кажется, Кирилл идёт, и у него в руках что-то интересное, может быть, это пицца, а может быть, хотя нет вряд ли, а ещё я вчера видела такое видео, где котик... Лёша, застигнутый врасплох потоком слов, машинально повернул голову к окну — и в ту же секунду Милка рванула полоску. Макаров заорал так, что, наверное, было слышно в другом крыле особняка. Он завалился на бок, хватаясь за ногу и матерясь сквозь зубы так изощрённо, что Милана, уже готовая к такой реакции, только довольно хмыкнула. — Ну вот, — сказала она, когда Лёша немного утих, — а ты боялся. Давай смотреть. Они склонились над обработанным участком. Кожа была слегка розовой, но без раздражения — уже победа. Правда, пара упрямых волосков всё же осталась, предательски торча на гладком фоне. — Пинцет, — скомандовала Милка, и Лёша послушно подал ей инструмент. Через минуту участок был идеально чист. — Для первого раза просто отлично, — довольно констатировала Милана. — У меня талант, чувствую. Макаров только простонал в подушку. Они продолжали. Полоска за полоской, участок за участком. Милана действовала всё увереннее, техника оттачивалась с каждым разом, а Лёша... Лёша просто терпел, периодически вскрикивая и осыпая подругу отборными ругательствами. К четвёртой полоске он даже перестал дёргаться, только зажмуривался посильнее. Когда зона ниже колен была полностью зачищена, Милана довольно откинулась на спинку кровати, разглядывая дело рук своих. — Красота, — выдохнула она. — Идеально. Лёша посмотрел на свои ноги, лишившиеся привычного покрова, и почувствовал странную опустошённость. — Я как будто раздетый, — пожаловался он. — Мне холодно. — Привыкнешь. — Милка хлопнула его по гладкой голени, а потом усмехнулась. — У тебя теперь как будто велосипедки из волос.  — Чего? — Макаров нахмурился и приподнялся.  — Ну, смотри. — Она провела рукой по его ноге выше колена, где волосы остались нетронутыми. — Тут как будто велосипедки. А ниже — лысо. Лёша глянул на контраст и не выдержал — расхохотался так, что из глаз брызнули слёзы. Милка заливисто вторила ему, и они ещё минут пять не могли остановиться, тыкая пальцами в эту дурацкую границу. — Так не пойдёт, — отсмеявшись, заявила Милана. — Надо заканчивать начатое. — Ты хочешь... — Лёша понял её мысль и обречённо закрыл глаза. — Всё? — Всё, — кивнула подруга. — До самой жопы.  Следующие два с половиной часа прошли под аккомпанемент Лёшиных стонов, Милкиных комментариев из серии "какой же ты волосатый, Лёха, это просто беда" и периодических приступов смеха, когда боль становилась совсем невыносимой. К концу процесса Лёша чувствовал себя выжатым лимоном, опустошённым и каким-то непривычно лёгким. Милана же, напротив, сияла. — Готово, — объявила она, любуясь делом своих рук. — Клиент доволен? — Клиент хочет умереть, — простонал Лёша, но даже сквозь усталость пробивалась улыбка. Милана окинула взглядом результаты трёхчасового труда: гладкие, без единого волоска Лёшины ноги — от щиколоток до самых бёдер. — Это шедевр, — выдохнула она. — Лёха, я гений. У меня точно талант. — У тебя талант меня пытать, — поправил Лёша, но в голосе его не было злости. Только усталое смирение и где-то глубоко — гордость за подругу. Милана откинулась на подушки, довольно улыбаясь. — Теперь можно и клиентов искать. Ты будешь моим портфолио. — Только попробуй кому-нибудь показать, — пригрозил Макаров, но угрозы его звучали неубедительно. За окном давно стемнело. Где-то в особняке часы пробили полночь. А они лежали на кровати — опустошённый Лёша и сияющая Милана, окружённые баночками, тюбиками и остатками восковых полосок, и чувствовали себя победителями. — Спасибо, — вдруг тихо сказала Милка. — За что? — За доверие. — Она повернулась