Взаимная невзаимность

Петербург плыл за окном, как акварельный этюд — размытые огни фонарей дрожали в лужах, отражения неоновых вывесок тянулись длинными мазками по мокрому асфальту. Дождь стучал по крыше такси тихим перебором, словно пытался наиграть ту мелодию, что звучала в голове после ярких событий из жаркой страны. Привалившись к мягкой подушке сиденья, Лёша украдкой наблюдал, как свет фар скользит по профилю Кирилла — освещает знакомую татуировку на щеке, бликами играет в золотых серёжках в ушах, тонет в тени бледных ресниц. В Бразилии он мог бы сейчас свободно взять руку Гречкина, лежащую на кожаном сиденье. Переплести их пальцы, задевая фамильный перстень, и почувствовать тепло ладони. Мог позволить себе всё что угодно. Там мог, но не здесь. Здесь, дома, в родной стране, страшно было даже сесть ближе. Хоть мысли об этом и огорчали мальчишку, он старался на них не зацикливаться. Потому что, несмотря ни на что, теперь уже всё будет по-другому. Думая об этом, Макаров чувствовал, как в груди разливается сладкая тревога. Предвкушение, смешанное со страхом. Кирилл, будто уловив его взгляд, повернул голову. В глазах его — целый океан невысказанного: и робость, и решимость, и обещание. Его пальцы слегка пошевелились — всего сантиметр до Лёшиной ладони. Машина мягко качнулась на повороте, и их плечи соприкоснулись. Никто не отодвинулся. Такси, будто нехотя, остановилось перед коваными воротами особняка, где уже мелькали три знакомые тени. — Наконец-то! Мы уже начали подумывать, что вас пленили бразильские красотки! — стеклянный звон Ульяниного голоса разрезал вечернюю сырость. Вика расхохоталась, и Софа вслед за ней. — Да ладно вам, нас не было всего три дня! — крикнул Гречкин, покидая тёплый салон авто вслед за мальчишкой. Девушки высыпали из дома, чтобы помочь забрать вещи из машины. Софа ловко извлекла чемоданы из багажника, но нести их Кирилл с Лёшей девушкам не позволили. В прихожей их захлестнуло тепло домашнего очага — тонкий аромат корицы от только что испечённого яблочного пирога смешивался с терпковатым запахом вощёного дуба и осенних хризантем из сада. Вика с материнской заботой сняла с Лёши промокшую куртку, а у Гречкина забрала сумку с ноутбуком и документами. — Ну что, наш грозный Жуан? Таков ли он, томный красавец, каким я его представляла? — Ульяна прищурила свои хитрые глаза. За чайным столом фарфоровые чашки отражали пламя камина. — Разочарую тебя, Уль. Самый обычный дедушка, с добрыми морщинками у глаз, только потрёпанной панамки не хватает, — Лёша, разливая янтарный чай через ситечко, не смог сдержать улыбку. — Вот же предательство! — Ульяна драматично закатила глаза, заставляя Софу рассмеяться. — Ну хоть кокосовый орех нам привезли? Кирилл, стоя у камина, наблюдал за этой сценой. Огонь играл на его профиле, подчёркивая ту новую, едва уловимую мягкость во взгляде, когда он смотрел на Лёшу, окружённого их общим домашним миром. — Кокосов нет, — Макаров достал из походной сумки завёрнутые в ткань с экзотическим орнаментом свёртки, — Зато есть вот это. Девушки просияли. Ульяна ахнула, обнаружив шкатулку из палисандра с тончайшей резьбой; Вика с любопытством повертела в руках браслет из кедровых бусин; Софа нежно погладила кружевную салфетку. Когда подарки были распакованы, гостиная наполнилась тем особым уютным шумом — смехом, восклицаниями и звоном фарфора. — Так ну всё. Вы их совсем замучили, — вдруг мягко вмешалась Вика, заметив, как Лёша потирает усталые глаза. — Завтра всё расскажете подробнее. Ульяна на прощание шутливо потрепала Лёшу по голове, и когда горничные удалились, в гостиной остались только потрескивание поленьев и перекличка дождевых капель по карнизам. Камин догорал, оставляя в гостиной лишь тлеющие угли и тёплый, медовый полумрак. Тени от высоких окон ложились на паркет длинными синими полосами, а за стёклами всё так же шелестел осенний дождь — монотонный, убаюкивающий. Лёша сидел на диване, уткнувшись взглядом в чашку с остывшим чаем. В пальцах у него застряла чайная ложка — он вертел её уже несколько минут, следил, как тусклый свет играет на серебряной поверхности. Шаги Кирилла были почти бесшумными, но Макаров почувствовал их спиной — лёгкую вибрацию пола, едва уловимый запах дорогого одеколона, смешанный с дымом. — Можно? — голос Кирилла прозвучал тише, чем шуршание углей. Лёша лишь кивнул, не поднимая глаз. Диван слегка прогнулся под новым весом. Они сидели так близко, что Лёша чувствовал тепло, исходящее от Гречкина, слышал его ровное дыхание. Сантиметр. Всего сантиметр — и их плечи соприкоснутся. Кирилл положил руку на спинку дивана. Пальцы его слегка шевельнулись — будто рисовали невидимые узоры в воздухе, в миллиметрах от Лёшиных волос. Дотронуться. Просто дотронуться. Провести пальцами по этой непослушной пряди у виска. Но рука замерла. Тишина между ними стала густой, сладкой, почти осязаемой. Макаров сжал ложку так, что на ладони остались крошечные полукружия. — Холодно? — спросил Кирилл. Глупый вопрос. В гостиной было тепло, но Лёша понимал, что Гречкин имеет в виду. Лёгкая дрожь не осталась незамеченной. — Нет, — мальчишка наконец поднял глаза. Кирилл смотрел на него так, будто пытался запомнить каждую деталь — как тени лежат на его скулах, как капли дождя за окном отражаются в зрачках. Хотелось вырвать чашку из рук Макарова и утянуть в крепкие объятия. А потом целовать. Долго-долго, пока сил совсем не останется. Но к такому ни один из них ещё не был готов. Их связь казалась обоим ещё слишком хрупкой. Казалось, что одно неверное слово или действие — и всё рассыпется, как песчаный замок. — Милана написала. Скоро приедет, — поделился Лёша, чтобы хоть как-то заполнить тишину. Их колени почти соприкасались. Лёша представил, как будет выглядеть этот момент со стороны: два человека, сидящие в полуметре друг от друга, сжавшиеся, как пружины. Готовые сорваться. И одновременно — парализованные этой новой, хрупкой реальностью, где они больше не «Гречкин и его невольный подопечный». Кирилл вдруг поднял руку — Макаров замер. Но мажор лишь поправил складку на шторах за диваном. — Надо будет сказать девочкам, чтобы шторы постирали, — пробормотал он. Лёша фыркнул. Напряжение слегка спало. — Да уж. Криминал. Они переглянулись — и вдруг оба рассмеялись. Тихо, сдавленно, но это был смех. Настоящий. И в этот момент Лёша неосознанно наклонился ближе. Их плечи наконец соприкоснулись. Мимо с игрушкой в зубах пробежал Лу, смерил парней любопытным взглядом и исчез за углом. Никому из обитателей особняка не было известно, где этот озорник вечно пропадает, часто появляясь только на кухне. Вот и сейчас появился на секунду, будто напоминая о своём существовании, и пропал. А потом снова остались только они, дождь за окном, и это сладкое, невыносимое напряжение — когда хочется всего и сразу, но достаточно и того, что уже есть. Пока. Через полчаса около особняка остановилась авто, из которого выпрыгнула девушка в дождевике. Огонь потрескивал в камине, отбрасывая на стены танцующие тени. Ветер за окнами выл по-осеннему тоскливо, но здесь, в гостиной, было тепло и уютно — пахло дымом, чаем с корицей и чем-то неуловимо далёким, тропическим, что ещё не выветрилось из их воспоминаний. Лёша сидел, поджав ноги, и смотрел в пламя. В отблесках огня казалось, будто он снова видит тот бразильский закат — алый, размазанный по горизонту и невыносимо красивый. Он рассказывал Милане про океан, про то, как волны бились о песок с таким бешенством, будто хотели смыть весь берег, и как он тогда, стоя босиком на горячем песке, впервые почувствовал себя частью чего-то огромного. Кирилл, откинувшись в кресле, слушал молча. Его пальцы медленно водили по краю кружки, следя за завитками пара. Он ловил каждое слово мальчишки, каждую интонацию — и в голове всплывали те же картины, но уже окрашенные совсем другими эмоциями. Не деловой поездкой, не переговорами, а тем моментом, когда он, наконец, перестал себя обманывать. Милана, укутавшись в плед, наблюдала за ними обоими с хитрой усмешкой. Она видела, как Лёша, рассказывая про фавелы, украдкой бросает взгляды на Гречкина, как его голос становится чуть живее, когда он вспоминает какие-то мелочи — ту самую жареную рыбу на углях, пьянящий запах тростникового рома, даже эту дурацкую короткую презентацию, где он чуть не провалил всё из-за своего ломанного английского. А Кирилл... Кирилл сидел, как каменное изваяние, но в глазах у него было что-то такое, от чего Милана едва сдержала улыбку. «Да неужели», — думала она. — Сначала я хотел привезти домой эту бутылочку как память, и всё такое, но в итоге мы её так и выпили на берегу, а потом… Макаров вдруг замолчал, вовремя поймав себя на слишком личном. Он потянулся за чашкой, чтобы скрыть смущение, но пальцы его слегка дрожали. Огонь в камине вспыхнул ярче, осветив его покрасневшие уши. Кирилл, заметив это, налил ему ещё чаю — молча, всего лишь чуть дольше, чем нужно, задержав взгляд на его лице. А Милана, прикрыв глаза, наслаждалась моментом. Ей не нужны были признания — она и так всё видела. Видела, как два этих идиота, обычно такие уверенные, теперь боятся лишний раз коснуться друг друга. Как между ними повисло то самое невысказанное, от которого в груди становится тепло. И когда Лёша вдруг засмеялся, вспоминая, как они заблудились в узких улочках Форталезы, а Кирилл неожиданно подхватил историю, добавив какую-то деталь, которую Лёша упустил, Милана просто улыбнулась в свой чай. Большая зала тонула в мягком свете настольных ламп, кружевные тени ползли по стенам и полу. Девушка, устроившись в кресле с ногами, жевала печенье, когда Макаров вдруг всплеснул руками. — Вот блин, я же совсем забыл! Он вскочил и побежал к чемоданам, оставив Кирилла и Милану переглядываться. Через мгновение он вернулся, неся в руках свёрток из грубой ткани. — Держи. Подруга развернула подарок — и гамак распустился у неё на коленях, как экзотический цветок. Он был соткан вручную из мягкой хлопковой пряжи, переплетённой в сложный узор: алые и золотые нити складывались в волны, бирюзовые прожилки напоминали морские струи, а по краям свисали кисточки, украшенные крошечными деревянными бусинами. — Боже... — Милана провела пальцами по ткани. — Это же ручная работа! — Да, — Лёша улыбнулся. — Мы видели, как такой же ткала пожилая женщина на рынке. Она сидела под пальмой и пела что-то, пока её муж продавал нам этот. Гречкин фыркнул, откинувшись на спинку дивана: — Безвкусица полнейшая. Я же говорил, нужно было взять тот, чёрный, без этих... — он сделал неуверенный жест в сторону кисточек, — ...