Белые листы

И почему все всегда именно так, и хоть об стену убейся, но никак иначе? Ты получаешь от вселенной, что угодно, только не то, о чем с протянутой рукой на коленях у нее просил. Под закадровый смех ситкома или печальную лирическую тему французского композитора. Тупо поржать или, переживая очередной катарсис, горько порыдать. Но что Маша не знает о своем медведе? Он успокоится и обязательно стихнет, словно передумавший извергаться на перепуганные Помпеи вулкан. Просто нужно дать ему пятнадцать минут: включить задний ход, пересмотреть ситуацию, эмоционально остыть. Пересчитать ложки? «Кто-кто сидел на моем стуле?». «Кто-кто спал на моей постели?». Господи, какой же бред. В агрессивно-красном кафеле ванной Паша слоном в посудной лавке топчется на белом лохматом коврике. Поворачивает краны. Под гремящий плеск воды стягивает футболку. Путается с завязками фиолетово-клетчатых штанов. Бросает это гиблое дело, потому что на нетрезвое сознание наверченные спьяну морские узлы ему все равно не развязать. Для порядка наклоняет горящую голову под ледяной поток. Вода приятно холодит затылок. Бесконечное, успокаивающее течение домашней реки, в которую, если понадобиться, можно зайти и дважды, и трижды. Неуместное воспоминание всплывает из закрытых глубин: волосы у Миши вьются, не полностью, только на кончиках прядок. Это давно было. Тогда, когда он еще не стригся в дорогих салонах, не выливал на себя половину флакона с сандалом за раз, не носил узеньких, выгодно подчеркивающих стройноту свитерков. Тогда… как недолюбленная сиротка из детского приюта часами лежал под боком, кончиками пальцев прикасался к скулам, губам, бровям. Записывал черты в тактильную память. Ноги у него всегда были холодные. Ступни-ледышки на память Паши. Он их вечно прижимал то к голени, то к бедру. С его кромешной привычкой спать узлом: укладываешься с ним вроде по разные стороны дивана, огораживаешь нейтральную зону одеялом, а просыпаешься, как в спальном мешке. Застегнутом насмерть. Он до сих пор так спит. Изогнется весь, вывернется мехом внутрь, но обязательно обовьется, словно удушающий жертву питон. Треугольником сложенных ладоней Паша стирает поток воды с намокших волос. Распрямляется. Хмуро смотрит на свое отражение в зеркале. Отдает себе отчет, что злится сейчас не на Мишу, злится на самого себя. За то, что трусливым ребенком вынужден прятаться в ванной, имитировать этот никому не нужный душ. За то, что чуткий и умный по другим темам медведь каждый раз становится невыносимым дурачком, когда речь прямо заходит о сексе не с ним. Вот на групповушку он согласен. Хотя, по опыту с турчанкой, Паша знает, какая эта групповушка. Через прослойку чужого тела — жесткий контроль. Внимательный, сторожащий взгляд. Словно он не трахается, а периметр охраняет. И рыбье молчание — после. Успокоится. Всегда успокаивается. Давая ему время, Паша переставляет флаконы на стеклянной полке. Поворачивает их матрешками, выстраивает по росту и старшинству. Трезвея, прикидывает, насколько Виталик серьезен в своих намерениях. Сухой интерес посетителя кунсткамеры в его глазах не может обмануть. На Павла Миклавчича Виталию Михайловичу Мережковскому глубоко наплевать. Но продемонстрировать свою власть сибирскому боярину по-мужски необходимо. Издержки профессии — терпеть властных мудаков. Цыганочка с выходом. То, что каждый день переживает Данцег, снимая на цифру элиту, у которой элитарного, пожалуй, только амбиции и банковский счет. И Гена, дерьмо, конечно, знал, как всё обернется. Давно расписался в дьявольском контракте кровью. От души и совести осталась одна заставка Гигера на «Вайо». Может быть, Дима в конечном итоге прав. Но в бизнес Лики Паша тоже не вернется. - Медитируешь? Сквозь фонограмму звонкого плеска воды, увлеченный трудотерапией с флаконами, Паша не слышит, как Миша с бесшумной кошачьей грацией переступает порог, мягко закрывает за собой дверь, прижимается грудной клеткой к лопаткам, берет плечи в кольцо рук и…. ...