к нему. — Ты у меня лучший, Лёх. Он только вздохнул и закрыл глаза. В конце концов, ради такого "спасибо" можно и потерпеть. Немного. Когда пытки воском наконец закончились, Милана извлекла из своего бездонного пакета пузатый флакон с маслом. — Так, — деловито объявила она, откручивая крышку. — По инструкции после депиляции нужно успокоить кожу. Это масло с алоэ и всякими полезностями. Давай ноги. Лёша, пребывающий в состоянии лёгкого аффекта после трёх часов экзекуции, только махнул рукой — делай что хочешь, мне уже всё равно. Он лежал на кровати, раскинувшись звёздочкой, и наблюдал сквозь ресницы, как Милана выдавливает на ладонь прозрачную жидкость. Она занесла руку над его голенью и вдруг замерла. Лёша уловил мимолётное замешательство в её глазах — Милка, обычно бесцеремонная и прямолинейная, вдруг замялась, соображая, с какой стороны подступиться к чужой ноге с маслом. — Ну чего ты? — лениво поинтересовался он. — Да так, — она хмыкнула, скрывая неловкость за привычной усмешкой. — Просто представила, как это выглядит со стороны. Я тут маслом мажу ноги своему другу. Прямо идиллия. Уля бы обоссалась от смеха.  Лёша фыркнул. — Лучше бы ты об этом до того думала, когда уговаривала меня стать подопытным кроликом. — Молчи, страдалец. — Милана всё-таки приступила к делу, размазывая масло по его голени круговыми движениями. — А представь, если бы это был не я, а Кирилл. — Что? — не понял Макаров. — Ну, представь, — она заговорщически понизила голос, — лежишь ты такой, а Кирилл тебе ножки маслицем натирает. Массаж там, поглаживания... Романтика. — О боже, заткнись, а, — беззлобно огрызнулся Лёша, закатывая глаза. Милана расхохоталась, довольно своей шуткой. Но Лёша уже не слушал. Потому что стоило ей произнести эти слова, как перед внутренним взором предательски вспыхнула картинка. Кирилл, сидящий на краю его кровати. Кирилл, сосредоточенно размазывающий масло по его ноге. Его пальцы — тёплые, чуть шершавые от работы с бумагой, те самые пальцы, что сегодня утром запутывались у него в волосах, прижимая к себе. Как бы они двигались по коже — медленно, методично, с той же тщательностью, с какой Кирилл делал всё в своей жизни. Как бы он смотрел — из-под опущенных ресниц, с этим своим полунасмешливым выражением, за которым прячется что-то совсем другое... Лёша почувствовал, как щёки начинают гореть. — Ого, — торжествующе выдала Милана, заметив его состояние. — Лёх, да у тебя уши красные! Ты что, реально представил? — Нет, — соврал он, отворачиваясь к стене. — Ой, да ладно! — Милка заливалась смехом, продолжая растирать масло по его ноге. — Поумерь своё воображение, друг мой. А то вдруг Кирилл зайдёт, а ты тут лежишь с пунцовыми щеками и ногами, намазанными маслом. Он ещё подумает что-нибудь. — Ты закончила? — простонал Лёша, пряча лицо в подушку. — Не-а. — Милана с удовольствием переключилась на вторую ногу. — Я теперь до самого конца буду комментировать. К счастью, процедура подошла к концу довольно быстро. Милана вытерла руки бумажной салфеткой и критически оглядела проделанную работу. — Так, — скомандовала она, — а теперь — фотосессия. — Чего? — Лёша резко сел. — Портфолио, — терпеливо объяснила Милка, хватая со стола настольную лампу. — Мне нужно запечатлеть результат для потенциальных клиенток. Как я буду показывать, что умею, если нет примеров работ? — Ты собралась фотографировать мои ноги? — уточнил Лёша с ужасом. — Не лицо же, не ссы, — Милана уже настраивала свет, направляя лампу на его голени. — Никто не поймёт, что это мужские ноги. Тем более я буду снимать только до ляшек. Ляжки тоже можно, там волос нет, но в кадр трусы не попадут, не бойся. Лёша хотел возразить, но Милка уже щёлкала фото, ловко