украшений. — Ага, конечно, — Лёша скрестил руки на груди. — Чёрный гамак. Чтобы в нём можно было не только отдыхать, но и устраивать похороны. — Он был стильный! — Он был скучный! Милана засмеялась. — Ребята, это так ми-и-ло, — разглядывая гамак, вдруг протянула она, выкатив нижнюю губу и трогательно свела брови, — Спасибо большое. Я его в комнате повешу. — В комнате? — Кирилл закатил глаза с таким видом, будто только что услышал самое нелепое предложение в своей жизни. — Ну да. Дедушка поможет. У него руки золотые. — Он же для улицы! — И что? Буду в нём спать. Может, я хочу, чтобы у меня в комнате было кусочек Бразилии, — она показала язык Гречкину и улыбнулась Лёше. Кирилл вздохнул, но в уголках его губ дрожала улыбка. — Ладно. Но когда он оборвётся посреди ночи, забудь мой номер. — О, я обязательно позвоню, — Милана подмигнула. — В четыре утра. Они рассмеялись, и на мгновение неловкость ушла. Лёша ловил себя на мысли, что хочет рассказать подруге ВСЁ — про чувства, про поцелуй, про то, как теперь странно, страшно и радостно одновременно. Но Кирилл сидел совсем рядом, и слова застревали в горле. Милана, будто чувствуя это, не давила. Она лишь подмигнула Лёше, когда Гречкин отвернулся, чтобы долить чай. «Потом», — будто говорил её лукавый взгляд. А за окном, в сыром питерском мраке, всё так же падал дождь. Но здесь, у огня, было по-бразильски тепло. Когда часы пробили одиннадцать, Милана вдруг зевнула с преувеличенной театральностью и потянулась. — Ой, что-то я вырубаюсь, — заявила она, хлопая себя по коленям. — Лёш, ты тоже еле глаза открываешь. Давай-ка поднимайся, помогу тебе вещи разложить. — Да, пора бы уже, — поймав озорной взгляд девушки, Макаров делано нахмурился и закивал головой, поднимаясь с дивана. — Я что, внезапно превратился в привидение? Меня с собой не берёте? — Кирилл в это время собирал пустые чашки и чайник на поднос, а после направился в сторону друзей. — Ой, да ладно тебе, — девушка уже тянула Лёшу за руку, ловко блокируя Гречкина своим плечом. — Ты же знаешь, как мы с ним — начнём болтать, и всё. А тебе ещё, наверное, почту разбирать? Или там... миллиардерские дела? — Какие ещё... Но она уже толкала Макарова в коридор, бросив через плечо: — Спокойной ночи! Не скучай и долго не сиди за ноутом, а то зрение портится! Они быстро поднялись по лестнице, гремя чемоданом, после чего дверь в Лёшину комнату захлопнулась. Тихо рассмеявшись, ребята разошлись по спальне. Макаров бросил свой небольшой багаж на кровать и принялся с преувеличенной сосредоточенностью разбирать вещи. — Ну что, — Милана плюхнулась на кровать рядом с чемоданом и прижала к себе подушку, сверкая глазами, — Признавайся. Лёша сделал вид, что занят распаковкой: — В чём? — Да не придуривайся! — девушка шлёпнула его подушкой. — Ты же весь вечер как на иголках! И Греча тоже. Что у вас там случилось? Лёша тут же покраснел, смущённый таким интересом, но глаза его неожиданно засветились. Отложив вещи, он нервно уселся рядом, забравшись на кровать с ногами, и понизил голос: — Он... мы... — О-о-о, — Милана подорвалась на кровати и схватила его за руки, — Че, реально, что ли?! — Он всё-таки признался мне, — прошептал Макаров, и слова вырывались наружу, будто он держал их в себе слишком долго. — На пляже. Говорил что-то про «не могу так больше», а потом просто... — Поцеловал? Лёша быстро закивал, а девушка зажала рот рукой, выпучив глаза. А потом вскрикнула — негромко, но так звонко, что Лёша испуганно махнул руками: — Боже, да успокойся ты! — Так-так-так, тихо-тихо, спокойно. Спокойно! — Милана соскочила с кровати и начала ходить кругами, стряхивая кисти. Смех рвался наружу, но девушка зажимала рот рукой, кое-как сдерживаясь. — Наконец-то, блять! — Она схватила подушку и прижала к лицу, чтобы заглушить смех. — Господи, Лёш, неужели теперь мне больше не придётся слушать твоё нытьё. — Заткнись, — он толкнул подругу, но сам не мог перестать улыбаться. — И что теперь? — Милана снова опустилась на кровать и устроилась поудобнее, готовая к долгой исповеди. — Не знаю, — Макаров потупился. — Мы... пока не говорили об этом. Как-то странно теперь. — Да ладно тебе, — она хлопнула его по плечу. — Главное — прорвались. Остальное приложится. Отсмеявшись, ребята умолкли, пару минут молча собираясь с мыслями, прежде чем Милана деловито разлеглась на кровати, сложив руки под голову, и улыбаясь, изрекла: — Ну давай, я жажду подробностей. — Может, ещё на тебе показать? — Лёша иронично выгнул бровь и улыбнулся. — Ну нет, давай как-нибудь без практики, а то хер знает, что у вас там ещё было, кроме поцелуя, — Милана рассмеялась, а мальчишка, красный как рак, в отместку начал щекотать подругу. — Ниче не было, умерь фантазию, озабоченная, — щекотка превратилась в шуточную драку, и остановил её упавший с громким грохотом чемодан. Скатившийся с кровати из-за их возни. Этот факт вызвал новую волну смеха со стороны друзей. Успокоившись, они тихо и мирно разобрали вещи, после чего Милана свалила спать, оставляя за собой чувство облегчения и ощущение, что всё теперь на своих местах.

***

Внезапно солнечное утро застало Милану и Лёшу за огромным дубовым столом в столовой особняка. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились на разбросанные конспекты, словно желая помочь с учёбой. Запах свежезаваренного чая с бергамотом витал в воздухе. — Ну, гений, — Милана с лёгким стуком поставила перед Лёшей стопку своих личных учебников, — четыре дня в Бразилии — это четыре пробела в истории русской литературы. Придётся навёрстывать. Лёша сгорбился над тетрадью, его пальцы были испачканы синими чернилами, а сам он выглядел спросонья как лохматый пёс. — Я же не на пляже валялся! Деловые переговоры... — Ага, — девушка хмыкнула, — Знаю я твои деловые переговоры. Дай-ка твой конспект по акмеизму. Они погрузились в работу. Милана, с карандашом за ухом и строгим видом репетитора, водила пальцем по строчкам: — Смотри, Гумилёв — не просто «муж Ахматовой». Его теория «железной строки»... Ты где? Лёша вздрогнул — он ненароком задремал под монотонный голос подруги, которая слишком увлеклась, и её объяснения стали похожи на мысли вслух себе под нос. — Не спать, — Милана щёлкнула пальцами перед его носом. — Сосредоточься. Завтра тебя точно спросят про «Бродячую собаку». К полудню стол напоминал поле боя: исписанные черновики, чашки с остывшим чаем, крошки от печенья, которое им тайком подкинула Софа. Лёша, сражённый сложностью темы, уронил голову на учебник: — Я не могу. Эти серебряные века... они слишком блестят для моих глаз. Милана рассмеялась, потянулась и встала. Её пучок на голове растрепался, а очки без диоптрий, которые она зачем-то напялила, теперь служили ободком. Друзья оба решили забить на этикет и после сна даже не переодевались из пижам. — Перерыв. Иди умойся, а я раздобуду нам чего-нибудь смертельно калорийного. После обеда (горячие бутерброды от Вики и яблочный сок собственного приготовления Ульяны) они перешли к математике. Здесь Лёша оживился: — Смотри, я же говорил — производная это легко! Как спуск с горы на... — ...на бразильском карнавале? — закончила за него Милана, поднимая бровь. — Именно! Они смеялись, решая задачи, и шутили, что интегралы проще, чем объяснить Кириллу, почему они до сих пор не сделали уроки по физкультуре. К вечеру, когда за окнами зажглись огни, они добрались до физики. Милана, сгорбившись над схемами, водила указкой по графику: — Так, закон Ома... Лёш, ну не засыпай! Он дремал, подперев голову рукой, и бормотал что-то про сопротивление проводников и «сопротивление судьбе». — Всё, хватит, — девушка захлопнула ноут. — Ты выучил больше, чем вся гимназия за прошлый год. Они сидели в тишине, слушая, как в доме затихают звуки. Где-то вдали звенела посуда — горничные заканчивали уборку. — Спасибо, — тихо сказал Макаров. — Я бы без тебя... — Знаю, — она улыбнулась, собирая книги. — Завтра на литературе блеснёшь, как тот самый серебряный век. На улице уже стемнело. Подруга не захотела оставаться на ночь, потому Лёше пришлось сделать поздний звонок Виталию. Они вышли на крыльцо — ночь была холодной и звёздной. Милана накинула капюшон, её дыхание превращалось в лёгкий пар. — До завтра, бродячая собака, — крикнула она, уходя. Лёша стоял и смотрел ей вслед, чувствуя усталость во всём теле. Но на душе было спокойно — завтра он будет готов. Как всегда.