кто сказал, что медведь сегодня вообще способен успокоиться? Расстрелять к хуям. Ни лопатки, ни отражение в зеркале не обманывают: уже никаких свитерков, рубашек и узеньких джинсов на Мише нет. Костюм Адама и Евы до грехопадения, в современном варианте. То есть, одни наручные часы. Их Миша аккуратно расстегивает, кладет к выстроенным по ранжиру флаконам на полку, закрывает краны, плавно проводит рукой по животу, ровно до кромки фиолетово-клетчатых, прижимается щекой к шее, через зеркало внимательно смотрит в глаза. Улыбка в уголках рта у него нехорошая. Ресницы длинющие, скулы — острые, в черных зрачках — влажный блеск, от волос одурительно пахнет густым сандалом. Вождь краснокожих вышел на тропу войны, кто не выживет, тот не джигит? - Медитирую. - В вакууме внезапной тишины Паша щурится, переставляет еще один флакон — банка портит композицию, нарушает геометрический кадр. Паша чуть разворачивается на пятках, по-детски поддевает нос: - Ты чего пришел? Все Миша понимает. Если Маша знает медведя, как свои пять пальцев, то и медведь знает Машу — наизусть. Не ведется на детсадовское поддевание, через зеркало смотрит в глаза. Отпускает взгляд. Приникает лбом к спине, твердой скулой, снова лбом, будто хочет поймать сердцебиение. Ни иронии, ни насмешки, теплое дыхание грустной правды в лопатку: - Устал ждать. Щемит под ложечкой. Затягивающая пустота в груди. Черная воронка водоворота. На лохматом белом коврике в агрессивно-красном мраморе Паша оборачивается, обнимает, теплого, ватного, в чем мать родила, мгновенно отвечающего, подстраивающегося под линии тела , любящего грязный быстрый секс и плавную езду верхом, знакомого до последней родинки на теле, блядски стонущего в губы и варящего крепкий ароматный кофе по утрам, когда только дождь-дождь-дождь за окнами пустой полутемной студии: бесцветный мир, где главная ценность – то, что Миша есть. И кажется, это единственное, по-настоящему важное. - Слушай, - Паша раздувает его волосы, бедром чувствует стабильный стояк, который в такой близости и обнаженке не спрячешь, грудной клеткой – частящее сердцебиение, кожей живота – идущий от тела жар, лихорадочное, истинно медвежье, когда покерфейс, а внутри уже обрушились все девять айвазовских валов, - я же не против того, что у тебя кто-то будет, кто-то постоянный, на поебаться или как ты там сам захочешь. Я же очень даже за, если мы останемся друзьями. Стойкое ощущение, что Остапа в определениях сейчас заносит, убивается ясным осознанием – Миша не слышит. Снегурочка слишком быстро тает. Паша может тупить, сколько захочет, - никакие вымораживающие слова ледяную девицу уже не спасут. Намучилась, наревновалась снежная королевишна, всё, хватит, масленица теперь, коты, сметана и блины. Как быстро отказывают надежные с виду тормоза и его выносит на встречную полосу, Паша знает. Покатались не раз и не два. Как сам загорается, без оглядки на собственные панику и испуг, знает тоже. С первого раза. Миша под него создан. Миша всегда удивляет. Умеет бережно довести до финала, но если тормоза слетели, - большего эгоиста во всей московии не найдешь. Предохранители вышибает напрочь. Ураган красного уровня опасности, здесь его эпицентр. И Миша за затылок притягивает к губам, врастает в тело, совершенно блядски слизывает капли от мокрых волос со скул, в зрачки словно плеснули чернил, пульс такой, что сейчас рванет. Главная их проблема в том, что у Паши тоже нет антидота. Подло, бесчестно, неправильно, но он любит это бешено пересекающееся электричество в крови,. Невероятное открытие семнадцати лет – безграничная власть, пьянящий восторг от того, что другой сходит из-за тебя с ума. Быть любимым – не так уж плохо. Быть слепо любимым? Не в семнадцать лет. В чужом большом городе, в крошечном микрокосме Миши Паша, нелюбимое дитя, все детство отчаянно бившееся за тень одобрения от отца, был ослепительная сверхновая, слишком яркая звезда. Он был… яд? Стечение обстоятельств? Нет. Потому, что Миша целует. Каждый раз, как в первый. Нарушая запреты. До остановки дыхания, слепо, с пульсацией в кончиках пальцев. Невозможно не ответить. Не вспыхнуть. Задетые рукой флаконы летят на белые лохмы под ногами. С одной недопитой бутылки «Стюарта» распутать завязки Мише на раз-два, и Паша ловит его, опускающегося вниз, за плечо с такой силой, что после потемнеют синяки: - Только не в ванной давай. Миша поднимает глаза. Чертенок номер тринадцать. С черным провалом в зрачках. Сплетает пальцы, целует в ладонь. Ведет за собой. Постель действительно успевает перестелить. Пока Паша медитирует над полкой, оставляет только подсветку над баром. Синие лучи пересекают пустую студию, за окнами по-прежнему мелодично шелестит дождь, желтыми шарами горят фонари в