меняя ракурсы. — Смотри, — она сунула ему телефон с первым кадром. — Ну идеально же. Кожа ровная, никакого раздражения. Клиентки будут в восторге. Лёша всмотрелся в экран. Действительно, ноги на фото выглядели... ну, просто ногами. Ничего особенного. Никто бы не догадался, что эти гладкие голени принадлежат парню. — Ладно, — сдался он. — Только если кто спросит — я не в курсе. — Договорились. — Милана довольно кивнула и сделала ещё пару кадров. Примерно через пятнадцать минут, когда масло наконец впиталось, Милка отложила телефон и приняла нарочито серьёзный вид. — А теперь слушай сюда, — начала она тоном преподавателя. — Иди в душ и смой остатки масла прохладной водой. Не горячей, запомни! Горячая вода может вызвать раздражение на только что депилированной коже. — Есть, капитан, — отозвался Лёша, поднимаясь с кровати. — И ещё, — продолжала Милана, расхаживая по комнате с важным видом, — ближайшие пару дней никаких горячих ванн, саун и прочего распаривания. Коже нужно восстановиться. Если пойдёшь в душ, вода должна быть чуть тёплой или прохладной. Увлажняй кожу кремом, но без отдушек, лучше всего детским. И никакого бритья хотя бы неделю, если вдруг захочется подправить — но тебе-то уже не нужно, ты теперь гладкий как младенец. Лёша слушал всю эту тираду, чувствуя себя немного учеником в школе косметологов. — Ты бы ещё конспект дала, — проворчал он, направляясь в ванную. — Могу продиктовать, если забудешь! — крикнула Милка ему вслед. — И не три кожу мочалкой, просто ополоснись! Дверь ванной закрылась, отсекая её наставления. Лёша встал под прохладный душ, разглядывая свои непривычно гладкие ноги. Странное чувство — будто чего-то не хватает. Но в то же время было в этом что-то... забавное. Когда он вернулся, Милана уже разложила свои вещи на кресле и готовилась ко сну. — Ну как? — спросила она. — Ноги на месте, — пожал плечами Лёша. — Не отвалились. — Отлично. — Милка довольно улыбнулась. — Значит, завтра продолжим. — Что значит "продолжим"? — насторожился Лёша. — Ну, у тебя же ещё руки есть, — мечтательно протянула Милана. — И подмышки. И вообще, мы только начали. Макаров застонал и рухнул на кровать, накрывая голову подушкой. Милка заливисто смеялась, и этот смех разносился по комнате, заглушая тихий шум дождя за окном. Когда все процедуры были закончены, Милана деловито собрала свои банки-склянки, упаковала их обратно в пакет и упорхнула в душ. Вернулась она через полчаса — раскрасневшаяся, с влажными волосами, в пижаме с забавными ленивцами. Лёша сидел на кровати, поджав под себя ноги, и сосредоточенно жевал. На тумбочке рядом обнаружилась тарелка с остатками фруктовой нарезки — аппетитные дольки манго, кружки киви, горка винограда. Милана замерла в дверях, уперев руки в боки. — Серьёзно? — в её голосе звучало возмущение. — Ты сходил на кухню и даже мне ничего не принёс? Вот спасибо, друг называется. Макаров, жуя, указал вилкой на тарелку: — Во-первых, я взял на двоих. Во-вторых, ты была в душе. В-третьих, нытьё плохо влияет на пищеварение. Милана подошла ближе, пригляделась к тарелке и сменила гнев на милость. — Ладно, — великодушно разрешила она, плюхаясь рядом. — Надо было брать больше манго, но в целом оправдан. Она запустила руку в тарелку, выуживая кусочек папайи. Они доели фрукты под ленивый трёп ни о чём — о завтрашних уроках и о странной новой училке по литературе.  