***

Семь утра. Осенний Петербург ещё дремал в серой дымке, когда Лёша вышел из дома. Небо висело низко, тяжёлое, как мокрый бархат, и золотистые фонари ещё горели, отражаясь в лужах. Чёрный мерс молча ждал у особняка, а в окне, если приглядеться, издалека был виден профиль как всегда собранного Виталия. — Ты не Алексей, ты — Алёша! Как можно было забыть сохранить конспект по Мандельштаму? — Милана протянула Лёше папку с распечаткой своего конспекта, который она второпях печатала перед школой, насилуя свой несчастный принтер. Гимназия встречала их запахом старого дерева, воска и свежей типографской краски. Столетние стены, высокие окна в свинцовых переплётах, скрипучие дубовые полы — здесь пахло историей, а не деньгами, хотя обучение стоило целое состояние. Но на сей раз знакомый мир был к ним иначе настроен. Первым был урок литературы. Солнечный луч пробивался сквозь витражное окно, ложась радужным пятном на парту Макарова. Светлана Ивановна, преподаватель с седыми волосами, убранными в строгую греческую причёску, обвела класс внимательным взглядом. Глаза зацепились за Лёшу. Взгляд не одобряющий, не осуждающий, а изучающий. Будто женщина видела не ученика, а экспонат под стеклом. Шепоток за спиной, похожий на шелест сухих листьев, затих, едва Макаров обернулся. — Леша, метафизика пространства у Мандельштама — не просто географические координаты. Прокомментируйте. Лёша встал, откашлялся. Внутри всё замерло, так, как будто его вели на расстрел. Казалось, сама атмосфера в классе сгустилась и замерла. Милана, сидевшая рядом, упрямо смотрела в конспект, но замечала всё: как одноклассница слева демонстративно отвела глаза, как парень с последней парты оценивающе щурился, будто пытался разглядеть на них следы тюремной ржавчины. Лёша прикрыл глаза и пару раз глубоко вдохнул, чтобы привести мысли в порядок. Голос звучал немного напряжённо, но уверенно: — Для Мандельштама пространство — не физическая величина, а категория экзистенциальная. Возьмём «Бессонницу. Гомер. Тугие паруса» — здесь море становится метафорой временно́го потока, а корабль — человеческой душой, пытающейся обрести опору в вечности. Координаты превращаются в координаты бытия. В классе повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Светлана Ивановна, прищуриваясь, медленно кивнула: — Тонкое замечание насчёт «координат бытия». Садитесь, Алексей, спасибо. Милана поймала взгляд друга, когда тот, не дыша, сел обратно, и чуть заметно улыбнулась — они оба знали, что он до трёх ночи штудировал черновики поэта. На перемене в рекреации с высокими окнами и портретами учёных тишина расступалась перед ними и смыкалась за спиной. Их привычный маршрут к столику у кадки с фикусом был похож на рассечение толпы. Взгляды — острые, быстрые, украдкой — цеплялись за лица друзей, словно зажившие синяки и раны снова проступили в школе. Неприязнь была почти осязаемой — холодной и гладкой, как мрамор подоконника. — Смотри, как гвоздики в вазе переставляют, — тихо бросила Милана, наливая воды из кулера. Макаров лишь кивнул. Он чувствовал себя так, будто на него приклеили невидимую табличку с кричащей надписью, которую читают все, кроме него самого. Урок истории оказался не легче. Преподаватель, сухой и педантичный господин Чернов, задав вопрос о причинах Смутного времени, обвёл взглядом класс и остановил его на Лёше, словно сегодня весь свет на нём клином сошёлся. — Макаров? Если не ошибаюсь, вы пропустили несколько ключевых тем. Освежите мою память о своих знаниях, будьте добры. В голосе его не было злобы — лишь холодная, академичная проверка. Проверка на прочность. Проверка того, не сломаны ли они, не испачканы ли чем-то таким, что уже не отмоешь. Лёша встал. В классе стало так тихо, что было слышно, как за окном проезжает машина. Он чувствовал на себе десятки глаз — одни с жаждой зрелища, другие с брезгливым ожиданием провала. — Смутное время, — начал он, и голос его прозвучал на удивление ровно, — было вызвано не просто пресечением династии. Это был кризис легитимности. Когда исчез символ власти, обнажилась простая правда: государство — это договор. А договор можно разорвать. Он говорил о боярских интригах, о народном отчаянии, о потере веры. И с каждым словом в классе таяла натянутая тишина, сменяясь удивлением, а затем и обычной скучной внимательностью. Он говорил не о прошлом. Он говорил о себе. О том, что происходит, когда на тебя вешают ярлык и разрывают все договорённости. Закончив, он сел. Чернов медленно кивнул, без одобрения, но с внезапным уважением. — Допустим, — сказал он. — Допустим. Большая перемена. Милана с Лёшей всё-таки попались завучу, и теперь за прогулы, пусть и «по семейным обстоятельствам», дежурили в библиотеке — расставляли книги, помогали младшеклассникам найти материалы для рефератов. Лёша объяснял заикающемуся третьекласснику про фотосинтез, а Милана искала для девочки с распахнутыми глазами книгу о звёздах. — Спасибо, — девочка прижала фолиант к груди, как сокровище. — Не за что, — Милана поправила ей бант. — Если что, обращайся. Детям не было дела до сплетен среди старших классов, потому в библиотеке друзья, наконец, смогли спокойно выдохнуть. Следующим был семинар по экономике. Групповая работа. К их столу робко подошла новенькая, Лена, по слухам дочь какого-то дипломата, с несделанным заданием в дрожащих руках. — Я не совсем поняла кейс... — Ничего страшного, — Макаров подвинулся, давая ей место. — Смотри, здесь ключевое — анализ рисков. Они просидели всю перемену, разбирая сложные графики. Лена ушла с сияющими глазами и готовой презентацией. Взгляды окружающих теперь были удивлёнными и заинтересованными. Звонок с урока прозвучал как освобождение. Одноклассники потянулись к дверям, уже меньше оглядываясь на них. Ледяная стена дала первую трещину. Обедали друзья в столовой, как обычно весело болтая о всякой ерунде. Ели скромные, но до ужаса вкусные бутерброды, которые им упаковали горничные, в то время как другие ученики заказывали еду из ресторанов. — Синдром отличника — это навсегда? — вздохнула Милана, наливая ягодный чай из термоса в кружку. — Похоже, что да, — Лёша разглаживал салфетку с монограммой гимназии. — Но лучше так, чем быть как они. Он кивнул в сторону шумной компании, где обсуждали новые модели яхт. Милана поморщилась. После уроков друзья решили немного задержаться, чтобы помочь учителю физики перенести оборудование. Старый профессор смотрел на них поверх очков: — Редкое качество — видеть чужие трудности. Не теряйте его. По дороге к выходу, уже под вечер, когда свет в высоких окнах стал сизым и косым, Лёша спросил: — Думаешь, скоро отстанут? — Да пошли они все нахер, — надевая перчатки, Милана усмехнулась. Макаров кивнул. Справедливо. Они вышли в промозглый питерский вечер. За спиной остался аквариум с его прозрачными стенами и молчаливыми, любопытными рыбками. Друзья дышали полной грудью, зная, что главная битва сегодня была выиграна не кулаками, а тихим, уверенным словом посреди враждебной тишины. Ну и Миланиным пофигизмом к мнению толпы.

***

Спальня Лёши, залитая тёплым светом лампы, впитывала в себя раздражение своего владельца. Макаров сидел за столом, упрямо вглядываясь в ноутбук, где был его сегодняшний конспект по истории. Буквы от недостатка концентрации расплывались перед глазами, превращаясь в хаотичный узор. Весь день, каждый косой взгляд, каждый шёпот за спиной словно отпечатались на коже холодными следами. Дверь открылась без стука — только один человек позволял себе такое. Кирилл вошёл, заполняя пространство комнаты своим присутствием. От него пахло кофе и свежим воздухом, словно он только что вернулся откуда-то. «Не стучится специально», — мысленно отметил Лёша, и что-то внутри него сжалось от этого простого факта. Гречкин молча подошёл к креслу у окна, скинул пиджак, закинув его на спинку. Его взгляд скользнул по ссутуленной спине мальчишки, по скованным плечам, что были подняты к ушам от постоянного напряжения. — Как день? — голос Кирилла прозвучал на удивление мягко, нарушая тишину. — Как всегда. Ничего нового, — Лёша не обернулся, продолжая смотреть в ноут. Он чувствовал, как Кирилл приближается. Снова не слышал шагов — только ощущал, как воздух сгущается вокруг. Сильные руки легли ему на плечи, большие пальцы упёрлись в напряжённые мышцы шеи. — Рассказывай давай, — приказал Гречкин, но в его голосе не было привычной резкости. Пальцы начали разминать зажатые мышцы, движения были уверенными, почти профессиональными. Лёша зажмурился. Прикосновение обожгло кожу сквозь тонкую ткань футболки. Он хотел отстраниться — слишком откровенно, слишком близко. Но тело предательски расслаблялось под уверенными руками. — Просто все... достали, — выдохнул он, наконец отрываясь от экрана. — Смотрят как на прокажённого. Шепчутся. Учителя вопросы задают с таким видом, будто ждут, что я сейчас сломаюсь. Пальцы Кирилла на мгновение замерли, затем снова заработали, сильнее вдавливаясь в мышечные узлы. По телу бежали мурашки, но мальчишка упрямо их игнорировал. — Могу перевести в другую школу. В Европу, если хочешь, — он выдержал паузу, — Или в любую другую здесь. Макаров резко обернулся на стуле, выскальзывая из-под его рук. Прикосновение оборвалось, оставив на коже ощущение пустоты и жжения. — Нет, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Я не побегу. Не из-за сплетен, не из-за взглядов. Я что, похож на тряпку? Они смотрели друг на друга в мягком свете ламп. Гречкин стоял так близко, что Лёша видел мельчайшие детали его лица — усталые морщинки у глаз, лёгкую щетину на щеках, как он сглатывает, прежде чем что-то сказать. Хотелось дотронуться до него, каким-нибудь ненавязчивым жестом. Разгладить залом на рубашке или коснуться лица. Снова почувствовать тепло его кожи на своей. Просто снова быть ближе, а не на расстоянии вытянутой руки. Потребность в телесном контакте росла с каждым днём и становилась невыносимой пыткой. Кирилл в этот момент варился в тех же мыслях. Бездумно блуждая по лицу мальчишки, пропуская мимо ушей последние слова. — Как хочешь, — после почти минутной тишины наконец сказал Гречкин, отступая на шаг. Дистанция между ними снова стала безопасной, непреодолимой. — Но знай — вариант всегда есть. Лёша кивнул, снова поворачиваясь к ноутбуку. Его спина снова напряглась, но теперь по другой причине. Гречкин постоял ещё мгновение, глядя на согнутую спину мальчишки. Пальцы снова сжались — он буквально физически чувствовал потребность прикоснуться, утешить, защитить. Но вместо этого развернулся и вышел. Не зная, куда себя деть, он тихо прикрыл за собой дверь. Макаров слушал, как его шаги затихают в коридоре. Только тогда он позволил себе облокотиться на стол и выдохнуть. Рука непроизвольно потянулась к плечу — туда, где ещё сохранилось тепло прикосновений. В этот же вечер Лёша вышёл на террасу, чтобы проветриться. Луна уже висела над крышами Петербурга, холодная и отчуждённая. С высоты открывался вид на лес. Не картинка с открытки, а обычный русский лес — сосны, ели, кое-где берёзы. Деревья стояли плотной стеной, тёмной и немного угрюмой, особенно сейчас, в сумерках. Среди зелени угадывалась узкая лента трассы. Воздух был чистым и холодным, пахло хвоей и влажной землёй. Ничего лишнего — просто тишина, простор и покой. Место, где можно остаться наедине с мыслями. Макаров облокотился на перила, чувствуя, как холодный ветер проникает сквозь тонкую ткань худи. Шаги за спиной были тихими, но узнаваемыми — тяжёлыми, уверенными. Лёша не обернулся. Гречкин остановился рядом, прислонившись к перилам плечом. — Че, малой? Опять мысли гложут? — Кирилл усмехнулся, и его смешок утонул в тишине, почти растворяясь в ночном воздухе. — Уроки, — коротко бросил Лёша. Кирилл хмыкнул, доставая пачку сигарет. Предложил мальчишке молчаливым жестом. Тот покачал головой и фыркнул. — Маркетинг, первый курс, — неожиданно начал Гречкин, выпуская струйку дыма в холодную ночь. — Я тогда всё конспектировал. Буква в букву. Даже схемы рисовал цветными ручками, представляешь? Макаров выгнул бровь, наконец поворачиваясь к нему: — Ты? Цветные ручки? Боже, не пизди. — Клянусь! — уголок губ Кирилла дрогнул в подобии улыбки. Дым клубился между ними, создавая призрачную завесу. — Через время понял, что за этой фигнёй проще в интернете подсмотреть. И пошёл гулять. А уже потом поплатился — пробелы в знаниях, и диплом растянулся на полсеместра. Он говорил это легко, но Лёша понимал, к чему Гречкин клонит: «Не повторяй моих ошибок». Они стояли плечом к плечу, и пространство между ними составляло не больше дюйма. Макаров чувствовал исходящее от Кирилла тепло. — Мне не тяжело, — Лёша повёл плечами. — Мне... нравится учиться. Это как конструктор собрать. — Знаю, — Кирилл повернулся к нему, отбросив сигарету. Его лицо в лунном свете казалось резче, старше. — Я же тебя знаю. Его рука снова поднялась — непроизвольное движение, которое он, казалось, не контролировал. Пальцы почти коснулись пряди волос на лбу мальчишки и замерли в сантиметре. Воздух натянулся, как струна. Лёша замер, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. В голове билась лишь одна мысль: «Дотронься. Ну пожалуйста, дотронься» Но Кирилл отвёл руку, сжал пальцы. Взгляд его ушёл куда-то в сторону невских огней. — Надо будет... э-э-э... завтра с утра уехать по работе, документы там подписать, всё такое, — он произнёс это неестественно громко, сбивчиво, разрушая мгновение. Лёша почувствовал, как по его щекам разливается жар. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. Тишина повисла снова, но теперь она была другой — наполненной всем, что они не сказали, всем, что витало в холодном воздухе между ними. — Пойду, — Макаров оттолкнулся от перил. — Завтра рано вставать. Гречкин проследил за ним взглядом и поджал губы. Лёша почти скрылся за поворотом, как мажор окликнул его: — Лёш! А цветные ручки... Они у меня до сих пор где-то должны быть. На случай, если захочешь позаимствовать. Это было так нелепо, так трогательно и так по-кирилловски дебильно, что Лёша обернулся и тихо прыснул, кое-как сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос.

