Белые листы

Душа-сестрица просит хмель и корицу. На крайний случай, хотя бы водки с лаймом. Но лайма нет. Водки — тоже. Давиться придется вермутом — как в поле не воин в баре грустит только штоф девичьего «мартини». Однако. Анонсируя себя настоящим ирландским алкоголиком, Дикки за один присест выдувает все, способное загораться. Что он делал здесь вчера до приезда Паши? В предрассветной полумгле последовательно обнаруживаются закатившаяся за диван пустая бутылка, галстук, семью узлами завязанный в аккурат под абажуром торшера, разодрано свесившийся из иллюминатора стиралки рукав красноклетчатой ковбойки. Норфолк опять потерял свой полк. Но утро. Свежее утро. Студеное утро. В окнах, над мокрой от инея черепицей, небо твердеет кобальтовым синим. Яркое. Леденящее. С малиновыми, перистыми облаками. Листва на дорожках имбирного парка — подмерзшая, хрупкая. Когда Паша выносит к раздельным контейнерам черный мешок с мусором, она звонко шуршит под подошвами шлепок. Воздух, плотный, стеклянный, - резонирует, звенит. Дикки успевает проснуться. Теперь гоняет по необъятным пространствам открытой студии на горном велике. С ненавязчивым шелестом шин по паркету и бесконечным, восторженным «вжжж». Босиком, с белыми пятками, голым торсом, но в обтрепанных Пашиных джинсах и шляпе. Настоящей соломенной шляпе с высокой тульей, найденной среди забытых коробок в шкафу. Когда Дикки проезжает рядом с высокими окнами, солнечный свет широкими белыми полосами падает на его загорелую спину. Некстати повзрослевший Том Сойер — это первое, что приходит на ум. Диснеевский Симба — второе. Золотистый непоседливый львенок, с пшенично-рыжей гривой, целиком, прямиком, доставкой FedEx из-за английских морей. В деревянном ящике с круглыми дырками, чтобы дышать. «Твой персональный подарок, король московских медийных джунглей». Диковинный зверенок с детской непосредственностью. И мягким львиным рыком, на который вчера стоит. Трахается пьяный Дикки скоростным поездом, только уголька в топку подбрасывай, больно лягает Пашу коленом в бок и сразу вырубается. В предрассветной полумгле просыпается, на поражение трезвый, стыдливо натягивает простыню на нос. Глаза блестят в полутьме. Такие голубые и такие невинные, что снова встает. Дальше японский кофейничек, френч-пресс, прижатый к ошметьям купленной у бабулек целительной травы, торопливый шелест клавиш ноутбука (впечатления от России нужно срочно отправить в Фейсбук), полчаса мычащего пения в душе, соломенная шляпа и — велик. Том Сойер. Штаны на лямках. С ним никогда ничего плохого не случится. Ирландия, за своего мальчика ты можешь не волноваться. Под бесприютным небом Атлантики, спите спокойно вереск, клевер, святой Патрик и древние средневековые короли. Паша смотрит на нарезающего круги по студии Дикки, прижимает телефон к уху плечом, вытаскивает узорчатую пробку из штофа с «мартини бьянко» - совсем некошерное пойло, но раз ничего другого не осталось, то для разгона с зеленым чаем и это вполне сойдет. Смешать коктейль в высоком стакане, бросить хрустальный лед, взболтнуть, легонько, мягко: «не смотри, что я пью с утра, - это йога наших широт»*. - И ты его послал? - через базовые станции «Мегафона», затерянные где-то в бетонно-купеческом хаосе Москвы, с неподдельным интересом уточняет Миша. - Мне, конечно, бывает наплевать на свою будущность, но я еще не настолько болен, - Паша фыркает. Первое правило успешной коммерческой деятельности гласит: кто платит оркестру, тот и заказывает музыку. Даже если заказанная музыка — собачий вальс, а не пятая симфония Малера. Виталий Михайлович Мережковский утверждает это правило на счет раз. - Значит, все-таки не послал? - И не понять по голосу, то ли обрадован Миша, то ли разочарован. - У меня статус не тот. - Паша дозирует «бьянко», режет булькающий поток в стакан на один единственный глоток. Привет, сладкая, прозрачная ваниль. Если выкурить после сигарету, может, удастся перебить этот противный детсадовский вкус. - Но, когда вышли, я предложил это сделать Гене. Громко. Виталик слышал. Не мог не слышать. - А еще говоришь, что