парке, дымное небо плывет над осенней Москвой. Миша ложится в простыни первым, требовательно притягивает к себе: Снегурка хочет целоваться, сладко, больно, задыхаясь, и по первым симптомам Паша знает, что – да, пиздец пришел: блокировки «я – приличный мальчик» у нее посносило сразу все. За Виталика — долго не будет давать кончить, за Дикки может не дать кончить вообще. В долгую память записаны все слабые места. Что Паша любит и что ненавидит. Ненавидит этот гребаный come control, на который медведь нацелился. Выдыхает: - А вот без этого нельзя? Абсолютно забытое чувство – с его ростом Миша на удивление легкий и гибкий,. На мгновение прижимается губами к губам, закрывает глаза, садится верхом. Паша едва успевает подхватить его руками. По опыту: сладкая пытка будет бесконечной. В самом прямом смысле слова. Пока Миша не выдохнется. Вся его стремительная стройность – одна грандиозная иллюзия. Паша шире в кости и выглядит фактурнее, но куда слабей. Укатать медведя до «больше не могу» целая дивизия нужна. До рассвета может трахаться, час поспать, отработать в своей финансовом зиккурате целый день, приехать с пакетами снеди, и прямо с порога – опять, опять, опять. Он задает неторопливый плавный ритм, и раз пять останавливается на самой кромке, равняя штормовую волну в мертвый штиль. Завалить на живот и выебать – по тому же опыту – нереально. Миша действительно хорош, когда в сумраке клубного безумия прислоняется лопатками к стене, торопливо расстегивается, глаза дикие, волчьи, дыхание сорванное, с дымком вискаря. Он потом возвращается за стол в стригущих потоках лучей, что-то весело говорит, и только жаркий румянец на щеках выдает, как всё пульсирует у него внутри. Ни Костик, ни Тонька, ни случайные знакомые, вращающиеся в мире шоубиза, не догадываются, никогда. Два момента, который капитально пьяный Паша любит больше всего. То, как Миша впивается слабой рукой в плечо, когда кончает в ладонь, потому что ноги не держат. И то, как он встречается с Пашей взглядом после, за столом. Единственный момент, который трезвый (или полутрезвый) Миклавчич по-настоящему ненавидит: под шелест ночного дождя после ускоряющегося ритма бедер Миша резко останавливается, full stop. Сам балансирует на грани, но все равно останавливается. Грязно, влажно целует, пробуждая только одно жгучеее желание: взять и уебать. Но, для начала, там, в финале lucy in the diamonds, их дыхание сливается в одно, взрыв по мощности равен Хиросиме и следует немного потерпеть. И в продолжение – Паше нравится его держать, гладить живот, ласкать, подталкивать. Он бы, наверное, запросто делал это всю оставшуюся жизнь. Но под выдохнутое хриплое «whata fuck!» Миша внезапно берет новый, жесткий ритм, целый гитарный риф, так что в голове разрывается струна, и драм-машина начинает чеканить: «Эгоист, эгоист хренов, «baby, I come» у него будет сейчас», а у Паши нет – сорвалась Снегурочка, финиширует первой, и нужно ее на спину, добавить, резче, жестче, чтобы самому успеть. Миша не сопротивляется даже, обхватывает бока бедрами, шею руками, с полубредовым смехом шепчет в ухо, что-то про ключи, но смысл его слов доходит до Паши не сразу, потому что всё взрывается. Первое, что проступает в синих лучах – судорожно поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка Миши, белое на влажном от пота животе. Медведь еще удерживает гладкими стройными бедрами, но уже разворачивается, глаза закрыты, ресницы вздрагивают. Второе – то, что он увидел раньше, - после сказанного здесь четыре часа назад совершенно трезвый ирландский алкоголик не отдается на съедение Хамовникам, похоже, что до Хамовников он даже не доезжает, катается под дождем по Москве, раздумывает о разных wicked games. Теперь стоит, прислонившись к двери, смотрит на них, наверное, в тяжелом ахуе, хотя, таких слов он точно пока не знает. «Who is it?» Мишенька даже сперму не вытирает. Закладывает руки за голову. С закрытыми глазами. Улыбается. Сыто. Тонко. Довольно. Там, на летней веранде, когда Паша поднялся вслед за гостем из Антверпена, - блестящий квадратик Дюрекса, заботливо втиснутый в карман пиджака. «Береги нас обоих, любимый». Вот что он тогда сказал. И теперь - улыбается. Стратег восьмидесятого уровня. Нож в сердце. Львенку Симбе, честно поверившему в Павла Миклавчича, в это глупое all we need is love. «Я знал, что ты дашь ему ключи».