***

В гостиной, утопающей в синеве экрана и глубоких сумерках, царила тихая истома. Макаров, разметавшись на диване, смотрел, как по телевизору беззвучно двигались тени из старого фильма. Бахрома пледа медленно перебиралась в его пальцах. Учебная неделя длилась нудно и долго. Уроков в этот вечер задали совсем немного, потому Макаров решил занять себя хотя бы просмотром телевизора. Дверь распахнулась без предупреждения — на пороге стояла Ульяна, сбившаяся прядь выбивалась из её аккуратной причёски. В руках она сжимала небольшой металлический сундучок. — Лёшка, солнышко, спасай! — её голос, обычно такой звонкий и уверенный, сейчас звучал с комичным отчаянием. — Совсем руки-крюки, беда! Она уселась рядом и щёлкнула замками чемоданчика. Тот распахнулся, словно шкатулка с сокровищами. Внутри, на бархатном ложементе, лежала россыпь украшений — одни поблёскивали тусклым золотом, другие слепили холодным блеском серебра. Но в центре этого великолепия царил хаос — несколько тонких цепочек сплелись в тугой, запутанный металлический узел, напоминающий колючий сорняк, выросший среди изящных цветов. — Весь день билась, и ничего! — Ульяна с надеждой посмотрела на мальчишку, протягивая ему злосчастный клубок. — У тебя же пальцы тонкие, мужские, умные. Ты у нас наш ювелир вообще! Лёша с неохотой оторвался от экрана, но взгляд его сразу же зацепился за эту миниатюрную головоломку. Он взял холодный металлический комок. Цепочки были разными — одна потолще, с крошечными звеньями, другая — невесомо-тонкая, почти паутинка, третья — с мелкими подвесками, которые ещё сильнее усугубляли путаницу. Ульяна, в свою очередь, уже подскочила с дивана: — В общем, распутай, пожалуйста, а то я уже всю голову сломала! Бегу, там у Галины пироги подгорают! Не успел Макаров и рта раскрыть, как она уже исчезла, оставив за собой лишь лёгкий запах ванили с корицей и стук каблуков. Лёша вздохнул ещё раз, но пальцы уже сами потянулись к этому хаосу, находя в нём странное утешение после долгого дня. Он включил бра с тёплым светом и погрузился в работу, разбирая звено за звеном, петлю за петлёй. Неизвестно, сколько прошло времени — может, десять минут, может, полчаса — когда в дверном проёме возникла знакомая высокая фигура. Кирилл молча прислонился к косяку, наблюдая, как Макаров с почти хирургической точностью распутывает металлические нити. Его взгляд скользнул по его сконцентрированному лицу, по тонким пальцам, разводящим цепочки в стороны. — А что, пазлы уже не прикалывают в твоём возрасте? — Гречкин усмехнулся и подошёл ближе. — Ты такой юморист, я щас лопну от смеха, — Лёша иронично поднял брови и улыбнулся. — Зануда, — бросил Кирилл, а после уселся на широкий подлокотник дивана, так близко, что Макаров уловил запах цитруса, заполняя собой, как будто, всё пространство малого зала. — Ну и как успехи? Вместо ответа Лёша молча протянул Гречкину почти распутанный клубок. Кирилл взял его — их пальцы ненадолго встретились в воздухе, и Макаров почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Гречкин внимательно посмотрел на узел, повертел в руках и неожиданно легко высвободил последнее звено. — Всё гениальное просто, — протянул он Лёше три отдельные блестящие нити. — Иногда нужно просто посмотреть под другим углом. — Ой да ладно, — улыбнувшись, Макаров закатил глаза. Тишину гостиной нарушил лишь тихий звон распутанных цепочек, которые Лёша перебирал в пальцах. Кирилл, всё ещё сидевший на подлокотнике дивана, следил за его профилем, освещённым мягким светом настольной лампы. Тень от ресниц падала на щёки, делая выражение лица замкнутым, чуть отстранённым. — Слушай, — начал Гречкин, его голос прозвучал глуховато, будто он тщательно подбирал слова. — В субботу… у Полины день рождения. Лёша медленно поднял на него глаза. Взгляд был вопросительным, но без особого интереса. — Полина? — переспросил он. В голове пару секунд всплывали смутные воспоминания, связанные с этим именем, пока Макаров не вспомнил. — Это та, что в мае приезжала, наорала, а потом избила тебя около лестницы? Бровь мальчишки иронично выгнулась. Да уж, весёлая у него подруга. За всё лето Гречкин ни разу о ней не упомянул, хотя Лёша прекрасно помнил, чем закончился её приезд. Тот период экзаменов и стресса от дурацкой тусовки, которую закатил тогда Кирилл, Макаров будет ещё долго вспоминать. — Да, она самая, — Гречкин скривился от воспоминаний. — Но ты не подумай, Поля — самый добрый человек на свете. Просто тогда была, мягко говоря… Не в настроении. Она собирает старую компанию. Хочет устроить что-то вроде ностальгической вечеринки. — Кирилл сделал паузу, изучая реакцию. Лёша молчал, и он продолжил, чуть быстрее: — Пойдём со мной. Это прозвучало не как вопрос, а как мягкое, но настойчивое предложение. Макаров отвел взгляд, снова уставившись на цепочки в своих руках. Он представил себе шумную толпу незнакомцев, их общие воспоминания, шутки, над которыми он будет смеяться из вежливости, не понимая сути. Представил, как будет стоять в стороне, чувствуя себя лишним, чужим на этом празднике жизни. — Я... не уверен, что хочу идти, — он потёр пальцем виток тончайшей цепочки. — Я же никого там не знаю. Буду как... белая ворона. Вам будет весело, а я буду просто торчать у стены. — Ты будешь со мной, — Гречкин мягко, но твёрдо перебил его. Он наклонился чуть ближе, и его колено почти коснулось Лёшиного бедра. — Я ни на шаг от тебя не отойду. Честно. В его голосе сквозила такая тёплая, неподдельная уверенность, что Макаров невольно посмотрел на него снова. Кирилл улыбался — не своей обычной, немного насмешливой ухмылкой, а какой-то другой, более мягкой, почти нежной улыбкой. — Это же просто тусовка, — продолжил он, и его голос стал тише, убедительнее. — Никакого давления. Просто посидим, выпьем, пообщаемся. Ты познакомишься с моими друзьями. Они все... нормальные. И Поля классная, она тебе понравится. Лёша молчал, внутренне съёживаясь. Мысль о предстоящем вечере вызывала у него почти физический дискомфорт. «Они все будут друг друга знать. Будут вспоминать что-то. А я буду пятым колесом». Но он видел, как смотрит на него Кирилл. В его глазах читалось не просто желание — потребность. Потребность быть там, но и потребность быть там с ним. И это было сильнее страха. — Обещаешь, что не бросишь меня там одного? — тихо, почти шёпотом спросил Лёша, и в его собственном голосе прозвучала уязвимость, которую он обычно тщательно скрывал. Кирилл протянул руку и положил её поверх Лёшиной — тёплую, тяжёлую, успокаивающую. — Обещаю. Ни на шаг. Если заскучаешь — сразу уедем. Договорились? Лёша глубоко вздохнул, ощущая под своей ладонью твёрдые костяшки его пальцев. Он кивнул, сдаваясь. — Договорились. — Отлично, — Кирилл слегка сжал его пальцы и убрал руку, словно немного смутившись этой вспышки нежности. Он поднялся, поправил рукава рубашки и, пожелав спокойной ночи, ушёл, оставив Макарова наедине с бьющимся сердцем и лёгкой дрожью в коленях. Страх никуда не делся, но его теперь перекрывало другое чувство — глубокая, почти болезненная готовность пойти на всё, лишь бы не видеть разочарования в глазах этого человека. Он снова посмотрел на распутанные цепочки. Они лежали ровными, блестящими линиями. Простые и понятные. В отличие от всего, что ждало его завтра. Но ради Кирилла он был готов сплестись в новый узел и снова распутаться.

