Boon

      Кремовые обои, местами наклеенные несовсем ровно, бесконечно радовали глаза. Несовсем ровно, зато сами, и гораздо дешевле, чем если нанимать строителей. А денег у них...              Сан вздрагивает, засмотревшись на недавно поклеенные обои, когда переключатель на чайнике щёлкает, автоматически выключая прибор. Брюнет смотрит на Уёна, необъяснимо довольного, который на его глазах разламывает бичик пополам. Сухая тонкая яичная лапша с громким звуком ломается, с легкостью поддаваясь напору, и Уён пихает оба куска в кружку. Остатки лапши из пакетика высыпает туда же и для верности торчащие края приминает рукой. И только сейчас обращает внимание, что Сан не отрываясь смотрит на него. Можно подумать, никогда раньше не видел, как Уён заваривает лапшу быстрого приготовления.              – Что? Хочешь, тебе тоже заварю? – Уён проводит рукой перед глазами Сана, предполагая, что тот завис, но он, невпечатлённый таким действием, только вздыхает.              – Мы могли бы сварить нормальной лапши, – предлагает Сан.              Серьёзно, бичик – не то, чем он мечтал питаться, съехав от родителей. И его желудок не будет рад такому прекрасному завтрако-обедо-ужину, как и желудок Уёна.              – Для этого надо искать где-то в завале коробок электрическую плитку! А я хочу поесть сейчас! – восклицает Уён и разрывает маленький пакетик со специями, высыпая в кружку всё без остатка.              – Справедливо, – кивает Сан и ставит рядом свою кружку, очевидно, соглашаясь на эту сомнительную пищу.              Уён улыбается так, будто он тут великий повар и готовит что-то удивительно сложное. Он достает ещё одну пачку лапши и проделывает с ней тоже самое, что и с первой.              – Только не высыпай всю приправу, – напоминает Сан, продолжая наблюдать за каждым действием блондина.              – Я помню, – кивает Уён, – слишком химозно для тебя.              Сан отворачивается, пряча улыбку, пока его парень заливает в кружки кипяток, и накрывает их какими-то подозрительными пластиковыми крышками. Сан их не помнит. От чего они? Это был какой-то странный йогурт или вообще селёдка в масле? На самом деле, это не имеет значение. Сан готов есть всё что угодно, ради вот этого я помню на расстоянии вытянутой руки.              У них по одной кружке и по одной тарелке на двоих. Пара ложек, вилок и один несчастный нож. Это всё, что сейчас им доступно. Остальная посуда где-то в одной из коробок, которыми заставлена единственная комната в их однушке в хрущёвке. Комната, которая уже кучу времени больше напоминает гараж, чем нормальную комнату. Одна лишь кровать напоминает, что здесь кто-то живёт. Вечно расправленная, чтобы можно было сразу завалиться спать, и плевать на грязную одежду, пыль или ещё какие-то глупости. На общем фоне все эти мелочи – это просто смешно. А всё из-за ремонта. Квартира вообще не была пригодна для жизни, когда они её купили, так что было принято непростое решение – едва ли не с нуля пересобирать её. Вряд ли они куда-то переедут отсюда в ближайшую вечность. Но даже такое жильё кажется лучше, чем то, что было до. Потому что своё. Потому что их. Общее.              Потому что не нужно каждый день видеть слёзы на прекрасном лице Уёна и успокаивать его. Гладить по спине, пока он всхлипывает и цепляется за одежду, и шептать утешающие слова о том, что всё будет хорошо. Или, напротив, не имея возможностей увидеть и прикоснуться, засыпать под сдавленные всхлипы в трубку мобильного, когда Уён говорит, что просто не может уснуть без Сана. Что ему нужно быть рядом, хотя бы так. Так только хуже.              Сколько времени уже прошло? Сан всё ещё вздрагивает, когда вспоминает.              – Я завтра поеду к родителям, – тихо и осторожно сообщает Уён, продолжая есть свою уже заварившуюся лапшу, да так непринужденно, будто эти слова ничего не значат. Но рука Сана с вилкой и накрученной на неё яичной лапшой, так и замирает в воздухе. Он слабо вздрагивает и смотрит на Уёна.              – Прости, что? Ты, видимо, шутишь?              К несчастью, Уён не шутит. Сан видит это по его виноватому взгляду, который теперь терроризирует кружку с остатками несчастной еды быстрого приготовления. Уён не шутит, а у Сана разве что глаз не дёргается, пока слова доходят до его уставшего к вечеру мозга.              