Потом Милана забралась под одеяло на свою половину кровати, а Лёша выключил свет и улёгся рядом. Тишина опустилась на комнату мягким одеялом, только за окном шуршал дождь по стёклам да где-то вдалеке ухала ночная птица. Лёша заворочался, устраиваясь поудобнее, и вдруг замер. Под одеялом происходило что-то странное. Он пошевелил ногой — и почувствовал, как гладкая кожа скользит по прохладной простыне с непривычной лёгкостью. Никакого привычного сопротивления. — Мил, — позвал он шёпотом в темноту. — М-м? — Слушай, это дико странно. — Что именно? — Ноги. — Лёша пошевелил ступнёй, прислушиваясь к ощущениям. — Они скользят. Как будто на меня натянули костюм для дайвинга.  — Прикольно, да? — Милана приподнялась на локте, и даже в темноте было видно, как на её лице расплывается довольная улыбка.   — Необычно, — протянул Лёша, продолжая экспериментировать. Он провёл одной голенью по другой — кожа встретилась с кожей, и это ощущение было таким новым и странным. — И немного щекотно. Как будто чувствительность повысилась в сто раз. — Так и есть, — авторитетно заявила Милка. — Волоски создавали барьер. Теперь кожа открыта, она острее реагирует на прикосновения. Привыкнешь через пару дней. Лёша ещё немного поворочался, привыкая к новым ощущениям. Под одеялом ноги скользили и ерзали, натыкаясь друг на друга и на ткань, и каждый раз по телу пробегала лёгкая дрожь от этой непривычной чувствительности. Странно. Непонятно. Но, кажется, не неприятно. — Спи давай, — скомандовала Милана, отворачиваясь к стене. — А то завтра снова будешь как зомби ходить. — Это я-то? Ты по моему что-то перепутала, — отозвался Макаров, тихо фыркнув. 

***

Утро пролетело как в тумане. Лёша и Милана кое-как собрались, закинули в себя завтрак и нырнули в поджидавший у ворот автомобиль Виталия. В школе их ждало закономерное возмездие — по физике обоим влепили жирные нули за невыполненное домашнее задание. — Вчера было немного не до физики, — философски заметила Милана, разглядывая двойку в журнале. — Согласен, — кивнул Макаров. — Но получать плохие оценки с другом всё-таки приятнее, чем одному. — Поддержка коллектива, — хмыкнула подруга. — Мы теперь сообщество двоечников. После уроков им раздали какие-то бумажки — стандартные родительские согласия на экскурсию в музей, запланированную на следующей неделе. Лёша сунул листок в рюкзак и благополучно забыл о его существовании до самого вечера. Вспомнил он о злополучной бумаге, когда часы показывали уже за полночь. Нужно было, чтобы Кирилл как официальный опекун поставил подпись — завтра сдавать, а без росписи никуда не пустят. Лёша прикинул время. Вроде не очень поздно. Кирилл обычно ложится далеко за полночь. Он натянул футболку, сунул ноги в тапки и двинулся по коридору к спальне Кирилла. Дверь оказалась приоткрыта, изнутри лился тёплый свет и доносилось негромкое гудение ноутбука. Лёша постучал костяшками по косяку. — Не спишь? Кирилл поднял голову от экрана. Он лежал на кровати, укутанный в тёмно-синий плед, взлохмаченный, в домашней футболке, и выглядел до невозможности уютно. — Не сплю. Сериал смотрю. Тот что Пепельница смотрела, про маньяка. Реально интересный, — Кирилл похлопал ладонью по кровати рядом с собой, — Давай со мной.  Макаров шагнул в комнату и начисто забыл, зачем пришёл. Бумажка так и осталась лежать в рюкзаке невостребованной. Он забрался на кровать, почему-то старательно соблюдая дистанцию. Лёг на бок, подперев голову рукой, уставился в экран. — Так, — Кирилл быстро, в двух словах обрисовал сюжет, — этот чувак — коп, а этот — подозреваемый, но на самом деле брат главной героини маньяк, но она пока не знает. В общем, смотри, сейчас самое мясо начнётся. Лёша вникнуть в сюжет не успел — Гречкин придвинулся ближе и закинул на него руку. Просто, будто так и надо. Мальчишка замер на секунду, а потом и сам чуть сместился, сокращая расстояние между ними. Теперь они лежали почти вплотную. Прошло несколько минут. На экране разворачивалась напряжённая сцена — маньяк крался по коридору, жертва ничего