***

Неделя пролетала так быстро, что Лёша и не заметил, как наступила суббота. В его спальне царил хаос, освещённый тёплым светом бронзовой лампы на прикроватной тумбе. На кровати веером разложены были тёмные джинсы, несколько футболок, пара рубашек — всё это образовывало немое вопрошание. Сам Лёша стоял посреди комнаты, сжав в руке телефон, и смотрел на этот беспорядок с лёгким раздражением во взгляде. Он провёл пальцем по экрану, и через мгновение лицо Миланы, обрамлённое мокрыми после душа завитками волос, появилось в рамке видеозвонка. За ней виднелась знакомая стена её комнаты, утыканная постерами и полками с книгами. — Ну что, показывай поле битвы, — без предисловий сказала она, разглядывая его через экран. — Я вижу только твоё потерянное лицо и груду тряпок на заднем плане. Макаров вздохнул и переключил камеру, проводя ей по разбросанной одежде. — Я не знаю, что на себя надеть. Там будут все его друзья... из детства. Немецкая подруга. Все дохуя стильные и богатые. — О боже, — Милана закатила глаза с такой драматичностью, что это было видно даже через мелкую пиксельную сетку. — Лёш. Это же Питер, а не неделя моды в Милане. Выдохни. Она сама похихикала с удачного каламбура, а после придвинулась ближе к камере, её лицо заполнило экран, а глаза смешно разъехались. — Слушай сюда. Надень чёрную водолазку и синие джинсы. Будешь как Стив Джобс. — Ты уверена? Не слишком просто? —Лёша с сомнением пожевал губу. — А Стив Джобс дофига простой дядя? — её голос приобрёл наставнические нотки. — Кому ты пытаешься угодить, Лёх? Ты и так крутой. Она помолчала, наблюдая, как он натягивает водолазку, и её выражение лица смягчилось. — Слушай, главное — не тушуйся. Они все тоже люди. Пьют, смеются, тупят. Если станет стремно, просто вруби свой коронный сарказм. Лёша натянул упомянутые джинсы, его отражение в зеркале выглядело чуть более уверенным. — А если я скажу что-то не то? — Скажешь — посмеёшься. Сделаешь вид, что так и задумано. Самое страшное, что они подумают? «Блин, тот чел, которого Кирилл притащил, такой странный»? Да кому какое дело! — она махнула рукой, и браслеты на её запястье звякнули. — Ты ради Кирилла это терпишь. Он это ценит. Просто помни, что в любой момент можешь уйти. Или послать их к чёрту. Я на подхвате, если что. Он улыбнулся, впервые за весь вечер почувствовав лёгкость. Паника отступила, уступая место лёгкому нервному возбуждению. — Спасибо, Мил. Не знаю, что бы я без тебя делал. — Сгинул бы в пучине социальной тревожности, очевидно, — парировала она, но глаза её улыбались. — Теперь иди, красавчик. И помни — если будет совсем невыносимо, просто представь, что они все в смешных трусах. Проверенный метод. Подруга послала ему воздушный поцелуй и отключилась. Лёша опустил телефон и посмотрел на себя в зеркало. Отражение кивало ему с некоторой долей сомнения, но уже без паники. Он поправил воротник, провёл рукой по волосам — и вдруг поймал себя на том, что в уголках губ таится лёгкая улыбка. Неловкость никуда не делась, но её теперь делила пополам тёплая уверенность в голосе Миланы. Он был не один. И это было главным. Собравшись, Макаров вышел из спальни и направился к комнате Гречкина. Дверь была приоткрыта. Из-за неё слышалась какая-то возня и тихая музыка. Лёша, не став уподобляться Кириллу, постучал костяшками пальцев в дерево, заглядывая внутрь. — Входи, — раздался из глубины голос Гречкина. Комната была залита мягким светом нескольких бра. Кирилл стоял спиной у трюмо из тёмного дерева, заканчивая собираться. На нём были идеально сидящие чёрные брюки и рубашка того же цвета, из-под расстёгнутого воротника виднелась цепочка. Он выглядел… опасно. Собранно. Горячо, — пронеслось в голове у Лёши, и он почувствовал, как по щекам разливается лёгкий жар. Кирилл поймал его взгляд в зеркале и усмехнулся. Затем его пальцы потянулись к небольшой бархатной коробочке на трюмо. Он извлёк оттуда тонкую золотую грилзу и с лёгким щелчком, отточенным движением, водрузил её на верхние зубы. В зеркале отразилась ухмыляющаяся хищная улыбка, сверкающая холодным золотом. — Серьёзно? Грилза? Ты прямо так на день рождения к подруге детства? — Лёша не сдержал смешка. — А что? — Гречкин повернулся к нему, всё ещё сверкая металлом. Глаза его смеялись. — Это же Поля. Она меня помнит ещё с серебряным зубом после первой серьёзной драки во дворе школы. Это ностальгия. Он снял украшение, убрал в коробочку и взял со столика флакон духов. Резким движением запястья брызнул себе на шею — облако цитрусового, древесного и чуть дымного аромата накрыло Макарова, стоявшего в дверях. Тот непроизвольно глубоко вдохнул. Это был запах Кирилла. Запах, от которого слегка кружилась голова. — Нравится? — Гречкин поймал его реакцию. — Да, — честно выдохнул Лёша. — Очень. Их взгляды встретились в зеркале. Кирилл медленно обернулся, его глаза скользнули по фигуре мальчишки, оценивающе, задерживаясь на водолазке. — Ни разу не видел тебя в таком, — произнёс он, и его голос приобрёл лёгкую, смущающую хрипотцу. — Тебе… идёт. Очень. Комплимент прозвучал так просто и так неожиданно прямо, что Макаров потупился, ощущая, как жар перекидывается с щёк на уши и шею. Он потрогал рукав водолазки, будто проверяя, настоящая ли она. — Спасибо, — пробормотал он. Пауза затянулась. Нервозность вернулась к нему, сжав горло. — Кир… Ты точно уверен, что хочешь, чтобы я пошёл? Я… Вдруг кому-то не понравится, что ты привёл кого-то чужого? Всем будет неловко. Гречкин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он остановился прямо перед Лёшей, нарушая любое понятие о личных границах. Цитрус стал почти осязаемым. — Я уверен, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы ты был там. Потому что ты — часть моей жизни сейчас. И я хочу, чтобы они это увидели. Он помедлил, его взгляд упал на руку Лёши, беспокойно теребящую край рукава. Затем Кирилл медленно, почти с благоговением, протянул свою руку. Он не взял его ладонь, а просто поднёс её к своим губам. Губы, тёплые и мягкие, коснулись его костяшек — лёгкое, мимолётное, но электризующее прикосновение. Макаров замер, сердце его бешено застучало где-то в горле. Это был не поцелуй страсти, а нечто иное — обещание. Знак. Жест, от которого перехватило дыхание. — Я буду рядом, — прошептал Кирилл, его дыхание обожгло кожу на руке мальчишки. — Всю ночь. Никуда не денусь. Он отпустил его руку, и кожа там будто заныла от внезапной пустоты. Лёша мог только кивнуть, слова застряли комом в горле. Страх никуда не ушёл, но теперь его перекрывало нечто большее — щемящее, сладкое, пугающее чувство, что ради этого момента, ради этого прикосновения, он готов пойти куда угодно. Даже на самую неловкую вечеринку в мире. Прежде чем выйти из комнаты, Гречкин что-то быстро засунул в карман, где вещь несколько раз тихо звякнула. Лёша заметил этот жест, но не стал акцентировать на нём внимание. Тяжёлая дубовая дверь особняка захлопнулась, но на этот раз она не отсекла тревогу — она выпустила её наружу, позволила виться невидимым шлейфом за ними. На подъездной аллее, под скупым светом фонаря, ждал ярко-жёлтый Ferrari, но сегодня он не казался Лёше воплощением свободы. Сегодня он был капсулой, несущей его прямиком в эпицентр социального ада. Кирилл щёлкнул ключами, и автомобиль отозвался короткой, игривой сиреной. Он легко опустился в кожаное кресло водителя, его движения были отточенными и привычными. Макаров рухнул на пассажирское, но не развалился в привычной позе — его тело было струной, натянутой до предела. Дверь закрылась с увесистым щелчком, и тишина салона, нарушаемая лишь ровным гулом мотора, стала вдруг оглушительной. Он пристально смотрел в тёмное стекло, но видел не горящий светом особняк вдали, а будущее: десятки незнакомых лиц, оценивающие взгляды, общие шутки, в которых он будет лишним. Его пальцы беспокойно барабанили по колену. — Лёш. — Голос Гречкина, спокойный и твёрдый, прозвучал как выстрел в этой тишине. — Перестань себя накручивать. Лёша вздрогнул и посмотрел на него. Кирилл не сводил глаз с дороги, одна рука лежала на руле, другая — свободно на рычаге КПП. Ferrari плавно тронулась с места, и мрачный лес поплыл за окном. — Я не накручиваю, — пробормотал мальчишка, снова глядя в окно. — Я просто... не знаю, о чём с ними говорить. Они все друг друга знают сто лет, а я... Его слова оборвались, когда тёплая, тяжёлая ладонь легла ему на колено. Гречкин не смотрел на него, его внимание было на дороге, но это простое прикосновение было красноречивее любых слов. Пальцы его слегка сжали мышцу сквозь ткань джинсов — уверенно, успокаивающе. — Говорить не обязательно, — сказал Кирилл, его большой палец провёл успокаивающую дугу по ноге Макарова. — Будешь просто молча стоять рядом со мной и смотреть на них свысока своим королевским взглядом. Сработает безотказно. Лёша фыркнул, но напряжение начало понемногу отступать, сменяясь теплом, которое исходило от этой точки контакта. Он сделал глубокий вдох, запах кожи салона и одеколона Гречкина смешались в лёгкое головокружение. — Они подумают, что я высокомерный мудак. — Отлично, — Кирилл бросил на него быстрый взгляд, и в уголках его глаз заплясали чёртики. — Значит, будут держаться на почтительной дистанции. Идеальный план. Его рука так и осталась на колене Макарова — тёплый, живой якорь в бушующем море его тревог. Лёша медленно, почти неосознанно, положил свою поверх его. Гречкин перевернул ладонь и сцепил их пальцы — крепко, всего на секунду, прежде чем вернуть руку на руль для переключения передачи. Но этого было достаточно. Ferrari, сбавив рычание до бархатного шёпота, свернула с шумной набережной в тихий переулок на Петроградской стороне. Здесь время, казалось, текло медленнее. Сумрак цеплялся за липы с оголёнными ветвями, а фонари отбрасывали на брусчатку рваные круги света. И вот он показался. Не дворец, не башня из стекла и стали, а именно особняк — камерный, уютно вписавшийся в ряд таких же старинных домов. Двухэтажный, выкрашенный в тёплый охристый цвет, с белыми пилястрами по фасаду и высокими окнами, в которых уже горел золотистый свет. Чёрная кованая ограда с простым узором окружала небольшой, но ухоженный палисадник, где даже осенью темнели аккуратные кусты самшита. Кирилл припарковался у тротуара, заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рёва мотора, оказалась оглушительной. Лёша смотрел на дом. Он не подавлял масштабом, как имение Гречкиных, не кричал о богатстве. Он… приглашал. Дымок, поднимавшийся из одной из труб, говорил о затопленном камине внутри. Сквозь стёкла можно