Белые листы

Можно при большом желании талантливому художнику заказать. Серию рисунков в стиле Васнецова. Чтобы богато иллюстрировал этот былинный сюжет. И раз уж все равно не получится выключить вечное радио «Свобода» в своей голове, где за микрофонами в студии все твои множественные личности постоянно садистски комментируют происходящее, иногда голосом кота Матроскина, а иногда – диктором «Криминальной России»... Полюбила Василиса Премудрая Ивана-дурака. За то, что однажды безрадостным зимним днем, когда среди серых сталагмитов бетонных московских зданий мело молочным туманом по всем проспектам и площадям, Иван-дурак уверенно ухватил ее за шерстяную варежку в квадратном дворе языковой школы, и, увлекая за собой в путешествие на корабле-самолете, твердо сказал: «Пошли». Точнее: «Погнали». В переполненном трамвае, на задней площадке с густой бахромой колкого инея по стеклу – к сказочной колдунье с ведьмовскими зелеными глазами: вдыхать терпкий дым тонких ароматных сигареток, пить кофе со знойным французским коньяком. Тысячи сигареток назад бабушка стряхивает огонек с длинной желтой спички, глядит на кайму лучистых розовых огней в сиреневых сумерках над замерзшей рекой, после на Пашу, говорит глубоким грудным голосом ему, вернувшемуся за деньгами: «Сделай невозможное, но этого мальчишку никогда не потеряй». Росла Василиса Премудрая тонким, серьезным мальчиком, надежным, как вклад в неприступный швейцарский банк. Защищала размалеванных девчонок в школе, прикармливала бутербродами бездомных собак, училась на «отлично». И продолжала любить Ивана-дурака. Сватались к ней королевичи заграничные, царевичи русские, принцы заморские. Но Василиса отличалась выдержкой и стойким нордическим характером. И продолжала любить Ивана-дурака. Ради чего? Ради чего, в самом деле? Истоптать семь башмаков железных, истереть в пыль семь караваев каменных, преломить семь посохов стальных, и все-таки стать Василисой Дурак? Цель, которая диктует средства. Из текучих чернил с размазанными пятнами желтых парковых фонарей дождь дробно лупит по подоконнику. На оставшейся от прежних хозяев алебастровой лепнине потолка дрожат нечеткие тени от струй, бегущих по стеклу. Словно новозеландский страус Паша прячет тяжелую голову под прохладную, хрусткую подушку, потому что этот монотонный барабанный сет методично вонзается в сознательные мысли хирургическим скальпелем, и с подушкой на плечах, пусть немного, но легче. Из приотворенной двери по голому локтю и лопатке стелет влажным, ледяным сквозняком – одна из рам в студии опущена. Веет крепкой шелковистой горечью колумбийского кофе, апельсиновой шипучкой, сигаретным дымом «шейпа», - все вперемешку с запахом мокрых веток и сырой листвы. Дикки не курит. С золотисто-медовыми прядками пышной львиной гривы, с флагом Евросоюза из родинок на спине, он лишен всех вредных привычек, кроме одной, но она – ирландская национальная. Интернациональная. С трезвостью Паша ошибается. До закрытой вечеринки в Хамовниках Симба, по-видимому, не доезжает. Набирается спиртным где-то по дороге. По-прежнему пребывает в крайней степени пронзительного горестного ошеломления – львиный рык хрипло рокочет в отдаление, как запущенный на полную мощность дореволюционный киноаппарат. Что за черно-белый фильм транслирует этот волшебный фонарь там, в овеянной сигаретным дымом студии, - разобрать невозможно: звук поставлен на минимум, а с цветасто украшающим монологи ирландистым сленгом Паша и на полной громкости половину не понимал. Курит Миша. После громкого возвращения обоих из дождевой темноты звонко хлопает дверца настенного шкафа, звучно булькает из горлышка в шот – закуривает медведь после водки. Со скупой мужской слезой провожает счастливую московскую неделю диснеевского кудрявого Симбы в последний путь? Сбивает сухой остаток с раскаленного кончика сигареты в фигурную пепельницу. В узеньких джинсах своих, в Пашиной футболке с клешнястым космическим пришельцем, с Пашкиным костюмным пиджаком через плечо. На голое, еще пахнущее сексом тело. Даже напрягать воображение не нужно: стоит у барной стойки, заботливо доливает в чашку Дикки горячий кофе, оставляя «шейп» в пепельнице, матушкой кутает озябшего льва в нарытый в только ему одному известном месте плед. Темные стрелы модельной стрижки от пробежки под московским осенним дождем немного вьются, не полностью, на концах. Или водка и сигарета у него за символическое знакомство? Симбе не положенные. Симбе за знакомство – кофеин, витамин С и локальный вытрезвитель, - первичная техника безопасности, чтобы в своем горестном пронзительном ошеломлении, заминированном кока-колой с ромом, кого-нибудь на британский флаг