Vespertilio

Я задрожала, когда литая, гладкая нога, закрытая пластинами естественного панциря, пнула под колено и сбила меня с ног. Потом меня перевернули на спину. Задыхаясь от страха, я смотрела в гладкие лица под шлемами своих мучителей. Я для них — живое неразумное. Сколопендра. Глупая птица. Мышь на лабораторном столе. А может, кто-то посерьёзнее, но всё равно не заслуживаю пощады. Двое говорят между собой. Язык у них резкий и вибрирующий. Иногда они глотают слоги: это звучит как бульканье воды в горле. Я привыкла слышать это, теперь — повсюду. Завоеватели и жертвы. У меня было много времени поразмышлять на эту тему, но главное, чего я хочу сейчас, после долгих часов бесконечного насилия и позора — упокоение. Тешить себя гнилой мыслью о спасении умирающего человечества невыносимо. Никто не придёт, чтобы спасти, никто не протянет руку помощи. Нет никаких планов Б, есть только безысходная необходимость того, чтобы с моим горем покончили раз и навсегда коротким взмахом пилообразной руки этой твари. Они сами — оружие. Багровые закаты сменяются чаще, потому что от рассвета до захода солнца я провожу всё время в казармах. Там истязают и растрахивают. Никто не думает, что я — не кусок мяса для удовлетворения их потребности, а живое, покрикивающее, слабое существо, то есть то, что существует, а значит, требует хоть толики жалости, хоть капли сострадания. Но тяжёлые литые члены вгоняют не в одну меня. Один за другим — в такие же припухшие половые отверстия, превратившиеся у некоторых, кому не повезло больше моего, в кровавое месиво, в шматы раскуроченной плоти, в отёкшие, чёрные от гематом куски мяса. Но никто не смотрел, что и куда совать. Вгоняли по раздутые тяжёлые тестикулы в больших лиловых кожаных мешках; удивительно похожие в плане размножения — по иронии судьбы или воле жестокого Создателя? — на нас, а потому стыкующиеся с любыми самками, пригодными и не очень для удовлетворения бесконечных нужд. Победители всегда так… во все времена и эпохи, в каждую веху существования человечества вели себя удивительно бесчеловечно. Они располагались на завоёванных землях, забирали то, что способны были отобрать, убивали всех, кто мешался их удовольствию — от боеспособных мужчин до кривящих лица, плачущих и ненужных младенцев. А оставшихся в живых несчастных женщин, которым лучше было бы молниеносно сгинуть от меча, копья, стрелы и пули, со вкусом трахали, точно так же, как сейчас. Вот и скажите, что существа, вышедшие внезапно из разломов во время-пространстве, не похожи на людей в своём жутком поведении. До пугающего похожи. На их голубоватой переливчатой коже — синие пятна вразброс. Лица не красивы и не уродливы. Одноглазые нелюди с выступающими челюстями и пугающим взглядом одинокого зрачка, плещущегося в чёрной бездне склеры. Гребни на спинах чётко дают понять, что существа эти — рептилии или земноводные. Ороговевшая костистая ткань раздувается на хрящевых опорах как веер каждый раз, когда они злятся, кричат, выражают восторг или оргазмируют. Гребни отражают спектры эмоций этих звероящеров, и я боюсь каждый раз, как они это делают — потому что шеи их также наполняются воздухом, превращаясь в гигантские зобы, и они громко, протяжно ревут, спуская со спины, или горланят в лицо, раскрывая пасти, полные мелких пираньих зубов. От них несёт водорослями, песком, морем. Я, которая без единой запинки могла перечислить все моря Земли на уроке географии в детстве… Я, обожавшая плеск волн о берег… Я, переехавшая ближе к морю, чтобы видеть его из окон… возненавидела своего любимца. Рыбий запах всё время бьёт в ноздри. Я подтягиваю колени к груди и сворачиваюсь калачиком, пока меня избивают ногами. Мне хочется умереть, потеряв сознание. Как угодно, только быстро и не мучительно. А затем палец с тонким длинным когтем, похожим на узкое лезвие, указывает на меня. Другие девушки, девочки и женщины — теперь ни одна из них не невинна — забились по углам. Они с надеждой ждут, когда же меня уведут оттуда. В их глазах — раболепное счастье, что выбрали кого-то другого. Я ненавидела их за это и понимала, но ненавидела всё же больше. Тварь — одна, конечно, на меня хватило и одного такого гиганта футов в семь ростом — подняла меня за шкирку и поставила на ноги. Я одета в лохмотья: потрёпанное, грязное платье, некогда — аккуратный офисный футляр, теперь — просто кусок ткани, с трудом прикрывающий тело. Я берегла свою одежду. Если этого не делать, солдаты возбуждаются ещё быстрее и сильнее. Они, верно, были слишком далеко от родного мира, из которого их призвали полководцы для завоевания чужих вселенных. Или им было нечем заняться в