было разглядеть движение теней — гостей, уже собравшихся внутри. — Здесь уютно, — тихо сказал Макаров, сам удивившись своим словам. — Полька такая, — Кирилл повернулся к нему, улыбка тронула уголки его губ. — У неё всегда было чутьё на уют. Не любила наши каменные мешки. Говорила, что в них душа мёрзнет. Он вышел из машины, и Лёша последовал за ним. Воздух здесь пах иначе — не речной сыростью и не выхлопами, а дымком из трубы, влажной листвой и сладковатым ароматом хвои от венка на входной двери. Они прошли по скрипящей под ногами гравийной дорожке к парадному входу. — Всё ещё переживаешь, что я куда-нибудь смоюсь? — Гречкин не спрашивал, а утверждал. У мальчишки на лбу всё было написано, сколько ни доказывай ему обратное. Лёша промолчал, не зная, как именно выразить свои мысли. А Кирилл и так всё понимал. Вздохнув, он кинул на Макарова лукавый взгляд и улыбнулся. Лёша свел брови, понимая, что ничего хорошего после такого ждать от Гречкина не стоит. Рука мажора молниеносно нырнула в карман брюк и вынырнула с чем-то металлическим, блеснувшим в свете фонаря. Прежде чем Макаров успел сообразить, что к чему, он услышал лёгкий, но отчётливый щелчок. Холодное, гладкое металлическое кольцо сомкнулось вокруг его запястья. Лёша вздрогнул и опустил взгляд. Вокруг его левой руки, поверх тонкой ткани водолазки, лежал браслет от пары стильных, матово-чёрных наручников. Второе кольцо висело на запястье Кирилла. — Теперь точно никуда не денусь. Легче? — растягивая губы в улыбке, Гречкин с удовольствием наблюдал недоумение на лице мальчишки. А тот уже через мгновение разразился смущённой и злой тирадой: — Твою ж мать, ты че, больной? Снимай давай. Где ты их взял вообще? Хотя нет, не говори. Не хочу знать. Как тебе это вообще в голову пришло? Что твои друзья подумают? — А что они могут подумать? — Кирилл, ухмыляясь, потянул руку — металлическая перемычка между ними натянулась, короткая и неумолимая. — Что ты извращенец, — нахмурившись, Макаров вздохнул. Кирилл рассмеялся и дёрнул свою руку на себя, тем самым мягко притянув мальчишку на полшага ближе. Наклонившись прямо к уху, Гречкин тихо прошептал, обжигая дыханием кожу: — Они в курсе. Лёша вздрогнул, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Довольный произведённым впечатлением, Кирилл выпрямился и зашагал к двери. Макаров, повинуясь короткому поводку, невольно последовал за ним. Его сердце бешено колотилось, но уже не только от страха. Сквозь смущение и протест пробивалась странная, пьянящая струйка безумия, которой всегда веяло от Кирилла. — Ты ненормальный, — сдавленно выдохнул мальчишка, но уже не пытался освободиться. — Спасибо, — парировал Кирилл и без предупреждения толкнул дверь плечом. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая тишину ночного переулка. И их накрыло волной. Прихожая была небольшой, утопающей в полумраке. Единственным источником света служила причудливая лампа в виде спутника Юпитера, отбрасывающая на стены призрачные блики, да тусклая гирлянда, обвившая перила лестницы, ведущей на второй этаж. Воздух был густым и сладковатым — пахло дорогим табаком, виски, кожей и чужими духами. Музыка — не громкая, давящая, а глубокая, ритмичная, сочная — жила своей жизнью, вибрируя в груди через пол. Басы отдавались в ступнях. Здесь не было парадного порядка. На массивной дубовой вешалке вперемешку висели кожаные куртки, пальто и чьё-то нелепое розовое болеро. Под ней горой лежала груда обуви — от потёртых кед до лакированных лоферов. На массивном банкетке, явно антикварной, беззаботно развалился парень в очках и с гитарой, тихо наигрывая что-то поверх общего звучания. Он лишь кивнул им, увидев наручники, и ухмыльнулся, не прерывая игры. Никто не бросился к ним с приветствиями. Несколько человек, стоявших в глубине у арочного прохода, ведущего, судя по звукам, в гостиную, лениво повернули головы. Одна девушка с сиреневыми волосами и в сетчатом топе подняла бровь, оценивающе оглядела их связанные запястья, и криво улыбнулась, прежде чем отвернуться, чтобы что-то сказать своему собеседнику. Всё происходило будто сквозь лёгкую дымку. Кто-то смеялся на втором этаже. Стеклянная дверь в сад была приоткрыта, и оттуда доносился сдержанный смех и запах кальяна. Это не было светским раутом. Это была живая, пульсирующая тусовка, где каждый был занят своим делом, своим разговором, своим моментом. Их появление стало лишь ещё одной деталью в этом калейдоскопе. Лёша почувствовал, как его ладонь, всё ещё прикованная к Кириллу, стала влажной. Было слегка неловко. Гречкин же, напротив, чувствовал себя как рыба в воде. Не разуваясь, он таща за собой мальчишку, стал искать именинницу. — Поля! Апполинария! — кричал он что есть сил, чтобы перекричать музыку. Подруга нашлась на втором этаже в окружении красивых девушек, что стояли рядом и смеялись. Кирилл снова крикнул её имя, чтобы привлечь внимание. Девушка тут же отвлеклась от подружек и побежала навстречу. — Вы пришли! Как я рада вас видеть, ребята! Вы просто не представляете! — оказавшись ближе, Полина сгребла обоих парней в крепкие объятия. Гречкин улыбнулся и прижался в ответ, Лёша слегка удивился такому тёплому приёму и последовал его примеру. — Боже, что это такое? — Поля выгнула бровь, глядя на наручники. Макаров тут же смущённо стушевался. — Это у нас такой спор, не бери в голову, — легко отмахнулся Кирилл, и мальчишка незаметно выдохнул. — Весёлые у вас, однако, споры, — девушка рассмеялась и потащила их к выпивке. Явно довольная тем, что парни хорошо ладят между собой. — Ладно, Гречка, наручники — это креативно, но от штрафной это вас не спасёт! Она провела их через арочный проём в гостиную, где в глубоких диванах тонули компании, а в воздухе висел смех и дым. У столика с напитками Поля разлила три стопки какого-то янтарного напитка из потёртой на вид графинки. — За то, что заставили даму ждать! — она подняла свою стопку, глаза её блестели озорно. — Выпиваем до дна, джентльмены. Таков закон. Кирилл, не моргнув глазом, взял свою стопку связанной рукой и опрокинул её одним движением. Лёша, чувствуя на себе весёлые взгляды окружающих, последовал его примеру. Напиток обжёг горло, оставив после себя тепло и терпкое послевкусие. — Ну вот, теперь вы официально на моём празднике, — Поля похлопала Кирилла по щеке и уже было собралась отойти, но он остановил её лёгким движением. — Подожди. — Его свободная рука снова нырнула в карман брюк и вынырнула с небольшой, изящной коробочкой из тёмного дерева. — Это тебе. От нас. Он открыл крышку. На чёрном бархате лежали серьги — нежные, изящные, две капли лунного камня в тонком кружеве белого золота. Они светились тусклым, внутренним светом в полумраке комнаты. — Ой, что это... — девушка ахнула, прикрыв рот пальцами. Её глаза округлились от искреннего восторга. — Ребята, это так красиво! Лёша почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Подарок. Он не купил подарок. Из-за своей идиотской тревожности даже не подумал. Стыд, острый и обжигающий, ударил в виски. Макаров стоял, прикованный к сияющему Кириллу, и чувствовал себя полным дураком. Поля уже примеряла серьги, ловя своё отражение в тёмном стекле окна. — Мне так нравятся! Спасибо! И тогда Лёша, не в силах больше молчать, выдавил из себя: — Поздравляем, — его голос прозвучал тише, чем он хотел. — Желаем тебе... чтобы всё в жизни было так же ярко, красиво и... искренне, как ты сама. Он замолчал, сгорая со стыда от этой неуклюжей, импровизированной речи. Но Поля вдруг обернулась к нему. Её взгляд был не насмешлив, а мягок и по-настоящему тронут. — Спасибо, Лёш, — она сказала тепло. — Это самое лучшее пожелание сегодня. Искренность — это дорогого стоит. И прежде чем он успел что-то ответить, она снова обняла их обоих — одним широким, щедрым жестом. На мгновение он снова утонул в запахе её духов, дорогого табака и простой, ни к чему не обязывающей человеческой теплоты. Когда она отпустила их, чтобы показать серьги подруге, Макаров посмотрел на Кирилла. Тот уже смотрел на него, и в его глазах читалось не осуждение или насмешка, а понимание. И что-то ещё... что-то похожее на гордость. Гречкин коротко дёрнул наручниками, привлекая его внимание. — Пошли, представлю тебе пару человек, которые не кусаются. Обещаю. И Лёша позволил ему повести себя вглубь вечеринки, чувствуя, как камень стыда с груди понемногу сваливается. Вечеринка оказалась живым, дышащим организмом, а не чопорным приёмом. Макаров, всё ещё прикованный к Кириллу, словно на невидимой пуповине, позволил себе расслабиться. Его вели через комнаты, наполненные гулом голосов и музыкой, которая была не оглушительной, а обволакивающей — сочный соул и матовый джаз, струящийся из колонок, спрятанных в книжных полках. Гречкин представлял его людям легко, без затей: — Это Лёша. Мой. Всё. Этого, кажется, всем было достаточно. И люди, вопреки ожиданиям Лёши, не пялились на наручники как на диковинку. Парень с гитарой, тот самый из прихожей, кивнул им, доигрывая аккорд. Девушка с сиреневыми волосами, оказавшаяся студенткой-архитектором, вовлекла их в спор о достоинствах конструктивизма в современной застройке. Какой-то бородатый тип в толстовке с оленем, оказавшийся диджеем местной радиостанции, узнав, что Лёша из детдома, стал рассказывать забавные истории из своего волонтёрского прошлого, без тени жалости. Они нашли свободный угол на огромном кожаном диване, утонув в его мягких подушках. Кто-то поднёс им по бокалу тёмного пива. Лёша отхлебнул — напиток оказался горьковатым и свежим. Он наблюдал. За ритуалами: как два незнакомца у барной стойки находили общую тему в течение пяти минут. За тем, как Поля, сияя новыми серёжками, перетекала от группы к группе, оставляя за собой след смеха. За тем, как Кирилл, не отпуская его руки, кивал знакомым через всю комнату, и его ладонь на колене Лёши была тёплой и тяжёлой — постоянным, успокаивающим напоминанием: «Я здесь». Здесь не было пафоса. Не было попыток произвести впечатление. Были просто люди — чуть за двадцать, успешные или не очень, но собравшиеся, чтобы отдохнуть. Они говорили о работе, о путешествиях, о дурацких сериалах, смеялись над неудачными фотографиями из прошлого, заказали три пиццы с доставкой, когда проголодались. Лёша поймал себя на том, что улыбается. Не из вежливости, а потому что смешной был анекдот. Он что-то сказал в ответ архитекторке, и она рассмеялась, тронув его плечо. И это не вызвало паники. Это было... приятно. Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как тепло от выпитого и общая расслабленная атмосфера размягчают его изнутри. Наручники на запястье уже не казались цепями. Они были просто ещё одной деталью этого странного, но по-своему идеального вечера. Символом того, что ему некуда бежать. И что бежать, возможно, и не хочется. Их уединённый уголок в глубине дивана был подобен маленькому островку в бурлящем океане вечеринки. Губы Кирилла почти касались его уха, а шёпот, тёплый и бархатный, струился, как дым дорогого виски: — ...и потом она сказала, что этот дурацкий кактус — символ нашей дружбы. До сих пор стоит у меня в комнате. Лёша улыбался, закрыв глаза, полностью растворяясь в этом моменте, в безопасности, которую давало близость Кирилла и абсурдная стальная связь между их запястьями. Внезапность, с которой появилась Поля, была подобна взрыву. Она возникла перед ними, бледная, как полотно, с огромными, полными чистого ужаса глазами. Дыхание её срывалось на прерывистые, хриплые вздохи. — Кир! — её голос был резким, пронзающим общий гул. Её пальцы впились в его пиджак, стальные и ледяные. — Быстрее идём со мной! Кирилл резко выпрямился, нахмурившись. Лёша, прикованный, невольно поднялся вместе с ним. — Что-то случилось? Успокойся, объясни нормально. — Нет времени! Идём быстрее! — она почти зашипела, её взгляд метнулся по сторонам, дикий, опасливый. — Только ты, слышишь меня? Её глаза упали на наручники. В них вспыхнуло что-то яростное, нетерпеливое. — Сними эту игрушку! Сейчас же! Гречкин замер на мгновение, его взгляд встретился с взглядом Лёши — растерянным, внезапно осиротевшим. Но пальцы Поли, впившиеся в его руку, и маска паники на её лице не оставляли выбора. — Ладно-ладно! — его пальцы нашли скрытый механизм, и с тихим, но оглушительным в данной ситуации щелчком стальное кольцо разомкнулось, освобождая запястье Лёши. — Сиди здесь. Я через пять минут вернусь. Обещаю. Кирилл не успел больше ничего сказать — Поля уже тащила его за собой, расталкивая гостей. Макаров остался стоять у дивана, на его запястье остался холодный след от металла и гнетущее чувство пустоты. Поля почти втолкнула Кирилла на второй этаж, в узкую, слабо освещённую галерею, где гул вечеринки становился приглушённым, как шум за стеклом. — Кир, тут такое... я не знаю, что делать... — её слова срывались, спотыкаясь о рыдания, которые она пыталась подавить. — Поль, ради бога, выдохни и скажи, что произошло! — Гречкин остановился и схватил её за плечи, пытаясь поймать её бегающий взгляд. — Он... он начал ко мне приставать, — она выдавила, сжав веки. — В моей же комнате! Я сказала «нет», сказала «хватит»... а он... он не останавливался, Кир! Он был такой сильный... Я запаниковала... Она распахнула дверь в свою спальню. Воздух здесь был густым, сладким от духов и тяжёлым от медного, знакомого запаха крови. На персидском ковре, у подножия кровати, лежал парень. Без сознания. Алая струйка сочилась из раны на его виске, медленно впитываясь в дорогой узор. Рядом валялась небольшая бронзовая статуэтка — танцовщица в изящном прыжке, теперь с тёмным, влажным пятном на основании. Кирилл застыл на пороге, голова резко разболелась — Блять, — выдохнул он, резко захлопнув дверь за спиной. — Твою мать, Поля! — Я не хотела! — она вцепилась пальцами в свои волосы, голос её срывался на шёпот. — Он был пьяный, настойчивый... Я просто оттолкнула его, схватила первое, что попалось под руку... Кир, он... он дышит? Гречкин, подавив рвотный позыв, опустился на колени рядом с телом. Он приложил два пальца к холодной коже шеи — под ней слабо, но отчётливо пульсировала жилка. — Дышит. В сознании? Шевелится? — Не знаю, я... я не стала проверять, сразу побежала за тобой... — Поля обхватила себя руками, её била крупная дрожь. — Скорую? Может, позвонить в скорую? Или в полицию... — Никакой скорой! Никакой полиции! — его голос прозвучал резко, почти жёстко. Он уже осматривал рану — неглубокая, но неприятно кровоточащая. — Ты вообще понимаешь, как это будет выглядеть? Елена Андреевна с ума сойдет. Его родители — тоже. Его взгляд скользнул по комнате, выхватывая детали: опрокинутый бокал с красным вином на полу, смятую шёлковую простыню, сброшенную набок лампу. Его мозг, привыкший к кризисным ситуациям, уже рисовал картину, которую увидят полицейские, и кровь стыла в жилах. — Мне нужно полотенце, — приказал он, и его голос приобрёл холодные, деловые нотки. — Чистое, хлопковое, смочи его холодной водой. И аптечку. Тихо, чтобы никто не увидел и не услышал. Поля, кивнув с застывшим, испуганным лицом, бросилась исполнять приказ. Кирилл остался наедине с бесчувственным телом, чувствуя, как тяжесть всей этой абсурдной ситуации всей своей массой обрушивается на его плечи. Поля вернулась с махровым полотенцем и дорогой кожаной аптечкой, трясясь как осиновый лист. Кирилл, стиснув зубы, промыл рану антисептиком — парень на полу слабо застонал, но в сознание не пришёл. Кровь удалось остановить, наложив тугую повязку, почти невидимую в тёмных волосах. — Теперь слушай меня внимательно, — Кирилл говорил тихо, быстро и чётко, глядя Поле прямо в глаза. — Нужно вынести его так, чтобы никто не увидел. Через чёрный ход. Ты знаешь, где ключи от служебного выхода? Поля кивнула, всё ещё не в силах вымолвить слова. — Хорошо. Иди, проверь, чисто ли там. Я его подниму. Как только она выскользнула из комнаты, Гречкин наклонился, подсунул плечо под грудь бесчувственного тела и с усилием поднял его. Парень был тяжёлым, обвисшим. Кирилл, кряхтя, взвалил его на себя в огнеупорный захват, стараясь, чтобы его голова упала ему на плечо, скрывая повязку. Дверь приоткрылась — Поля махнула рукой: путь свободен. Кирилл, тяжело дыша, двинулся за ней по узкому, тёмному коридорчику для прислуги. С каждой секундой он ожидал услышать за спиной возглас, вопрос, взрыв любопытства. Но снизу доносился лишь приглушённый гул вечеринки — никто не заметил их исчезновения. Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда они вышли через чёрный ход в слепой, ничем не освещённый переулок. Здесь пахло мусорными баками и влажным асфальтом. Припаркованный в тени служебного проезда внедорожник Поли ждал их с включёнными габаритами. Кирилл, с трудом удерживая ношу, дождался, когда Поля откроет заднюю дверь, и буквально ввалил тело на кожаный задний диван. Парень бессильно скатился набок. — Садись за руль, — бросил Гречкин, запрыгивая на пассажирское сиденье. — Едем в медцентр на Васильевском. Там свои люди, они разберутся без лишних вопросов. Двигатель загрохотал, нарушая тишину переулка. Поля, с белым от напряжения лицом, вывела машину на набережную. Она молчала всю дорогу, лишь изредка бросая испуганные взгляды в зеркало заднего вида на неподвижную фигуру. Кирилл уткнулся лбом в холодное стекло, наблюдая, как ночной город проплывает мимо. Он чувствовал не вес парня на заднем сиденье, а тяжесть принятого решения. Груз ответственности за подругу, за её репутацию, за эту всю гремучую смесь из глупости, страха и случайного насилия. Он мрачно смотрел на огни, отражающиеся в чёрной воде Невы, и думал о Лёше, оставшемся там, в шуме и свете, с холодным следом от наручников на запястье и с вопросом в глазах. Этот вечер явно пошёл не по плану. Внедорожник бесшумно вернулся к особняку спустя сорок минут, словно призрак, возвращающийся на место преступления. Тишина в салоне была густой, давящей, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Поли. — Всё закончилось, да? — она прошептала, не глядя на Гречкина, уставившись в тёмное стекло. — Закончилось, — коротко бросил он, чувствуя во рту привкус железа и лжи. Медцентр принял «пациента» без лишних слов, но осадок остался. — Его приведут в чувство, всё оформят как несчастный случай. Забудь. Она кивнула, её пальцы судорожно сжали руль. — Кирь... — её голос сорвался, осипший от слёз и напряжения. — Спасибо. Я... я не знаю, что бы без тебя делала. — Всё нормально, не переживай, — Кирилл сверлил взглядом дорогу, всё ещё переваривая произошедшее, когда девушка вдруг спросила. — Слушай, насчёт Лёши. Ты с ним так... Какие у вас отношения? Просто я запуталась. И эти дурацкие наручники... Гречкин напрягся и покосился на подругу. Та не выглядела враждебно или осуждающе. В её глаза плескалась усталость и желание разобраться. Кирилл промолчал, не зная, что ответить. — Понятно, — вздохнула она. — Отец знает? — Нет, — отрезал Гречкин. — И не узнает. Полина устало опустила голову на руль, поджимая губы. Будущее вмиг стало смутным и предвещающим скорые проблемы. — Ты уже сказал ему? — девушка повернулась, чтобы заглянуть в лицо другу. — Нет. Ещё нет. Пока не время, — кое-как выдавил из себя Кирилл, чувствуя, как будто что-то тяжёлое повесили ему на плечи. Грудь сдавило от напряжения. Мысли, которые он гнал прочь, навалились на него волной чувства вины. — Мой тебе совет, не морочь мальчишке голову, он этого не заслуживает, — Полина снова тяжело вздохнула, качая головой. — Я со всем разберусь, — сухо ответил Кирилл и замолчал, всё больше погружаясь в мрачные мысли. — Мне нужно... мне нужно выпить. Крепкого. — Поля вдруг резко подняла голову, распахнула дверь и почти выбежала из машины, не оглядываясь, торопясь скрыться в освещённом доме, смыть с себя этот вечер. Кирилл вышел медленнее. Ночь встретила его холодом и тишиной. Где-то внутри всё ещё играла музыка, но энергия вечеринки, казалось, вытекла наружу вместе с их зловещей тайной. Он вошёл внутрь. Прихожая была пуста. Гостиная — тоже. Несколько гостей лениво переговаривались в креслах, кто-то танцевал под замиксованную мелодию, но общего веселья уже не было. Его глаза искали в полумраке одну-единственную фигуру. Того, кого он оставил. Он обошёл все комнаты — кухню, где мыли посуду, зимний сад, где курили. Макарова нигде не было. Холодная тревога начала скрестись под рёбрами. — Ты не видел Лёшу? — схватил он за рукав парня с гитарой. Тот, уставше покосился на него: — Кто? А, твой пацан? Так он ушёл уже. Кирилл отшатнулся, будто от удара. Он спустился в прихожую. Его взгляд упал на вешалку. Чёрная куртка Лёши, которую он снял ещё в начале вечера, исчезла. На её месте зияла пустота. Достав телефон, Гречкин набрал номер. Гудки были длинными, монотонными, уходящими в никуда. Он не стал оставлять сообщение. Просто опустил руку с телефоном и тяжело выдохнул. Тишина в доме вдруг стала оглушительной. Смех и музыка теперь казались фальшивыми, ненужными. Он стоял посреди этого внезапно опустевшего для него праздника и чувствовал лишь ледяную пустоту внутри. Он снова всё испортил. Снова бросил его одного, когда был нужен. Раздражённо выдохнув, Кирилл поплёлся к машине.