Родители Уёна они… не те, о ком Сан хотел бы слышать хоть что-то в этой жизни. И тем более не те, с кем Уён должен искать встречи. Это сложно, но вот она основная причина, почему они теперь там, где есть. Сами по себе и сами за себя. И, нет, Сан не жалеет. Но Уён, он… он всё ещё верит в сказки. «Всё образуется!», «Они обязательно поймут меня, они же мои родители!», «Я не смог бы жить и скрывать от них что-то!», – так он говорит. Это больно – смотреть, как все надежды любимого человека рассыпаются на крошечные кусочки. Как будто хрупкий засушенный, но невероятно красивый цветок нещадно топчут.              Сан очень надеялся, что они уже пережили это. Но правда оказывается жестокой.              Уён ничего не отвечает. Очевидно, понимая, что вопрос брюнета скорее риторический, нежели требующий хоть какого-то ответа. Сану остаётся лишь вздохнуть и потереть переносицу.              – И давно ты собирался мне сказать? – тихо интересуется Сан, теперь и сам тупо разглядывая содержимое кружки. Есть уже нет никакого желания. На него в один момент наваливается ужасная мигрень, а прекратить этот разговор хочется незамедлительно. Но они не могут оставить всё как есть.              – Где-то неделю. – Неуверенно шепчет Уён, исподлобья наблюдая за реакцией Сана, который хмурится всё сильнее. – Я знал, что ты так отреагируешь, поэтому…              – Поэтому согласился на это? – усмехается Сан. – Я пойду с тобой.              – Нет! – Уён даже подскакивает с хлипкого табурета, но также быстро садится назад под тяжёлым взглядом Сана. –Это было их условие, чтобы я пришёл один.              Ох, вот как? Значит, теперь они ещё и условия ему выдвигают? Прелестно.              – После того, как в прошлый раз они заперли тебя в их доме, и мне пришлось вытаскивать тебя через окно? Ни за что.              – Но Сан! – Уён снова хочет возмутиться, но весомых аргументов не находится. Он поникает, сжимая ладошки в кулаки. Сам же знает, что это глупая идея, но всё равно надеется. Даже спустя почти три года продолжает верить, что что-то может измениться.              Они это уже проходили. Ни один раз. Но Уён такой Уён. Всё тот же старшеклассник, как когда они познакомились.              Всё ещё иногда по-детски доверчивый и слегка наивный, временами слишком шумный, но от того не менее чудесный. Сан любит всё это в нём и не хочет, чтобы Уён взрослел. Достаточно и его одного, который постоянно думает о всяческих занудных глупостях. Будто те два года в школе действительно дают задержаться в детстве. Сан всего на пол года старше, но во многом гораздо взрослее.              Своими запретами он становится ничем не лучше родителей Уёна, которые всё запрещали и всячески ограничивали его. Это гложет Сана уже некоторое время, и теперь, когда вопрос снова встал под таким углом, он ощущает укол совести. Укол острием заточенного охотничьего ножа в самую шею – чуть сильнее надавить и убьёт.              – Хорошо, – нехотя соглашается Сан. В конце концов он не имеет никакого права запрещать Уёну делать то, что тот хочет. – Но ты должен будешь писать мне каждые пол часа, что с тобой всё в порядке.              Простая просьба, но и она приводит Уёна в ужас. Простая просьба, из-за которой разговор с родителями может не задаться с самого начала.              – Ты же знаешь, что они не терпят… – тихо говорит Уён, несчастно смотря на Сана.              – Знаю, – кивает он, – но это моё условие. Если не хотят видеть меня, пусть терпят мобильник.              Возможно, эти люди единственные в этом мире, кто всё ещё отвергают смартфоны и большинство техники в принципе. Единственные, для кого что-то более продвинутое, чем огромный стационарный домашний телефон и ящик с чёрно-белой картинкой, - это происки дьявола. О да, компьютеры определенно придумали дети ада, чтобы люди прожигали всё своё время, игнорируя мирские обязанности. Именно так. Разве есть какая-то другая истина?              Их помешанность переходит все границы. И Уён знает, что Сан прав. Потому что никогда не знаешь, что ожидать от этих людей. Это простая предосторожность: Сан волнуется, и в этом нет ничего странного. Тот случай с окном – не единственный. Скорее самый безобидный из всего, что было за то время, которое они вместе. Сан прав, и у Уёна нет причин отказывать ему в просьбе. Если родители не согласятся потерпеть какой-то дурацкий мобильник, то и говорить с ними будет не о чем. Это только лишний раз подтвердит, что они не готовы что-то менять в своей жизни. Не готовы принять сына таким, какой он есть.              – Ешь уже свою химозу. А то остынет. – Напоминает Сан, переводя тему и отвлекая Уёна от самокопаний. Ему бы самому кто помог отвлечься: головная боль только усиливается, а мыслительные процессы сжирают все силы, но он старается выглядеть достаточно бодро, чтобы Уён не начал задавать лишние вопросы. Без слов понятно, что они уже пришли к соглашению, так что обсуждать это дальше – бессмысленно.              К счастью, Сан достаточно хороший актёр. Внимание Уёна переключается мгновенно:              – Я слишком горяч, чтобы рядом со мной что-то стыло!              Атмосфера сразу из напряженной становится игривой. О, это ещё одна супер способность Уёна, которую Сан обожает. Всё переворачивается с ног на голову.              – Достаточно горяч, чтобы на твоей коже можно было пожарить что-то? – Совершенно серьёзно говорит Сан, но бесконечные попытки навернуть лапшу на вилку сводят всё на нет. Уёна это не слишком волнует. Но Сан продолжает делать вид, что собирается съесть хотя бы эту небольшую порцию лапши, а не выбросить её чуть позже.              – Да! На моей коже даже сливочное масло плавится! – Парень говорит это без сарказма, наоборот, с широкой и гордой улыбкой на что Сан не может не улыбнуться в ответ. Совсем слабо, но достаточно для того, чтобы Уён это заметил. – Да ты смеёшься надо мной! – Почти оскорблённо пищит Уён, и только на ноги не вскакивает для пущей убедительности.              Сан кивает. Потому что да – он смеётся.              – Разве масло начинает плавиться не при комнатной температуре? – замечает Сан, этим замечанием вводя Уёна в ступор.              Серьёзно, он замирает на несколько секунд, прежде чем разочарованно взвыть и с глухим стуком упасть лбом на стол, слишком сильно ударяясь об деревянную поверхность.              Теперь Сан смеётся во весь голос, замечая как стремительно краснеют уши Уёна. Да, он определённо готов на всё, ради этого парня на расстоянии вытянутой руки.                     ***                     – Я жду.              Сан стоит у входной двери, опираясь рукой на противоположную стену. В их отвратительно узком коридоре невероятно удобно контролировать прихожую. Ужасно удобная, оказывается, планировка, чтобы не выпускать из дома. Потому что он не намерен отпускать Уёна, пока тот десять раз не скажет, что всё понял, что они действительно договорились, что тот не будет делать глупостей.              Слова – это, конечно, не гарантия, но хотя бы что-то. Они хотя бы немного успокаивают Сана, который со вчерашнего вечера, как дикобраз: расставил свои иголки в разные стороны и сидит. А шипит, как змея, разве что яд не пускает. Совершенно невозможным становится, когда нервный. Совершенно невозможным, но Уён достаточно хорошо его знает, чтобы точно сказать, как это лечить.              Сказать, но не делать. Почему-то.              – Да что может случиться? – В который раз говорит Уён. И в который раз допускает огромную ошибку, формулируя предложение именно так. Потому что оба знают, что может случиться. И это не шутки. Но Сан не в том настроении, чтобы повторять это.              – О, действительно. Скажи это чёрному мешку и лопате в их гостинной.              Уён поднимает взгляд на Сана и смотрит настолько осуждающе, насколько вообще возможно. В тот раз в мешке было маленькое дерево, которое родители собирались посадить во дворе. И Сан отлично это знает, но продолжает привязываться! Безостановочно уже второй день вспоминает все неоднозначные моменты, хотя сам предложил сделку, сам не отказал, а теперь устраивает какие-то непонятные сцены. Уён уже минут пять из-за этого не может сконцентрироваться и завязать шнурки на кедах.              Наконец, кривой бант связывается, и блондин поднимается на ноги, пару раз ударяя каждым носком об пол, чтобы обувь удобнее села. Он смотрит на хмурого Сана и широко улыбается.              Ох, нет. Сан уже предвидит что-то невероятно глупое. По глазам читает. Уён ещё не придумал, что именно, а Сан уже ощущает, как хочется рассмеяться и отвесить лёгкий подзатыльник парню. Хотя это ему тут стоит дать по лбу. Всё утро ведёт себя, как капризный подросток.              – Чтобы когда я вернулся на кухне уже был новый пол! – хихикает блондин.              Сан ожидаемо толкает его в плечо, но не может не улыбнуться.              