не подозревала, музыка нагнетала саспенс. Макаров даже сел, подтянув колени к груди, впившись взглядом в экран. Кирилл на сериал уже не смотрел. Он смотрел на Лёшу. На то, как свет от экрана падает на его лицо, как расширяются зрачки в напряжённые моменты, как приоткрываются губы. Ему хотелось коснуться. Просто прижать к себе, зарыться носом в волосы, чувствовать, что мальчишка рядом. Но он сдерживался, позволяя себе только лёгкие, почти невесомые касания — плеча, спины, шеи. Когда напряжение на экране чуть спало, Кирилл позволил себе наглость. Положил ладонь Макарову на колено — просто так, будто проверяя. И тут же удивился. — Слушай, — голос его прозвучал низко, чуть хрипловато, — а у тебя ноги... гладкие совсем. Куда волосы дел? Лёша покосился на него, пытаясь скрыть смущение. — Милка постаралась. Вчера экспериментировала. Теперь я лысый. Кирилл усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, что Лёша невольно улыбнулся в ответ. — Приколисты, — выдохнул Кирилл. — Ладно, хоть ноги не отрезали. Рука его с колена никуда не делась. Наоборот, ладонь начала двигаться — медленно, лениво, поглаживая кожу широкими размашистыми движениями. Вниз к колену, потом вверх, почти к бедру, но не заходя слишком далеко. Просто гладил, будто это было самым естественным делом в мире. Лёша пытался смотреть сериал. Честно пытался. Но мысли предательски сползали туда, где рука Кирилла выписывала на его коже замысловатые узоры. Вот дернул его чёрт сегодня шорты нацепить, а не штаны. С каждой секундой становилось жарче. Щёки горели, дыхание сбивалось, и Макаров отчаянно надеялся, что в темноте этого не видно. Рука скользнула выше — по внутренней стороне бедра, туда, где кожа особенно чувствительная. Лёша вздрогнул, по телу прокатилась волна мурашек. Он перевёл взгляд на Гречкина. И встретился с глазами, которые всё это время смотрели только на него. Кирилл смотрел в упор — тёмный, тяжёлый взгляд, от которого внутри всё переворачивалось. Не отрывая глаз, он мягко сжал пальцы на Лёшином бедре. Макаров судорожно втянул воздух. В голове помутилось. Сериал, экран, комната — всё исчезло, остался только этот взгляд и рука, прожигающая кожу.  Гречкин снова провёл ладонью вверх и снова сжал, чуть сильнее, внимательно следя за реакцией. Лёша не знал, куда деваться от волн жара, прокатывающихся по телу. Губы пересохли, он облизнул их, встречая взгляд Кирилла, и смутился ещё сильнее от того, что он в этом взгляде прочитал. Ноутбук, забытый всеми, съехал куда-то в сторону. Гречкин вдруг резко притянул Лёшу к себе, наваливаясь сверху, прижимая к кровати всем телом. Макаров ахнул от неожиданности. Кирилл уткнулся носом ему в висок, провёл по скуле, спустился к шее — медленно, будто пробуя на вкус. Поцеловал туда, где билась жилка. Лёша выдохнул — тихо, прерывисто. Голова кружилась, мысли путались. Рука Гречкина снова нашла его бедро — скользнула от колена вверх, до самого верха, и сжала, заставляя Лёшу выгнуться навстречу. Кирилл поднял голову. Секунду помедлил, глядя в глаза. А потом поцеловал. Это не было похоже на Бразилию. Тот поцелуй был робким, дрожащим, полным слёз и нежности. Этот был другим — глубоким, взрослым, требовательным. Таким, каким Лёшу не целовал никто и никогда. Макаров на миг опешил, но лишь на миг. А потом его пальцы сами запутались в волосах Кирилла, притягивая ближе, отвечая с той же жадностью, с какой брали его самого. Гречкин целовал так, будто умирал от голода и Лёша был единственным, что могло его спасти. Глубоко, жадно, с каким-то отчаянным напором — он кусал губы, втягивал их, снова впивался поцелуями, не давая ни секунды передышки. Язык скользил везде, исследуя, требуя, забирая себе. Лёша чувствовал, как