не болен. По тебе дурка плачет. Рыдает. Взахлеб. - Миша все-таки смеется. Тихо. Медово. - Гена опять не выдержит, и еще до конца месяца ты без гроша останешься. Не говори потом, что я тебя не предупреждал. Неяркое гудение позади его тихого смеха — это миксер. Ворчит, жужжит, словно шмель, влетевший в крепкую паутинную сетку паука. Утро Миши — безалкогольное утро. И потому, потерянное утро. Нечто взбитое, пенное, с горячим шоколадом. Нечто из шелестящих, тающих на языке пузырьков. Миша — глюкозо-наркоман, сахаро-маньяк, кромешный сладкоед. Ореховое печенье из «Азбуки вкуса», тянучие ириски из конфитюрного павильона напротив, твердые карамели с фруктовыми и ягодными полосками, тирольские пироги, варенья из жутких крыжовников столовыми ложками, и того, и этого, и можно без хлеба. Миша способен точно определить процент содержания какао в плитке шоколада на вкус. Он понимает в таких вещах толк. Он разбирается в сортах. Намного лучше, чем разбирается в самом себе. Маша приезжает к нему раз в неделю. Обычно по субботам. С порога извергается вулканом. Огнедышит. Реквизирует припрятанные тортики и пироженки, читает многостраничную лекцию о вкусной и здоровой пище, холестерине и ишемической болезни сердца. Шуршит экологическими пакетами, распихивает по полкам холодильника «дары моря» - мороженных розовых креветок, прозрачные банки с нитями морской капусты, завернутую в пленку чудо-юдо-рыбу-кит. Маша гневно ходит по кухне упругим, пружинящим шагом, одинаково спортивным и для кед, и для «маноло» на шпильках не толще цыганской иглы. Затянутый на затылке конский хвост летает туда-сюда в такт энергичным кивкам головы. Последний веский довод «Ты в дверь не пролезешь» бросается в бой за ЖОЗ, как одноногий патриотичный солдат. Хуле. Миша от тортиков не толстеет. Всё у него, стройного, словно Сережа Сыроежкин из бессмертного фильма про Электроника, сгорает моментально. Как устроен его организм для британских ученых загадка. Для трех фитнесов в неделю и постоянной дыхательной йоги Маши — тоже. Нашествие варваров на шоколатерию заканчивается полным провалом. Через минуту после того, как за Машей захлопывается дверь и на лестнице затухают ее пружинки-шаги, Миша хрустит бисквитным печеньем. Доедает заныканную шоколадку. Выпивает приторно-сладкий чай. Миша у губ всегда едва приметно пахнет молочной карамелью. И даже тогда, когда они с Пашей впервые целуются, на языке у него молочная карамель. Может, именно из-за нее поцелуй выходит таким… ммм… долгим? «Мартини бьянко» омывает высокий стакан, смешивается с зеленым чаем прозрачной волной. - У меня на неделе две сессии. Так что не надейся. Быть у тебя в долгу не придется. А то еще заставишь расплачиваться натурой. - Я не банкомат. Мастеркард не принимаю. Только натуру. - В голосе у Миши смех. Не пошлый. Но смеяться иначе, без искренней легкости, смеяться презрительно, уничтожающе, с издевкой, Миша и не умеет. Кенигсбергский король. Маленький принц, в детстве всегда тащивший домой замызганных помоечных котят и заступавшийся за девчонок в школе. Друг, который никогда не предаст? Со своими нерушимыми представлениями о честности и чести? Да, но нет. Иногда Паша не хочет его понимать. Но зато точно знает: если бы Миша был на датском престоле в сороковом году, когда коричневая чума оккупировала Копенгаген, он бы Кристианом нашил на свой королевский рукав желтую звезду. «Все люди моего государства равны». И похуй на истерики фюрера. И вообще похуй. Выкуси, Гитлер. «Благодарю. Король Кр.»