До чего же Уён светлый, а его улыбка заразительная. Даже не в лучшем настроении нет никаких сил строить из себя серьёзного.              – Да иди ты! Вот придёшь и сам будешь разбирать этот доисторический линолеум!              Они оба смеются. Это нужно было им обоим – эта лёгкая шутка. Со вчерашнего вечера напряжение достигло отвратительно высокой точки, так что разрядить атмосферу сейчас – лучший вариант. Сан своими капризами делал только хуже, так что Уёну пришлось взять это на себя. Невозможно описать словами насколько важно это умение: экстренно решить зародившуюся проблему. Не игнорировать её, не оставлять на другого, а решить. На душе сразу во много раз легче. У обоих.              Сан, наконец-то, отходит от двери, пропуская Уёна.              Короткий поцелуй на прощание стал уже привычкой. Уён совсем немного приподнимается на носки, чтобы было удобнее, и невесомо касается чужих сухих губ. Брюнету хочется притянуть его ближе, обвить изящную талию, смять руками ягодицы и никуда не отпускать. Уён легко читает Сана, так же как он его самого. Читает и шлёпает по запястью, не давая ухватить в цепкие объятья. И улыбается. Потому что это приятно, когда о тебе заботятся. Не смотря ни на что.              Старший хочет что-то сказать, но не успевает даже начать.              – Писать тебе каждые пол часа, я помню.              Уён трясёт своим мобильном перед лицом Сана и скрывается за железной дверью раньше, чем тот начинает возмущаться. Знает, что тот не любит, когда он так делает. Но не оставляет и шанса на какие-то капризы и возмущения, когда в ту же минуту в телеграме прилетает сообщение: «Я скоро, не скучай!».              Сан улыбается, но на сообщение принципиально не отвечает. Уён знает, что он уже скучает.                     ***                     Сколько лет прошло с тех пор, как он бежал также быстро? Было ли такое вообще? Определённо было. Множество раз. Только теперь маршрут другой. И ему уже не восемнадцать и не двадцать. Теперь он мог бы приехать на машине. Если бы они не продали её, чтобы купить их квартиру. Он пожертвовал всем, ради него. Именно из-за него он сейчас и бежит. Из-за него и из-за себя. Из-за его прекрасного лица и глаз, которые убеждают лучше любого лжеца. Из-за своей беспечности и бесконечной любви.              Любви, которая привела его к мало того, что парню, так ещё и к парню из семьи религиозных фанатиков. Тех самых, которых показывают по ТВ, как одичалых. Одно что живут в городе.              Любви, которая ждёт его у того самого подъезда, который Сан хочет взорвать, лишь бы никогда больше не видеть. Слишком много плохого связано с ним. Плохого, которое всё ещё преследует.              «Я останусь сегодня здесь», – написал ему Уён ближе к вечеру. Скрипя зубами Сан согласился даже на это.              Потому что так будет лучше. Потому что Уён этого хочет. Потому что… Нет! Не стоило даже искать причины, потому что в итоге всё одно!              В итоге только хуже.              Уён стоит у подъезда, и даже издалека Сан видит, что его лицо всё красное и влажное, от чего бежит лишь быстрее (если возможно бежать ещё быстрее).              Лёгкие горят.              Ноги тоже.              Всё его тело готово расплавиться от жары в любой момент.              Сан уверен, что когда остановится, то упадёт. Но упадёт вместе с Уёном, потому что отпустить его теперь – подобно самоубийству.              Брюнет ловит его в свои объятия, едва не сшибая с ног, и действительно не бороздя их телами асфальт.              –Ты здесь, – сквозь слёзы шепчет Уён, – ты, наконец-то, здесь.              Он утыкается в шею старшего, и тот в мгновение забывает обо всём, что его только что волновало. Больше нет боли, лёгкие не горят, а организм не хочет отключиться от солнечного удара. Сан обнимает его в ответ и гладит по спине.              – Ну-ну, тише. Теперь ты в безопасности.              Уён лишь коротко кивает. Им требуется немного времени вот так: просто стоять, обнимать друг друга и молчать. Каждый о своём.              – Маму уволили с работы, – тихо говорит Уён, как только находит в себе силы.– Сказали, что она уже слишком старая и не справляется со своими обязанностями.              Сан не прерывает. Только вслушивается в шёпот, который из-за шума улицы довольно сложно разобрать.              – На следующий день у неё отказала нога. Оказалось, что она давно беспокоила её, но она игнорировала.              – Твой отец же… – Вполголоса говорит Сан, когда Уён делает небольшую паузу.              – Да, последний год не обходится без коляски.              Они снова молчат.              Сана настигает усталость, боль в ногах и одышка. Мысли путаются, а шестерёнки в голове вращаются с убийственной скоростью. Он понимает к чему ведёт Уён. Понимает и принимает это, но не может смириться.              Это слишком неожиданно.              Он внезапно чувствует себя ужасно виноватым перед этими людьми. Совесть начинает сжирать его, погружая нож всё глубже в шею. За все эти шутки, за все плохие слова в их адрес. За всё. Только сейчас до него доходит, что какими бы они ни были - они родители Уёна. Они те, кто сделали его тем, кто он есть. Они воспитали из него хорошего человека. Не Сан, который появился в его жизни и перевернул в ней всё с ног на голову. Не он, который делал всё, лишь бы избавить Уёна от его родителей. Нет, не он. Только благодаря родителям Уён может похвастаться своим красивым лицом и острым умом. Они слепили того Уёна, с которым познакомился Сан, и которого он так отчаянно старается сберечь.              Сан задыхается. Невероятно, как жизнь может развернуться всего за месяц. Ещё вчера они шутили про красный чай, который пахнет, как клубничная смазка, а сегодня стоят у подъезда, от которого бежали, как от чумы, и не знают, что же делать дальше.              – Что ты думаешь? – Сан не узнаёт свой голос, но он должен был начать первым. Иначе ничего бы не пошло. Уён бы не заговорил сам. Не всегда он такой уверенный в себе, каким хочет казаться. Сан знает.              – Я нужен им, понимаешь? – Младший вдыхает побольше воздуха, чтобы не всхлипывать, пока говорит. Как будто Сан не чувствует, что Уён плачет. Будто не ощущает, что у того слёзы катятся прямо на его плечо или что чужие руки стискивают его и без того мокрую футболку. Делает вид, что не замечает. Позволяет выглядеть сильнее, чем есть на самом деле. – Как я могу продолжать избегать их и ничего не делать, когда они нуждаются во мне?              Сан не спорит. Но и не соглашается. Не знает пока, что именно думает, потому что сердце и мозг не могут придти к однозначному решению. Потому что надо разработать все варианты. Потому что всё ещё немного эгоист. Нож совести всё глубже в его горле. Напоминает, что ему стоит следить за своими словами. Что сейчас не время думать о себе. Но Сан сопротивляется. До рукояти самолично вдавливает.              – Ты уверен? Разве у вас нет родственников, которые могли бы помочь? – Настолько мягко, насколько это вообще возможно, предлагает Сан. Не давит, нет. – Они чуть не довели тебя до края, помнишь? Думаешь, они всё это не придумали, лишь бы вернуть тебя?              Это даже звучит слишком правдоподобно. Даже сам Уён понимает это. Это первое о чём бы подумал младший, но не в этот раз.              – ...Если я их сейчас брошу, то чем я сам буду лучше, чем они?              Вопросом на вопрос, но Сану теперь нечего сказать. Сан задыхается. Чаша весов постепенно перевешивает, и парень уже не в состоянии это остановить.              – Они приняли меня, – добавляет Уён, да так тихо, что Сан не уверен, что не ослышался. – Сказали, что раз Бог подарил им только меня… что я их испытание, которое они провалили. Сказали, что покаялись. – Не выдерживает и всхлипывает, а у Сана даже нет сил, чтобы хотя бы погладить парня по спине.              Не верит. Не может просто, после всего, что слышал от Уёна, что видел собственными глазами. Он может принять их, потому что они родители его любимого. Но это… это больше похоже на чистой воды ложь. Просто слова на ветер, чтобы запудрить Уёну голову. Почти уверен, но не может сказать и слова против. Потому что чувствует, как Уён дрожит в его руках. Как неуверенность и страх поглощают его. Их обоих.              – Ты хочешь…? – У Сана нет сил, чтобы сказать это вслух, но Уён продолжает за него.              – Я хочу вернуться домой. Ненадолго. Пока маме не станет лучше, и она не найдёт работу. Это лечится, знаешь? Так что… – Уён тараторит и отстраняется, чтобы своими полными слёз глазами посмотреть в совершенно сухие глаза Сана. Совершенно сухие и убитые.              – Хорошо. Вернись до того, как в кухне будет новый пол.              Голос Сана не дрогнул.