дрожит от переизбытка всего, что на него обрушилось. Он целоваться не умел, совершенно. Но напор Гречкина не оставлял пространства для манёвра, не позволял своевольничать, просто подхватывал и нёс, как течение. Кириллу, кажется, нравилось. Нравилось, что мальчишка такой неопытный, такой растерянный под ним — и при этом отвечает с тем же остервенением, вцепляется в него, будто боится, что сейчас отнимут. Эта дикая, неумелая страсть заводила сильнее любых навыков. Руки Гречкина не прекращали блуждать. Одна скользнула под футболку — и Лёша выгнулся от прикосновения горячих пальцев к голой коже. Ладони оглаживали бока, сжимали талию, поднимались выше, к груди, и снова спускались вниз, к животу. Другая рука задрала край шорт, и пальцы впились в бедро — сильно, почти до синяков, оставляя следы. У Макарова кружилась голова. Слишком много ощущений — губы Кирилла на своих губах, его руки везде, его вес, его запах, его дыхание. Хотелось одновременно закричать и замереть, чтобы это никогда не кончалось. Он прижимался ближе, насколько позволяло тяготение. Запустил пальцы в волосы Гречкина и потянул — не больно, просто чтобы почувствовать, что может позволить себе такую вольность. Вторая рука царапнула по шее, оставляя розовые полосы. Кирилл оторвался от его губ с шумным выдохом и тут же переключился на шею всё с той же жадностью. Губы и язык прошлись по чувствительной коже, прикусили — Лёша дёрнулся и застонал. Потом следующие поцелуи, ещё и ещё, спускались к ключице, возвращались к уху, втягивали мочку. Макаров чувствовал как его с каждой секундой мажет всё больше. Голова запрокинулась, веки отяжелели, дыхание превратилось в рваные, судорожные вздохи. Он прижимался сильнее, вжимался в Кирилла всем телом, ища больше — больше тепла, больше касаний, больше этого безумия. Кирилл толкнулся бёдрами навстречу — медленно, почти лениво, потираясь сквозь ткань. И тихо, едва слышно застонал мальчишке в шею на выдохе. Этот звук вышиб из Лёши весь воздух разом. Короткое, низкое, хриплое — оно прошло сквозь него, как электрический разряд, собирая все нервные окончания в один тугой узел где-то внизу живота. Захотелось скулить, выть, просить ещё — Макаров сам не знал чего, просто ещё. Бёдра качнулись сами, рефлекторно, прижимаясь теснее, потираясь в ответ. Тело прошило током, сладким, обжигающим, и Лёша выдохнул громко, почти всхлипнув. Кирилл нашёл его губы наощупь — вслепую, но точно, и снова впился поцелуем, жёстче, глубже, рука на бедре сжалась до боли, притягивая ближе и фиксируя. Макаров чувствовал, как у мажора дрожат пальцы. Мелкая, едва уловимая дрожь напряжения, которая выдавала, чего Кириллу стоит эта сдержанность. Сам Лёша лежал как оголённый провод — каждое касание отдавалось вспышками, каждое движение выбивало искры, воздуха не хватало, мыслей не осталось. Только этот жар по всему телу.  Судорожные вдохи разбивались о поцелуи. Макаров потерял счёт времени. Сколько они уже так лежали, сплетённые, дышащие в унисон? По ощущениям — целую вечность. Или всего пару секунд. Время сплющилось, сжалось до размеров этой кровати, до горячего тела сверху, до губ, которые никак не могли насытиться. Кирилла было так много и так мало одновременно. Много — потому что он заполнял собой всё: каждую клетку, каждую мысль, каждый вздох. Мало — потому что хотелось ещё. Ещё кожи, ещё касаний, ещё этого сводящего с ума жара. Хотелось чувствовать его целиком, без остатка, так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра. Голова отключилась окончательно. Тело жило своей жизнью — бёдра сами вскидывались навстречу, ища то самое трение, от которого в горле застывали стыдливые всхлипы. Лёша не контролировал себя, не хотел