***

Ferrari замер у подъезда особняка Гречкиных, будто пристыженный. Кирилл вышел из машины, и тяжёлая дверь захлопнулась за его спиной с таким звуком, будто ставила точку в этом провальном вечере. Внутри царила мёртвая тишина. Даже скрип паркета отдавался гулко, как в склепе. Он сбросил куртку на вешалку, даже не глядя, и прошёл прямо к комнате Лёши. Остановившись у знакомой двери, он замер. Из-под неё не пробивалось ни лучика света. Он поднял руку и постучал. Сначала осторожно, почти неслышно. Тихий, несмелый стук в дверь прозвучал так неестественно для Гречкина, что Лёша на мгновение замер, подумав, что это горничная. Но потом услышал сдавленный голос: — Лёш? Ты не спишь? Кирилл стоял у двери, чувствуя себя полным идиотом. Он сжал кулаки, снова разжал, провёл рукой по лицу. Чёрт, чёрт, чёрт. Он снова всё испортил. Снова кучу всего наобещал мальчишке и не сдержал, как последний подлец. А теперь стоит, как школьник, и мычит в дверь. Он пнул носоком ботинка плинтус, тихо выругавшись. В голове проносились картинки: Поля в истерике, кровь на ковре, этот дурак без сознания... А потом — Лёша. Лёша, который ждал. Которому он снова солгал. — Лёш? — он постучал снова, уже без надежды. — Ты там? — Нахер иди, Гречкин, — донёсся из-за двери раздражённый голос Макарова. — Я не хочу тебя видеть. Голос был таким ледяным, что у Кирилла ёкнуло под ложечкой. Он прислонился лбом к прохладному дереву, закрыв глаза. — Ладно. Слушай. Я знаю, что я козёл. Полностью. Без вариантов. Но там... там у Поли реальная жопа случилась. Он замялся, подбирая слова. Как объяснить этот ад, не звуча как оправдывающийся мудак? — Какой-то тип к ней пристал. Сильно. Она его треснула чем-то по голове. Там кровь, он без сознания, она орет... Я не мог её просто бросить, понимаешь? Если бы это вскрылось... у неё и её матери были бы большие проблемы. Из-за двери — молчание. Гречкин продолжил, говоря уже быстрее, в отчаянии: — Я должен был ей помочь. Она же мне реально как сестра. Я не мог взять и бросить её в этой ситуации. Понимаешь? Щёлкнул замок. Дверь резко приоткрылась на щель. В проёме виднелся один глаз мальчишки, настороженный, но без прежней злости. — С ней сейчас всё нормально? — Да, — Кирилл выдохнул с облегчением. — Отвезли в частную клинику, всё улажено. Тот тип очнулся, вроде жив-здоров. Дверь открылась чуть шире. Макаров стоял в проёме, всё ещё хмурый, но уже не непробиваемый. — Что было сложно хотя бы позвонить? Одно сообщение быстро написать? Я сижу тут, не знаю, что думать. Весь дом там обошёл несколько раз, не смог тебя найти. Думал, может, ты просто свалил со старыми друзьями и пьяный где-нибудь разбился. Вопрос застал Гречкина врасплох. Он замер, на его лице отразилась искренняя растерянность. — Я... — он запустил руку в волосы. — Бля, Лёш, я сам не свой был. В голове одна мысль — как бы всё это быстро и тихо решить. О телефоне... я вообще забыл. Я очень туплю в таких ситуациях, когда надо быстро что-то предпринимать. Он посмотрел на Лёшу прямо, без ухмылок и прикрытий. — Я не оправдываюсь. Я реально налажал. Снова. Но я не со зла. Просто... иногда я слишком зацикливаюсь на проблеме и забываю про всё остальное. Даже про самое важное. Макаров смотрел на него ещё секунду, а затем с шумным выдохом отступил, позволяя двери открыться. — Какой же ты дебил всё-таки. Кирилл переступил порог, чувствуя, как с него спадает тонна напряжения. Он вошёл, стараясь не выглядеть слишком победителем. — Спасибо, — пробормотал он. — Я в следующий раз буду лучше соображать. Обещаю. — «Обещаю», — усмехнулся Лёша, но в его голосе уже не было злости. Он прошёл вглубь комнаты и уселся на кровать. Гречкин последовал его примеру со вздохом, садясь рядом. — Просто понимаешь, я правда по-другому не мог. Поля же она мне реально почти как родная, — Кирилл устало потер глаза, устремив взгляд в пол. Макаров завалился на бок и теперь смотрел на сидящего рядом сгорбленного мажора из-под чёлки. — Настолько давно общаетесь? Гречкин усмехнулся. Он даже не помнил, насколько давно. — Ну, смотри, — начал он, разминая пальцы. — Наши отцы, не знаю как давно, но очень плотно дружили. Ну и нам с Полей пиздюкам ничего не оставалось, как тоже дружить. Поля... — он усмехнулся. — Она в детстве была просто кошмаром любого родителя. Веснушки, две косички торчком и банты, как у мультяшной коровы. А характер — огонь. Он оживился, размахивая руками. — Мы с ней всё детство просидели на одном дереве у неё во дворе. Она качалась на ветках, как обезьяна, а я внизу шпилил птиц из рогатки. Однажды она с крыши гаража спрыгнула за мячом, я её потом полдня отхаживал, боялся, что родители прибьют. — Кирилл хмыкнул. — Прям как ты с Пепельницей, только мы ещё и дрались как кошка с собакой. Поля была хуже любого пацана со двора, а я был истеричкой. Один раз она мне все тетради исписала розовыми сердечками, а я ей в ответ портфель супом заправил. Классные были времена. Лёша усмехнулся и представил, как бы они с Миланой уживались, будучи детьми. Наверное, это был бы ад, учитывая их характеры. — Потом подросли. Стали крутить носом и делать вид, что мы такие серьёзные. Немецкий учили вместе — я зубрил, потому что мне языки плохо давались, а Поля под моими окнами на гитаре играла, чтобы я к ней выходил. Мечтали в Мюнхен свалить, квартиру снять. Я — крутой маркетолог с кучей бизнес-идей, она — там... кем она там хотела... дизайнер одежды, кажется. Говорили, что будем как те персонажи из сериалов — успешные, независимые, и всё такое. Он помолчал, его улыбка стала немного напряжённой. — А потом... ну, ты знаешь отца. Всеволод Гречкин не меняет планов. Он их ломает. Просто в один день объявил, что никакого Мюнхена, я остаюсь здесь, впитывать семейные ценности. — Кирилл сделал паузу, его взгляд на секунду ушёл в пол. — Её отправили одну. Она тогда... плакала, умоляла его передумать. Даже объявила бойкот — говорила, что никуда не поедет без меня. Но её мать в то время была железной леди. Посадила на самолёт почти силой. Карьера дочери была для неё дороже наших детских планов. — А её отец? — вмешался Лёша. — Он умер за семь лет до этого, но нас разлучать никто не стал в то время, — Кирилл тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя мрачные мысли, и снова посмотрел на Макарова с натянутой ухмылкой. — Ну и вот. Лет пять мы друг на друга дулись. До сих пор не знаю почему. Может, так было проще пережить всё. Потом потихоньку стали общаться. Она приезжает очень редко. А я... я остался тут. Свои ценности впитывать. Улыбнувшись, Гречкин шутливо пощекотал Лёшину голую ступню, и тот, рассмеявшись, тут же её отдернул. — Вот и вся сага. Не такая эпичная, как у тебя с Миланкой, но зато с международным участием. Макаров покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Ну ты и душка, Гречкин. Нашёл с кем сравнивать. Мы с Милкой хотя бы не обливали друг друга супом. — Ниче, ещё успеете, — парировал Кирилл, окончательно возвращаясь к своему обычному самоощущению. Грусть ушла, растворившись в лёгкой перепалке. Тишина повисла в комнате, но теперь она была не напряжённой, а мирной, наполненной немыми договорённостями и пониманием. Гречкин всё ещё сидел на краю кровати, его плечи наконец расслабились. Он посмотрел на Лёшу, который всё так же лежал, подперев голову рукой, и его лицо было спокойным. — Я, вообще-то, всё равно веду себя как последний козёл, — нарушил молчание Кирилл, но уже без самобичевания, скорее с лёгкой, самоироничной ухмылкой. — Обещаю, в следующий раз буду использовать мозги по назначению. А не только для красивых оправданий. Макаров фыркнул, но в его глазах не было ни капли злости — лишь усталая ласковость, которую он пытался скрыть. — Сомневаюсь. Но ладно. Попробуй. Кирилл улыбнулся и, кивнув, поднялся с кровати. Потянулся так, что хрустнули позвонки. Лёша поднялся вслед за ним. — Надо ложиться, завтра рано вставать, — Гречкин устало направился к двери. — Завтра воскресенье. Выходной, — Лёша, следующий за ним, выгнул бровь. Кирилл на это заявление весело вздохнул и улыбнулся. — Не для меня, — он открыл дверь и собирался выйти, когда Макаров внезапно заговорил. — Слушай, почему ты теперь меня так… шугаешься? Гречкин недоуменно нахмурился и развернулся, закрывая дверь. — Шугаюсь? — вопросительно подняв брови, он криво улыбнулся, не понимая, что мальчишка имеет в виду. — Ну, раньше ты был… как бы сказать… более тактильным, что ли? — Лёша стоял всего в шаге и неуверенно замялся под конец, словно жалея, что вообще завёл этот разговор. Кирилл тут же понял, что Макаров пытается до него донести, и это внезапно сильно развеселило уставший мозг. Желание немного подразнить вдруг стало невыносимым. — Может, я просто стараюсь быть хорошим мальчиком, — тихо, с лёгкой хрипотцой, объяснял Гречкин. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Его взгляд скользнул по губам мальчишки, потом снова поднялся к глазам. Лёша слегка растерялся и напряжённо выдохнул, смущаясь от такой близости. Кирилл поднял руку, и его пальцы, обжигающе тёплые, коснулись подбородка, мягко проводя под губой, где у Макарова была родинка. — Я тебя услышал, — наклонившись с ухмылкой, прошептал Гречкин в самое ухо мальчишке, обжигая кожу своим дыханием. Лёша непроизвольно вздрогнул и, кажется, даже перестал дышать. И тогда ухмылка Гречкина исчезла, сменившись внезапной серьёзностью. Обе его ладони одним уверенным и плавным движением медленно притянули Макарова к себе. Сильные руки обвили его талию и спину, прижимая так плотно, что Лёша почувствовал каждую мышцу, каждый изгиб тела через тонкую ткань рубашки. Одна ладонь Кирилла легла на его поясницу, прижимая ещё ближе, в то время как другая принялась бродить по спине — медленно, почти неистово, скользя от лопаток к основанию позвоночника, ощупывая каждую косточку, каждый позвонок через футболку. Пальцы впились в его бедро, сжимая, и Макаров порывисто втянул воздух от неожиданности и внезапно вспыхнувшего жара. Затем Гречкин наклонился и утонул лицом в его шее. Это не было нежным прикосновением. Это был голодный, глубокий вдох, дрожь которого передалась мальчишке. Он чувствовал, как горячее дыхание обжигает кожу, как нос скользит по линии челюсти, вдоль пульсирующей вены. Кирилл вдыхал его запах — чистый, с оттенком мыла и чего-то неуловимо своего, Лёшиного — как утопающий вдыхает воздух. С низким, сдавленным стоном он прижался губами к тому месту, где шея переходит в плечо, не кусая, но и не целуя — просто держа, заставляя Макарова чувствовать вес его желания. Лёша замер, парализованный этим шквалом. Его собственное тело отозвалось дрожью, руки сами потянулись обнять Кирилла за шею, пальцы вцепились в его волосы. Он не хотел, чтобы это прекращалось. Этот внезапный, яростный прорыв сквозь все барьеры был страшным и пьянящим. И именно поэтому Гречкин оторвался. Он отпрянул так резко, будто его ударило током. Его дыхание было прерывистым, глаза — тёмными до черноты, почти дикими. Он смотрел на Лёшу, на его раскрасневшееся лицо, на его пересохшие губы, и во взгляде Кирилла читалась такая первобытная, необузданная жажда, что Макаров инстинктивно облизнул губы и сглотнул. — Спокойной... спокойной ночи, — выдохнул Кирилл, и его голос звучал хрипло, срываясь. Он резко развернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Потому что понимал, что ещё секунда — и он точно не сможет никуда уйти. Макаров остался стоять один посреди комнаты, его тело всё ещё горело от прикосновений, а в ушах стоял гул. Воздух был густым и сладким от невысказанного желания, которое висело между ними, осязаемое и опасное. Он медленно провёл рукой по тому месту на шее, где губы Кирилла оставили невидимый, но пылающий след. Он понимал. Иногда самое сильное желание — это то, которое заставляет бежать.