собственных казармах, раскинувшихся на месте наших сжигаемых городов. Мы их прозвали удильщиками. Такие же непроницаемые, ненормальные твари, жуткие, не от мира сего, с удочками-приманками во лбах, горящими над выпуклым большим глазом. Человекоподобные. Бесчеловечные. Всё сразу и всё в одном. Кто-то так сказал — и к ним прицепилось. Но так звали их в нашей колонии. Может, в другой было как-то иначе. Мы не знали. В первые дни они были беспощадны. На одного насильника приходилось около трёх избивающих. Они выколачивали из нас всё: слёзы, гордость, непокорность, желание жить, надежду. Нам хватило и суток, чтобы понять и прогнуться, потому что удары сапог в печень и почки слишком больно отдавались чёрными синяками по телу. Потому что били кулаками по спинам, когда тяжело долбились во влагалище. Один кончал, и тут же заправлял член второй, сразу за товарищем, как в жуткой очереди. Им нравилось бить тонкими хлыстами по рёбрам, они любили истязать. Они с тёмным наслаждением смотрели на девочку, разрываемую трёмя гигантами сразу, едва способную принять и вместить их в себя. Они гладили, кусали, пронзали когтями-иглами её тело. Они долго мучали, и в конце концов разорвали её пополам, когда не смогли поделить между собой. Каждый насиловал свой фрагмент конвульсирующей плоти у нас на глазах, обильно спуская в неё. Мы их ненавидели. Солдат-удильщик вёл меня по тёмным лабиринтам. Здесь было много таких, как он, и много таких, как я. Я поджала губы, стараясь не разрыдаться в голос, и еле волочилась впереди него. Во имя человечества! Я ничего не боюсь! Я не склоню головы перед захватчиками, не прогнусь и буду с презрением отказывать им и плевать в одноглазые морды! Один из них поставил перед собой на колени крепкого взрослого мужчины, раздетого догола. Другие удильщики окружили его, растопырили когтистые пальцы. Они заклокотали, булькая и тихо порыкивая — будто смеялись, издевательски так. Мужчина не смотрел на них. Сжав плечи, он вздрагивал от каждого их движения, и, когда удильщики тесно обступили его, закричал. Они пронзили его насквозь своими когтями, тонкими, как иглы, острыми, как ножи. Кровь потёками пошла по телу из ран. Удильщики зарокотали. Им нравилось то, что они делали. А потом кто-то из них положил руку на его лицо, и когти медленно проникли под кожу. В глаза. Пронзили щёки. И вышли со стороны затылка. Я отвернулась, стараясь не слышать страшный крик пленника. Во имя человечества, говорили вы? Вы полагаете, я способна отказать этим монстрам? Люди, живые люди — пока что живые — были повсюду в этом коридоре. Они затравлено провожали меня взглядами, каждый цеплялся за себя или — если им было за кого — друг за друга. Девушка, верно, недавно родила или потеряла младенца: она сошла с ума, баюкая какую-то гадкую грязную тряпку, собранную в свёрток. Мне не было её жаль. Я радовалась за неё. Если в тряпке она видела своё проглоченное или заколотое дитя — пусть! Это лучше, чем терзаться неизбывной болью. Безумие бывает и во благо. Я точно не знала, куда и для чего меня вели. Они забрали меня из казематов, где разило рыбой, кровью и мочой. Там люди умирали каждый день. И готовились к смерти каждый день. Ежевечерне удильщики окатывали нас, грязных и голодных, водой из своих щупальцевидных брандспойтов. Они рокотали. Смеялись так, наслаждаясь нашими страхом и болью. Я знала, что это только начало моего конца — коридор, все эти люди вдоль сводчатых чёрных стен, тьма, в которой удильщики видели, как чёртовы сколопендры. Я не знала, как умру, но не сомневалась, что свет моей жизни уже погас. Под герметичными гладкими шлемами скалились безупречные острые зубы. Удильщики, которые шли стайкой мне навстречу, провожали голодными, мёртвыми и немигающими взглядами, под которыми было страшно дышать. Глаза мёртвые, как у глубоководных рыб. Я помнила, как сначала не могла свыкнуться с ними, цепенела и плакала. Потом привыкла. Ко всему привыкаешь, к плохому даже быстрее, чем к хорошему. Длинные отростки в их лбах вспыхивали и пульсировали светящимися точками, подобные приманке чудовищной рыбы-удильщика. Они любили насиловать, а после — жрать тех, кого изнасиловали. Им всегда хотелось плоти. Мы свернули в другой коридор, узкий и отсыревший. Здесь я ещё не была ни разу. Стены каменного грота были стянуты армированными клёпками. Вода, кругом была вода. Ноги шлёпали по лужам. Босые ступни холодил бетон. Словно врезанные в стену, светильники давали слишком слабый обзор; нас окружила мгла, разгоняемая лишь светлячками-наростами во лбах удильщиков и редким светом. Я вслушалась в звуки шагов. Теперь за моей спиной удильщиков было двое. Они