Белые листы

Он пьет вторую чашку эспрессо. Неторопливо. Воспитанным мальчиком — не прихлебывая. Растягивает удовольствие от горечи, естественной сладости, кислинки и солености на маленькие, аккуратные глотки. Он знает, кто в этом кабинете главный арт-объект, неповторимое произведение высокого искусства — с наследственной кровью российских дворянских фамилий, трехсотлетних семей, говоривших исключительно по-французски, одной революцией и гражданской войной выкинутых прямо из Серебряного века частично в эмиграции по глобусу, частично непосредственно в Сибирь. Все в нем — дразняще. Красиво. Со вкусом. Но этот вкус, не заученный по шаблонам, не придуманный стилистом, у него — врожденный. Неотъемлемый. Внутривенный. Всегда с ним — как умение дышать. Мягкая шерсть пиджака не топорщится, где попало, не заминается на сгибах, скорее, облегает, второй змеиной кожей. Оценка — пять с плюсом. С двумя плюсами. Носить исконно итальянские шмотки так нужно не просто уметь. Необходимо в них — что? - родиться? Он — родился. Даже мальчикам моделям на освещенных подиумах Миланов подобной естественности никогда не достичь. Свежая сорочка, галстук для строгого дресс-кода — неброско, не кричаще, без эпатажа, но точно, хлестко — в память. Как и должно быть у настоящего, распоряжающегося временем других мужика. Начищенные до зеркального блеска туфли — за пятилетний бюджет голодной Ботсваны. Часы из-под манжеты — за весь Занзибар. Легонько тикают узкими стрелками — серебряными векторами, нацеленными в вечность: моя дорогая Швейцария, несчастной сиротинушкой Васей Пупкиным из деревни Задрищенск пишу тебе восторженное письмо в конверте с коллекционной маркой — как сильно я люблю твое альпийское небо и горький-горький шоколад. Растравленное дальше некуда воображение нежно рисует мощную игрушку, «Астон Мартин», и фамм-фаталь, в легкой дымке осеннего утра прильнувшую узкой задницей к плавным линиям этого гениального купе. Изящные перчатки, стройные загорелые ножки, леопардовый шарфик. Скользящий поцелуй чуть ниже очерченной визажистом скулы, шоссе на Ниццу, газ в пол и — ветер. Соленый ветер ривьеры со вкусом круассанов, печеных каштанов и горького миндаля. Но фамм-фаталь нет. И Ниццы — нет. Они в осенней, простудной Москве. На двадцать третьем этаже «айбиэмки». И сколько ему, хозяину жизни? С монеткой за тридцать. Гена вторую неделю дрочит на него даже во сне. Будит жену жаркими сладкими стонами: «Виталий… Михайлович...». Каждый день водит по студиям и выставкам молодых «да-убейтесь-вы-все-уроды» дарований. Понимая, что не просто не нравится, а не нравится на двести процентов, извиняется со смущенными смешками зажатой в подъезде гопниками девственницы: «Современное искусство, сложно понять». Металлическому взгляду холодных глаз неинтересно. «Давайте называть вещи своими именами, Геннадий. Если в инсталляции жопа, не нужно делать вид, что это натюрморт». Справедливо. Жопа, она и в Сибири жопа. Не натюрморт. Гена придушенным куренком хихикает: «Вы полны сюрпризов, Виталий Михайлович. Не думал, что употребляете такие слова». Употребляет. И не такие. Семантическим богатством русского мата воспитанный мальчик владеет так же виртуозно, как безупречным французским пронаунсом предков. Можно не сомневаться. Прост, практичен, конкретен. Это тоже признаки врожденного хорошего вкуса. Человек, обладающий хорошим вкусом, не станет манерничать и не будет строить из себя невесть что. Но. Впечатления — ноль. Результата — ноль. Одни промахи. Ошибки. Блоки. It is a man`s world: мужчины придумали деньги, чтобы покупать других мужчин. Но Гена — лажает. Лажает всё агентство. Неумолимо и быстро, в крутящем нервы штопоре, падает из синего безоблачного неба успеха на выжженную землю неудач. Человека, перехватившего капитал, сделанный на пятидесятиградусном морозе, и в недалекой перспективе готового возглавить технологическую дочку энергетического концерна, цацками и побрякушками позолоченной Москвы не удивишь. Там, где нефтепроводы стальными змеями врубаются в девственную тайгу и плевок замерзает на лету, весь неоновый рай — пустота. Нет его и в помине. Он — иллюзия, рожденная в перегруженном мозгу общества потребления. Мережковский, безупречный, по-лондонски элегантный, равнодушно смотрит на искушения первопрестольной, плывущие мимо мерседессовского окна. Ясно, что для него достойное развлечение — проверить себя «на грани»: в студеной мгле поздней осени пролететь над сопками на однопилотном самолете-игрушке. Или русским князем поднять борзых собак в болдинских сумерках где-нибудь в родовом имении средней полосы. Ясно, что для него плохое развлечение — провести бессмысленный вечер с проститутами обоих