контролировать. Всё, что имело значение — это Кирилл, его руки, его губы, его тяжёлое дыхание. Кирилл дышал рвано, с хрипотцой. Глаза были зажмурены, на лбу выступила испарина. Каждый тихий всхлип мальчишки отдавался судорогой где-то в позвоночнике. Он и представить не мог, что пацан способен так выносить мозг — одним своим видом, одними этими полуоткрытыми губами, этим потерянным взглядом. Кирилл чувствовал себя диким животным, у которого срывает тормоза. Лёшу хотелось сожрать. Целиком, без остатка, впитать в себя, сделать своим так, чтобы никто и никогда не посмел даже смотреть в его сторону. А Лёша, кажется, вообще не понимал, что творит. Или понимал, но ему было всё равно. Ещё пара таких движений, ещё один этот умоляющий взгляд — и у Кирилла точно съедет крыша. Он оторвался от губ Лёши резко, будто его ударило током. Замер, тяжело дыша, нависая сверху. Макаров смотрел на него снизу вверх — загнанно, мокро, с таким выражением, будто только что пробежал марафон. Губы припухли, щёки горели, глаза блестели. От этого зрелища у Кирилла внутри что-то рвалось на мелкие кусочки. — Тише, — выдохнул он, пытаясь вернуть себе остатки самообладания. — Тише, Лёш. Остынь. Мальчишка смотрел на него с мольбой, такой откровенной, что сердце пропускало удар. Губы беззвучно шевельнулись: — Почему? Кирилл молчал. Как он мог объяснить? Как сказать: «Я боюсь, что ты не готов. Боюсь, что это слишком быстро. Боюсь, что напугаю тебя»? А Лёша смотрел и ждал. А потом его бёдра дрогнули — лёгкое, почти незаметное движение, попытка вернуть то спасительное трение, от которого только что темнело в глазах. — Кирь, ну пожалуйста... — выдохнул он, и в этом коротком предложении было столько всего, что у Кирилла иссякли последние крупицы сдержанности.  Гречкин смотрел на него долго. Очень долго. А потом решил — к чёрту. Руки рванули Лёшу за бёдра, прижимая к себе так тесно, что между ними не осталось воздуха. Кирилл начал двигаться — медленно, порочно медленно, потираясь через ткань, задавая темп, от которого хотелось выть. — Вот так? — спросил он, и голос его звучал низко, с той самой интонацией, от которой подкашивались колени. Макаров готов был провалиться сквозь землю. От этого взгляда, от этого голоса, от этой убийственной медлительности он был уже на грани, в шаге от пропасти. Губы сжались, сдерживая рвущиеся наружу звуки. Кирилл сжал его бёдра сильнее. Лёша дёрнулся, выдыхая рвано, и зажмурился, не в силах больше выносить этот смущающий зрительный контакт. Ресницы дрожали, щёки пылали, грудь вздымалась часто-часто. Жалобный скулёж вырвался сам собой, когда ощущения стали совсем невыносимыми. Кирилл наклонился и поцеловал его, не прекращая движений. Мальчишка застонал ему прямо в губы — откровенно, громко, ничего не сдерживая. И этот звук добил Гречкина окончательно. Последние осколки самообладания рассыпались в пыль. Он прижался сильнее, вжимая Лёшу в матрас, двигаясь жёстче, отчаяннее, но не изменяя тому неспешному темпу, что задал до этого. И Лёша вдруг выгнулся, конвульсивно вздрагивая, мыча что-то нечленораздельное в поцелуй, впиваясь ногтями в плечи. Он и сам не успел понять, что произошло — тело свело сладкой судорогой и он забыл как дышать. Перед глазами плясали искры. Дрожь прокатывалась волнами, не желая затихать. Кирилл сделал ещё несколько движений — на автомате, продлевая Лёшино удовольствие, чувствуя, как тот вздрагивает и дёргается от каждого касания. А потом устало навалился сверху, прижимая к себе всем весом, пряча лицо где-то у плеча. Тяжёлое дыхание заполняло комнату. Тишина опустилась на них мягким одеялом. — Ненормальный, — выдохнул Макаров куда-то в его шею. Кирилл усмехнулся, не разжимая объятий. — Сам такой.