**. Единственное, что его сильно портит, как та самая ложка дегтя ту самую бочку меда, Миша — упрямый. Сколько Паша помнит, всегда был таким. Если вобьет себе что-то в голову, хрен переиначишь, хрен переубедишь. Никакие разумные доводы не повлияют. Постоянный. Недвижимый. Однолюб. Миша, как впечатляется в пятнадцать оркестровой неоклассикой, так до сих пор только оркестровую неоклассику и слушает. В машине постоянное приглушенное звучание. Москва, забрызганная дождями, зелено-серая, под сизым небом, под снежными парусами кораблей-облаков, проплывает мимо окон под фортепьяно и грусть. Виниловый жаркий соул для Миши не музыка. Любой мейнстрим для Миши — не музыка. Он хмурит брови. Слегка прикусывает нижнюю губу. Не скажет в открытую, будет терпеть пытки, как Зойка Космодемьянская, героически и безнадежно. Вытерпит все. Но Паша знает, что скрывается за каждой черточкой на переносице, за каждой на мгновение прикушенной губой. Миша, как вбивает себе в голову, что ему нужен только венгерский кочевник, так больше ни с кем. Больших удовольствий не получает. Может, правду говорит, что с другими не «прет». Паша прикидывает в уме, раскладывает, как и с чего вдруг секс может не «переть». Вариантов не так уж и много. И все они — не у Миши. Спасибо стервозной неврастеничке с маниакально-депрессивным синдромом полной непоборимой ебанутости — Костеньке Алентову. Костенька в последние времена подгоняет только первый сорт. По ГОСТу, по РОСТу и по парижской палате мер и весов. Знакомиться ему легко. Модель. С собачьей жизнью прет-а-порте. С затяжными нервными срывами, когда он на недели запирается в пустой квартире, проебывает звонки, проебывает договоры, не желает никого видеть, - свой низкий уровень звука, своя выложенная желтым кирпичом магистраль в ад. В Изумрудный городок к Гудвину. Паша проглатывает мартини залпом. Спрашивает: - Ты у Костика был? С другой стороны канала связи слышно постукивание чайной ложечки о стенки стеклянной кружки, Миша размешивает свой шоколадный коктейль. К звяканью добавляется сердитый рев моторов: за приоткрытым окном кухни гремит проспект. Постукивание озадаченно останавливается: - Ничего себе переход. От натуры-то. Ты это к чему? - Миша снова смеется. В недели, когда «звезда» вязнет в депрессии, он ездит на Шаболовку один. Никого другого Костик все равно не запустит. Металлическую дверь можно выпилить только автогеном. И пожарной командой, суровыми дядьками в огнеупорных пижамках и белых касках с забралами Миша живет у Костика сутками. Скорее всего, кормит с ложечки. Это он умеет. «Говорили». «О чем?». «Обо всем». О чем именно, Миша никогда не расскажет. Даже Паше. И никогда не ведется на «качественных», тех, кого благодарный Костик успевает ему «подогнать». - Только сейчас вспомнил: он ведь прилететь должен.– Паша ставит стакан на стойку, точно в коричневый нимб от кофейной чашки, сгребает шейп, обрывает фольгу, идет к окну. Во рту сладость вермута. Но, по крайней мере, в груди мягко качается разлитое по венам тепло. Поэтому, всё, что нужно сейчас Паше – сигарета. - Хочешь нагрянуть? – Голос у Миши становится серьезным. - Надо бы. Дикки разгоняется, прокатывается мимо. Соломенная шляпа слетает с золотистой гривы, осколком летнего пшеничного поля пикирует к Пашинам ногам. Миклавчич ступней отталкивает ее прочь. - Я ему позвоню. – Миша слышит шуршание шин и «вжжж», но о Дикки не спрашивает. Это двухдневное затрах-безумие с Симбой ему слишком больно. Лучше не говорить. У них с Пашей невысказанное соглашение: никакого Дикки. Нет его. Ни слова. Тише. Табу. Предупреждающий холодный палец прижат к не менее холодным губам. «Не надо. Пожалуйста, не надо». - Мне нужно заехать к Гене. Я вчера ушел. Не знаю, чем закончился этот марлезонский балет. Хотя, Сашенька в идею вцепится. С чужим он всегда первый. Пиздить надо, но жаль убогого. – Паша опускает раму, и сразу же в студию врывается студеный воздух, синее небо и радостное чирканье парковых птиц. Дикки снова проносится мимо. Резко тормозит у дивана. Оставляет велик металлическим снарядом на полу. В отличие от карамельно-сандалового Миши львенок пахнет ментоловым шампунем, целебными травками-муравками бабулек и мятным Орбитом. Подходит сзади, обиженный невниманием дрессировщика, трется твердой скулой о шелк рубашки между лопатками Паши, шепчет в ухо одними губами заинтересованное, настороженное: - Who is it? - Пообедаем вместе? – чуткий Миша слышит, но лишних вопросов, как всегда, не задает. Только в голосе едва приметно появляется тихая, грустная нотка. Плюшевый мишка в своем шоколадном, но мгновенно замерзшем аду. ________________ *Аквариум «Молитва и пост» (1998)