полов в притемненном наркотическом клубе под волны эмбиента и транса. Иностранцу Гене с его десятью годами эмигрантства-бегства от реальности в голландских кофешопах загадочную сибирскую душу не дано понять. Но Мережковский не поднимается, не уходит с «давай, до свиданья». В полном молчании остальных участников шабаша неторопливо пьет вторую чашку эспрессо. Видит, не может не видеть, что все взгляды сейчас прикованы к нему. Четверо ведьмаков, всю неделю работавших над заказом в бешеном напряжении, двадцать четыре часа в сутки, без обедов, выходных и праздников, теперь, как собаки, заглядывая в рот, ждут решающих слов. После повторного рекламного монолога Паши тишина в кабинете с диванами и проекторами напряженно звенит. Она тотальная и вибрирующая. Как после резко оборванного аккорда. Выключенная твердым нажатием на «стоп» стереопроигрывателя «Зима» Вивальди. Музыка еще бушует в ушах, но вокруг — немота. Тишина такая, что слышно, как гудит сплит-система: ультразвуком разбивает воду, прогоняет среди глянцевых рамок с лучшими обложками безвкусный воздух. Создает микроклимат потерь. За лентами жалюзи на панорамных окнах двадцать третьего этажа «айбиэмки» - хмурое небо из готического романа. Цвет и антураж — самый подходящий, для горгулий на фронтонах католических средневековых соборов. Вот-вот пойдет серый осенний дождь. Вычернит подсохший за солнечное утро асфальт наземной парковки. Раскроет на перекрестках разноцветные купола зонтов, осколками радуги из детской считалки: «Каждый охотник желает знать...». И гулять бы по московским улицам, грея в глубоком кармане чужого пальто озябшую руку. И ходить бы вдоль зеркальных луж, вдыхая старинную сладость кофеен и имбирную прель палой листвы. И бежать бы в жженно-сахарные фойе кинотеатров — на неделю кубинских фильмов, любуясь точеными студентками в сиреневых сентябрьских фулярах, а еще целуя в твердые губы того, кто рядом, едва в зале потухнет свет. Но чашечка с логотипом агентства, именитая демитас, фарфорово звякает о заштрихованное иероглифами блюдце. Виталий Михайлович сцепляет княжеские пальцы в замок. Налегает локтями на стол. Смотрит на Пашу холодными глазами. Чувство от взгляда такое, будто щеки касается покрытый серебристым инеем металл. - Повторите еще раз. Нервный Гена беспокойно трет ладонью о ладонь, словно сдавливает, перекатывает эбонитовый шарик со стола из своего генерального кабинета. Львом Бонифацием перед голозадой негритянской девочкой обреченно кивает: «Что поделать, публика просит, давайте, продолжаем жонглировать». Паша пихает руки в боковые карманы джинсов. Это крайняя степень раздражения. В Паше коротким замыканием искрит желание пробить кулаком красное дерево столешницы. Не почувствовав боли. Или кому-то в итальянских тряпках все-таки въебать. Две недели они носятся, как угорелые. Спринтерами-камикадзе - «с гранатою в кармане, с чекою в руке». Пока Гена водит Мережковского по выставкам и дорогим тусовкам позолоченной первопрестольной, Оля орет семиэтажным матом. Интеллигент в пятидесятом поколениями, с немецкими курфюрстами и бранденбургскими маркграфинями в родословной, художественно-кудрявый Данцег от нее не отстает. Он приезжает в студию к Паше во втором часу шелестящей ванильным дождиком ночи. В плаще-палатке с надвинутым на мокрый лоб капюшоном. И в кедах. Влажные кудри вьются еще сильнее, закручиваются во что-то африканское, густо падают на плечи — под дождем бежал до метро — закрыто, полчаса на проспекте ждал такси, остановил частника, от волнения напрочь забыл адрес. Вид — загнанная до кровавой пены над мундштуком лошадь. Та самая, которую остается только пристрелить. Паша лезет в нестиранную футболку, лохматый, небритый, варит кофе, потому что без кофе они оба быстро сойдут с ума. Макет Астафьева Виталий Михайлович бракует еще на борту корпоративного самолета. Обычными рейсами он не летает. И ему не нравятся те наработки, которые сделало агентство. За этот полгода рожаемый в муках мусор он не станет платить. Еще на корявеньких превьюшках Паша понимает, что не станет. Компании нужно нечто большее, чем строгая старина. Мережковскому с лезвием ультратонкого трансформера на коленях, с привычкой к онлайн и с чертовски правильно завязанным шарфом, ему — нужно. Он не косный консерватор, всегда выбирающий национальный триколор. Скорее, мародерствующий эстет. Ему наплевать на традиции и опыт поколений, стеной с советскими вымпелами и кумачовыми флагами маячащий за спиною. Он европеец и новатор до мозга костей. Но на первые отпечатанные фотографии смотрит по касательной. Без интереса. Без азартного огонька в глазах. Где его блэкджеки, на каких керамических лошадок он ставит, предпочитает