переговаривались, тихо и рокочуще. Их язык не похож ни на один другой язык мира. Ни на одно слово. Я брела перед ними, вслушиваясь в другой мощный звук впереди — гулкий шум воды, отдающийся от стен эхом. Когда всмотрелась в темноту, увидела движение сбоку чего-то громадного. Только тогда я поняла, что это шумит подземный водопад, низвергающий воды в кипящий слив, который убегал по бетонным руслам куда-то наружу, но перед тем прокручивал как в дробилке каждое несчастное живое существо, упавшее в поток. Я замешкалась. А может, прыгнуть туда? Останавливало одно. Я могу оказаться не такой прыткой, и тогда рыбьи морды схватят меня. И если убьют сразу, я буду счастливицей. Но на это рассчитывать не стоит. Удильщики прострелят мне ноги, чтобы больше не могла сбежать, и вставят свои громадные гибкие члены, похожие на трубчатых, отдельно живущих от хозяев существ. Они болезненно набухают и распрямляются до гигантских размеров внутри, разрывают тело, делают из органов кашу. Я видела, что бывает с теми, кто протестовал, сбегал, был сильным и противился им. Я не такая. Я жалкая, боюсь боли и смерти. Было бы иначе — не сидела бы сейчас в числе давалок, а лежала на лабораторном столе для опытов, или сто первой в энергетической пирамиде, которой удильщики питали свои машины, не имея достаточно земных ресурсов для обслуживания чуждых нашей цивилизации технологий. Мы миновали водопад, и я услышала, как несколько раз удильщик очень ясно шепнул, один другому: — Веспер. И оба благоговейно заткнулись. Чем бы ни было это веспер, но я должна попытать удачи. Быть может, она улыбнётся мне наконец-то. Быть может, судьба будет благосклонна, и надо мной сжалятся. Сорвут голову с плеч, как цветок одуванчика со стебля, и надругаются над уже бесполезным, но ещё теплым телом. Волосы мои цветом слились с чернотой коридора. Я ничего не видела и наощупь ковыляла вперёд, слышала лишь звонкое падение капель с потолка, чувствовала близость холодных влажных тел за спиной. И наконец, неожиданно яркое помещение возникло прямо за поворотом. Удивительно ярким сиянием за толстой гермодверью разливался свет. Такой белый, что от боли резало глаза. И здесь было холоднее, чем в других местах. В иллюминаторы ничего не разглядеть. Только странный белёсый дым, клубящийся внутри. А затем что-то громко ударило в стекло, и я вздрогнула и отскочила назад, к удильщикам в скользкие руки. Они всхлипывающе рассмеялись, толкнули меня вперёд — так, легонько. Я не могла оторвать глаз от иллюминатора. Ладонь ударила — и соскользнула вниз, оставляя на прозрачном стекле след крови. Дым гасил обзор, заполнял камеру, и я слышала теперь лишь шипение трубок подачи газа. Мои надсмотрщики переглянулись — я буквально спиной это чувствовала — и решили какое-то время подождать. И вот тяжёлая створа медленно, с шипением, отошла от мощного замка. Кто-то открыл нам. Изнутри. Остаться и отдаться смерти здесь или идти? Меня никто не пощадит, ни там, ни здесь. Меня впихнут в эту камеру и запрут дверь. Но, если зайду сама, быть может, мне не сломают руку или ногу. Кто знает, вдруг они обе мне пригодятся, чтобы прожить в этом седом тумане лишнюю секунду? Меня бросает от желания умереть до дикой, как нехватка кислорода в этих тёмных казармах, жажды жить. Жить всем назло. Радоваться каждому дню и улыбаться вопреки перекошенным нечеловеческим лицам удильщиков. Они буркнули что-то и толкнули меня в спину. Я добровольно вошла в камеру и осмотрелась. На полу — серые огромные плиты, стены покрыты таким же звукоизолирующим материалом. Ничего здесь не видно. Только клубы дыма. Гермодверь за моей спиной с тихим шипением затворилась. Щёлкнули массивные затворы, застонали петли. Сердце колотилось в горле, как маленькая птица, и я пошла вперёд, вопреки желанию прижаться к двери и не двигаться. Почти сразу я остановилась. Передо мной на полу был след свежей крови, точно нечто волочило свою сопротивляющуюся, окровавленную жертву, а после безжалостно подняло в воздух — след прервался — и… что было дальше, мне и думать страшно. В тумане я потеряла направление, шагнула назад и растерянно повернулась к следу спиной, в отчаянии глядя перед собой. Отсюда не было выхода. Я не понимала, зачем блуждаю, если могу просто ждать своего конца. Я ещё не знала, что позади меня появилась огромная чёрная тень. Не знала, что она развернула гигантские крылья кожаными полотнами, а затем медленно распахнула во всю ширь и мощь. Я не видела, как тень выросла надо мной — ростом превышая всех встреченных удильщиков — но вздрогнула и обернулась, когда бесшумная тварь с непроницаемым взглядом сделала ко мне первый шаг.