не разорвал. Но это зря. Жизнерадостные котята абсолютно безопасны. Только как чумовые выскакивают под тушь проливного осеннего дождя. Миша скоро эту потенциальную безопасность вычислит. Тогда текиле Паши быстро и решительно наступит пизда. Уж где она, родимая, припрятана от посягательств всяких неумеренно пьющих гостей, медведь знает на «отлично». - Я сам с ним поговорю, - как только с грохотом пушечного выстрела хлопает входная дверь, Миша садится, с непробиваемостью танка «Абрамс» надевает джинсы, - дальше перекрестка не убежит. Документы здесь, ноутбук здесь, вся одежда здесь. Петросянит? Нет, обыкновенная логика. «Устал ждать». В синем инфернальном свете от бара Паша смотрит на его спину, на движением мышц и рук, когда Миша влазит в горловину и рукава футболки с клешнястым пришельцем. Их нельзя сравнивать, мерить членами, ставить под одну линейку. Жизнерадостного, звучащего внутренней самбой (или ривердансом), простого, как сибирский валенок, у которого все эмоции сразу на лице, Дикки и - это вот. Пролетарская свежая булка «Коломенское» рядом с утонченным пятнадцатилетним шабли. Или, что вернее, недельный разухабистый затрах - против мальчишки, вписывавшегося за тебя во все разборки по умолчанию, сидевшего тут, с тобой, когда из всей мебели была одна пружинистая раскладушка, ни разу не сказавшего, что у него на тебя нет времени, желания или сил. Ты сам его позвал. Он — твой космос, твое ночное звездное небо. И у него есть полное право играть в поддавки. Один-один? Потому что кто-кто, а Миша точно знает, где хоронится от всяких неумеренно выпивающих гостей Пашина текила, а еще – как действует цинично рассчитанная порнография на маленьких детей. - Ты… ты когда это придумал? – почему Паше так погано, так дрянно? Тело пустое, из ковкой бронзы, но лепнину на потолке шатает: вверх, вниз, действительность не резка. - Придумал - что? – Миша оборачивается. В синем свете радужка кажется родниково-голубой. Миша смеется, как только он один умеет, без подчеркнутой издевки, цитирует с легкой хрипотцой: - «Я же совсем не против, если у тебя будет кто-то постоянный, на поебаться или как ты сам решишь. Я ведь только за, если мы останемся друзьями». Паша бросает в него подушкой. Василиса Дурак. Теперь поит львенка Симбу горячим кофе. Заботливо укутывает в плед. Терпеливо ждет, когда поток рыка иссякнет. Капли молотят Пашу по вискам. Второе пришествие водки с лимоном. Трогательный камбэк. Вечер трудного дня, как название драйвово-немелодичной песни Битлз. Хочется просто заснуть и ни о чем не думать. Он же не виноват в том, что ему нужна и булка «Коломенское», и шабли, и серебряные крокодильчики на Ла Косте, и подпись на контракте, и солнечная ванна: седой туман окутывает футуристические башни комплекса Москва-сити, серые, тусклые ряды слепых зеркал, на наземной парковке вязкая каша листвы, ветер треплет волосы девчонки-панка, туман неторопливо заполняет спальню, «по небу из стекла и клея плывет в прозрачной лодке фея», на мгновение – космическим лучом все разрезает желтый свет «СТС – больше солнца», после снова становится темно, легче шее от убранной подушки, тяжелее на плечах, но теплей: накрывающее одеяло шуршит. Дикки пахнет не так – он пахнет аэропортами, такси, кожей куртки, потом, сырым ветром, азартом, риском и загорелыми щеками, а здесь «Олд Спайс», кружащий голову густой сандал, - мир, что пребудет. - Happy gay family? – уточняет Паша, не открывая глаз. - Я его на диване уложил, - Миша осторожно просовывает ладонь под шею, коленку под бедро, взломать зону комфорта, социальную дистанцию, нарушить барьер, откуда в нем это - хрен поймешь, Маша старше на энное количество лет, вряд ли нянчила когда-либо на руках: в тринадцать Миклавчич его помнит, в шесть только по снимкам из семейного альбома, пятнистый от зеленки ребенок-леопард, насупленно удирающий от гонящегося за ним фотоаппарата. - После кофе? - Кофе было для меня. - И водка? - И водка. - И мой шейп? - И твой шейп. - Во все тяжкие? - «У меня ведь тоже нервы, я ведь тоже не стальной!»* - смеется. Нужно уточнить. - Что ты ему сказал? Что я мудак? - Это он и сам понял. – Легко прикасается губами к закрытым векам. Дождя не слышно. Закончился. Завтра будет ясный светлый день. - До сих пор не могу понять, за что ты меня любишь. Он улыбается. Паше не нужно открывать глаз, чтобы увидеть эту улыбку. Миклавчич чувствует ее в сердцебиении под ладонью. Не требующей никаких доказательств близостью. Звучащей издалека сентиментальной колыбельной от мертвой Уитни Хьюстон. «Ни за что». Взаимно. «And I…»* ___________________ *Леонид Филатов, Сказ про Федота-стрельца https://www.youtube.com/watch?v=3JWTaaS7LdU