ли плебейский Лас-Вегас или играет в княжестве Монако, на собственной яхте, - не угадать. Покерфейс. Лицо – непроницаемо. Только власть, ощущение силы, электрическая волна, магнитящая сразу, расходится вокруг него мгновенно. Точно звук по струне. Мережковский не давит. Не настаивает. Он подавляет. Еще не говоря ни слова. С первого взгляда. У него в глазах – заиндевевший металл. Чувство превосходства. Врожденного, воспитанного, непререкаемого. Привычка приказывать, повелевать и добиваться своего. Бесит то, что работодатель. То, что не спавший две ночи подряд, жасминовый Данцег за раз выдувает в студии у Паши пинту бразильского бронебойного кофе. То, что Гена крутит в ладонях оставленный на столе в кабинете глянцевый шарик. Глубина резкости. По опыту: Штрилиц близок к провалу. Иначе бы этот воображаемый шарик не вертел. Бесит то, что цирковой собачкой на надувном полосатом шаре Паша под аккомпанемент жидких аплодисментов должен в третий раз прокатиться по кругу арены. Очевидность. Ее непризнание – бесит. Острым пальцем давит на яремную впадинку в ямке ключиц. Проект Астафьева – результат полугода работы агентства – аппликации для детского утренника. За две недели склепать макет импозантной рекламы для фанерных бигбордов Каширки – для команды не подвиг. Творческая мысль Оли хороша. Для начала. У этой девочки со стрижкой эльфа и одеждой из стока – здравствуй, секонд хэнд, - бешеный ритм крови. Она чувствует Пашу на уровне эмоций. Понимает с полуслова, по нахмуренной брови, по складке у губ. Бесталанный тролль Астафьев ее прикончит. Ее виденье мира и связующих тонких линий – просто закопает. Паша срется с Геной с периодичностью раз в месяц. До «развод, тапочки по почте, свободен, детка». Оля боится бедности, как испанки. Как петли, которая в один прекрасный день захлестнет ей горло. Поэтому от Астафьева Оля не уйдет. Никогда. Анальное рабство. Поэтому вместе с Сашенькой Оля полгода рожает аппликации для детского утренника. Но она ловит взрывную волну мгновенно. Звонко смеется. То, что делает Паша из смутных желаний свиты Мережковского, ей нравится. Она покусывает кончик механического карандаша, любовно склоняется над планшетом, кошкой на солнце жмурится, уходит к проигрывателю, с щелчком открывает банку «Хайнекена», заливает пол пеной и врубает The Cure. Но Мережковский – не Оля. В правом боковом кармане джинсов Паши – тонкая пачка «шейпа». Миклавчич переворачивает ее на бок. Это против всех правил, говорить в кабинете с проекторами по делу может только Гена. Мережковский – заказчик. По правилам, они все должны его «лизать». Пункт первый: «Клиент всегда прав». Пункт второй: «Если клиент не прав, смотри пункт первый». Гена – громоотвод. Подбирать выражения - его задача. Это может стоить Паше работы, но он не скулящая дворняга, которой клоуны повязали на шею красный бантик и, подкатив полосатый шар, в третий раз скомандовали «алле-оп!». - Что вам не нравится? Гена сбоку, в тени от хмурого света из окон, делает протестующее движение. Полудвижение. Красноречиво. «Павлик, дай мне только добраться, и я тебя выебу». Но вместо того, чтобы ебать Гайку, Чип и Дейл спешат на помощь. Голос Гены не истерит. Спокоен и выдержан, как хорошее бургундское вино: - Павел прав, - настоящий бордовый бархат, а не голос. Обволакивает уверенной прохладой: - Давайте обсудим и исправим те недостатки, которые показались вам существенными. Мережковский улыбается. Неясно. Уголками рта. Опираясь на стол локтями, прижимает ровный ноготь большого пальца к нижней губе. Металлический взгляд скользит по лицу Паши, по крыльям носа, по линиям скул опасным острием аргентинского клинка. Нужно признать: руки у Виталия Михайловича – из слоновой кости. Или из теплого мрамора ватиканской Пьеты. Руки оплакиваемого, но недоступного в своем жертвоприношении бога. Милосердные. Христианские. Апостольские. Но зато голос, глубокий, холодный, - явно насмешливый, презрительный и… сатанинский: - Весь ваш проект убог. Ни по одному аспекту не отвечает моим требованиям и тому, что я бы хотел сегодня здесь увидеть. Он издевается? Не капризничает, как малый ребенок, с его должностью, с его практичностью, с его задачами – какие в бога-душу-мать капризы? Издевается? Издевается. Точно. - Что вы предлагаете? – включается Гена. Улыбка проступает заметнее. Мережковский на Гену не смотрит. Продолжает изучать Пашу. - Предлагать должны вы. Я лишь хочу пересмотреть. Повторите еще раз. Желание въебать итальянским шмоткам становится нестерпимым. В боковом кармане джинсов Паша сминает полную пачку шейпа, словно бумажный, податливый цветок. __________ * Мумий Тролль «Владивосток 2000» («Морская», 1997, Rec Records)