Сирдар Кровавого Договора

      Война… Вечный спутник человечества. Куда бы не пришли люди, они принесут с собой оружие, которое обращают против любой жизни, а когда враги вокруг них кончаются, они начинают убивать друг друга. Причин может быть бесконечно много, но главная из них — сама человеческая природа, не терпящая мира. Это выделяет людей среди прочих рас, населяющих галактику, и даже нашествия ксеносов кажутся лишь бледной тенью по сравнению с тем пожаром войны, в который человечество ввергло галактику.       Среди же самих людей наиболее опасны те, кто осознал и принял свою природу под эгидой истинного Бога — Бога Крови, Ярости и Войны, которую они сделали своим единственным смыслом жизни, своей религией и объектом почитания. Им неважно когда, где и с кем; они готовы ринуться в бой по первому же слову своего главнокомандующего, Архонта Урлока Гаура, которого считают пророком Кхорна. Они не примитивные сумасшедшие культисты, жаждущие бездумной резни, напротив, они дисциплинированные, хорошо вооруженные, крайне мотивированные и использующие изощрённые тактики солдаты и офицеры, название армии которых говорит само за себя — Кровавый Договор.      

***

      Мертвенный холод, идущий ровно снизу, удивительно противоестественно сосуществовал с жаром, пышущим со всех остальных сторон, что, к неудовольствию лежащего на спине человека, отнюдь не формировало благоприятную для тела среду, напротив, вызывая лишь отвратительные чувства от двух крайностей. Хуже того, вслед за первичными ощущениями температуры, подобно пробуждающейся машине, разум стал принимать и осознавать сигналы нервных окончаний на оголенной спине, в которую под весом тела врезалось нечто, навроде мелких осколков стекла, побуждая организм к действиям.       Хватательный рефлекс рук сработал первым, за что тут же поплатился: ладони резко загребли мелкие и холодные осколки, неглубоко ранив кожу, затем судорожно одернувшись, роняя острые песчинки вместе с капельками теплой крови. Лицо человека исказилось в гримасе боли, а рот с зудящими, растрескавшимися губами приоткрылся, чтобы издать вскрик, но для этого сначала пришлось вдохнуть горячий, тяжелый воздух, отдающий ярко выраженным медным привкусом, что разносился по округе волнами жара, шелестя пресловутыми песчинками, попадавшими на оголенную кожу тела и лица, еще больше раздражая человека.       Распахнувшиеся глаза открыли новый поток информации в ошеломленное сознание, ухватившееся взглядом за алое, почти багровое небо, занесенное далекой темной дымкой, заменявшей облака. Покосившись в сторону, человек заметил почти безграничное поле сероватого песка, сдуваемого неприятным ветром в неровные барханы, сквозь которые просвечивали края солнц. Да, их было не одно, и даже не два: неловко поворочавшись на колючем песке, человек насчитал по всему краю горизонта аж восемь равноудаленных друг от друга медных звезд, лишь четвертью своих сфер освещавших странную пустыню.       Заря ли это, или же закат — человеку было неизвестно, но жар, даваемый даже их четвертью, вынудил бледного жилистого юношу, как он сам идентифицировал себя по первичным половым признакам, попробовать сглотнуть слюну, но по пересохшему горлу скатились лишь колкие песчинки, заставив его закашляться. Очередной порыв ветра не принес избавления, напротив, даже усилив удушье плотной, почти осязаемой духотой.       Юноша схватился за худосочное горло длинными, тонкими пальцами, широко открыв рот и безрезультатно вздымая грудь в попытках отдышаться, но мешали ему не ничтожные крупицы, попавшие в глотку, а ужасная жара, иссушающая его тело, начавшее биться в конвульсиях. В них же острые зубы пронзили нижнюю губу, и в рот хлынула теплая кровь, лишь на мгновение даровав избавление, но с увеличением ее объемов росла и жажда, явно побеждая в этом состязании за жизнь.       Из какофонии чувств внутри самого юноши выделилось одно: обида. В его душе затаилась страшная обида на свою ничтожность в этой безграничной пустыне. Его агонизирующий разум захотел быть чем-то большим, чем пылинкой в безграничном океане песка, ему хотелось стать кем-то, кто сможет повлиять на шелестящие течения в нем, направить их куда вздумается и заявить о себе здешним обитателям, которые здесь наверняка были, но пока не обратили на него внимания — его смерть наступала и без них.       Желания разбились о полное бессилие и ничтожность своего существования, и тогда появился гнев, мгновенно переросший в ярость, подобной которой юноша не испытывал никогда ранее. Всеми фибрами души он возненавидел свою никчёмную сущность и всё окружающее естество, и тогда его душа кратковременно вспыхнула, как спичечная головка, превратившись в маленький огонёк, едва, но всё-таки заметный в пучинах Хаоса.       Неожиданно для него самого, в его мысленный поток бесконечных проклятий в адрес всего, что он знал, вклинился тихий шёпот, нараставший по мере того, как в него начинали вслушиваться. Он настойчиво твердил и обещал вожделенные Силу, Власть и Цель в существовании: «Сила будет обретена в убийстве равных и более сильных; Власть придёт вместе с Силой, а великой целью станет Вечная Война и кровопролитие во имя Сильнейшего Бога. Бога Крови, Ярости и Войны!».       Багровое небо становилось то светлее, то темнее, но причиной тому послужил не иллюзорный танец восьми медных солнц, а помутнение в глазах от удушья. Кровь уже не боролась с жаждой, она ее кратно усиливала, и вместе с тем красный свет становился еще светлее, а тьма еще темнее, будто агонизирующее тело отчаянно боролось за жизнь против смерти.       Душа же, продолжая внимать шепоту, неотличимому от гортанного вопля, всё больше распалялась в своей ярости, пока наконец тело не подчинилось: сведенные судорогой руки убрались от глотки, зарычавшей в багровое небо через кровожадный оскал имя своего Бога, свидетельствуя о мрачной и жуткой преданности, о примирении с ненавистью и смертью.       И небеса откликнулись рёвом, что человеческое сознание не смогло вынести, на мгновение погрузившись в предвещающую тьму…