Лихорадка

      Этот человек был дьяволом.       Лоза под нездоровой, бледной кожей двигалась, проступала — щупальцами тянулась к глазам, сворачиваясь под глазницами, прежде, чем нырнув, соскользнув по шее вернуться под кирасу.       Дьяволом в клетке из плоти, костей и древа.       Губы едва приоткрывались, но слова произносили с болезненной чёткостью.       Проклятием.       Тонкие сухие, как мертвые корни ноги делали короткие шаги, босые стопы увязали в влажной земле.       Мором.       Узловатые пальцы прослеживают склонившееся ветви, задерживаются на ростках листьев — от прикосновения они распускаются, пробуждая остальные; деревья оживают, выпрямляются приветствуя своего хозяина, сердце.       Глава племени был прав.       То, что правило ими не было человеком.       — Впереди, — голос тихий, звенящий последними каплями росы, походящий на шёпот сотен языков, — Тише, — слова обрывисты, не имеющие смысла для простых ушей.       — Всё в ваших руках, — едва ли молитва.       — Алтарь, — свист сквозь неровные, притуплённые зубы: предупреждение.       — Я не потревожу их покой, — собственное дыхание ядовито бьётся в маске, кружит голову, — Обещание, — клятва, он произносил её и раньше, но существо нуждалось в напоминании.       Подозрительность к чужакам.       — Благодарность, — зрачок медленно движется в пожелтевшем белке, назад, к самому краю.       Дань уважения; оно видело иначе.       Арка переплетённых ветвей покорно расступается, открывая след-пятно поляны; неровный круг, увенчанный оскалом каменных колон.       Подчёркнутый центром белого осколка.       — Здесь, — последний шаг, — Чужак должен быть един, — предупреждении; рука тянется-тянется, капканом ладони ловит клюв маски, сминает — давит до вспышки запаха трав.       До тихого треска.       — Да, — торопливо, почти срывая с себя, Лоренс стягивает клетку-маску, сбрасывает её под ноги; шумно вдыхает, словно, пытаясь доказать свою свободу.       — Они выведут — прочь, — дьявол-Остров-душа-проклятье принимает подношение — разворачивается, всего один шаг и измученное временем и ношей тело исчезает, погрузившись в чрево земли.       Как призрак; вызванная лихорадкой галлюцинация.       — Постой! — пальцы сжимают только воздух.       Сердце пропускает удар; сглотнув, Монро оборачивается — отступает, он чувствует холодную тень погони.       Без своего спутника он остался — один на один, с «ними» и теми, кому принадлежало это место.       Люди-духи — духи-люди.       Звери.       Дрожа, доктор пятится, мелко переступая.       Он уверен, у алтаря безопаснее. «Они» придут сюда не сразу, магия сдержит их — она должна. Иначе, в шаманах не было бы смысла. Жители Острова не были похожи на безумных дикарей.       Знания делали их людьми.       — Прочь! — кошачий прыжок: падение — ладони упираются в короткую траву, крошечные коготки колют сквозь натянутые перчатки, — Прочь! — как заговор; Лоренсу приходится двигаться почти ползком.       Глубже — к теням «колонн», под их слепой, сплетённый из узоров взгляд.       Чем ближе невидимая граница, тем свободнее билось сердце, тем легче тело тянулось выше.       Ноги вовсе казались чужими; было непозволительно, зверем предстать перед теми кого называют богами. Колени дрогнули, но удержали, выпрямились — резкой судорогой отзываясь в позвоночнике.       — Простите, — Монро скрещивает руки на груди, — Простите, — затерянные в рисунках глаза становятся заметнее; вкрапление чёрных каменных пластинок слезами поглощают свет солнца.       Доктор останавливается: теперь его и алтарь разделяют четыре широких поклона.       Достаточно для поклона.       Чуждого для Острова жеста.       — Я прошу вас о помощи, — ладони сходятся, пальцы переплетаются в замок.       Уверенность балансирует на краю, у самой бездны; мгновение и странная, тяжелая надежда сорвётся вниз.       Спасение было в терпении.       Покорно прикрыв глаза, Лоренс застывает, прислушивается, ожидая знака.       «Глупость»       Сомнения не должны остановить его — не в близости к возможному ответу.       «Дикость»       Время тянется, прочным канатом сворачивается вокруг шеи, начинает долгий отсчёт птичьими ударами сердца.       «Они»       Немая просьба бьётся в мыслях, громче крови.       «Ложь»       Заглушает шорох; чужое присутствие, но не слова, обращение.       — Вы, — звон страха — страха перед неподвластным человеческому разуму.       — Кто? — обрывисто; взмах вниз, инстинкт защититься — пояс пуст, притупившийся нож пришлось оставить.       Боги слышат безоружных.       — Я не причиню вам вреда, — заметное облегчение, — Если он привёл вас сюда, значит вы достойны доверия, — неественное спокойствие, в нём слышалась сталь.       — Вы лекарь? — плывущий взгляд бросается к рукам — одной руке и пустому перехваченному кожаным ремешком рукаву.       — Нет, — в сторону, попытка прикрыть изъян.       — Значит, вы тот доктор, — змеиный поворот — если бы у незнакомца был раздвоенный язык, то он безостановочно бы хлестал воздух, — Он рассказал мне о вас — вашем поступке, — чешую сменяет шерсть, волчьи шажки.       — Вы тоже оказали ему услугу? — теперь достаточно трех поклонов.       — Да, но иную, я не спасал его людей, — странная речь, — Можно сказать, что я выпросил такую честь, — иностранный акцент.       — Выпросили? — приходится верить.       — Боюсь, это уже моё дело.       — Я понимаю.       — В таком случае, вернемся к нашим молитвам.       — О чём вы просите?       — Это необходимо?       — Мне бы хотелось знать — с кем я делю священное место.       — Хочу навестить старого друга.       — Врага?       — Вы искушаете меня отомстить?       — Нет.       — Тогда, почему вы здесь?       — С одной стороны, это тоже можно назвать местью — но не человеку, — от собственного откровения сердце подскочило к горлу, — Не человеку. «Им» — всем болезням в этом мире, — редкое признание.       — Исцелить весь мир, как занимательно.       — Верно, — совсем по-детски.       — Но помните о том, что сказал он, — передразнивает, почти упрекает прежде, чем подобная мысль могла посетить разум Монро, — Если желание склонится во зло, то на просящего обрушится проклятие Острова, — дословно, но чётко, до когтей холода у висков.       — Проклятие проклятого острова? — сомнение, напускное; порождения вод и больных земель никогда не будут благословлены.       — Он проклял себя сам — жадность сделала его пленником золотого города, и теперь он щедр, как последний бедняк, — громоздкое фырканье.       — Поэтично.       — У меня был хороший учитель.       — Вы не похожи на пирата.       — Как и он на эмиссара, но должен отметить вы оба крайне схожи — я принял вас за него, — сконфужено, — Лица, нелепые бородки и длинные лица, и кости, — это можно было принять за оскорбление, но, кто будет сравнивать своё лицо с ликом дьявола.       — Мне жаль.       — Не стоит.       — Но ваша молитва!       — Я меняю свой курс.       — Берегите себя.       — И вы, господин лекарь, — морщится, как от неглубокого пореза; кажется, что-то его задело.       Уходит; встретившее солнце рукой девы касается пустого рукава — высвечивает переплетение; тёмный проблеск щупалец.       Что-то плохое.       Что-то тревожное, заставляющее слова углями забиться в глотку.       Горькая, отдающая желчью тишина отравила прежнюю чистоту.       — Надеюсь, — камень-слово не достигает спины.       Незнакомец исчезает также быстро, как и появился. На боку, склонившегося дерева остался след: полоски — так метят звери, показывают своё превосходство, указывают место другим.       Падший вожак стаи.       Уязвлённый глубокой потерей.       — Мне жаль, — доктор не был ни львом, ни цепным псом, но предпочёл поджать несуществующий хвост, прижать несуществующие уши к голове и несуществующим животным носом втянуть плотный воздух.       Здесь не пахло «ими».       Здесь было «их» следов.       Здесь не было «их» лихорадочного холода.       Здесь не было «их» теней, но «их» тьма танцевала у краёв границ.       — Мне жаль, — повторил Лоренс; движение в пустом рукаве не давало ему покоя; так угри, извиваясь раздувая мешок.       Беспокойство стёрлось, испарилось сухим листом под жадным солнцем, когда за спиной вспыхнул отблеск золотого света.       Два желания столкнулись — неправильно переплелись, как плоть и древо, формируя что-то плохое.       Но выбирать нужно из двух.       Третье — очень плохое.       Спасение ребёнка или целого мира.       Исцеление проклятия или «их» изгнание.       Зверь или человек.       Нарастающий свет, тонкими, ветвистыми руками, иссушёнными временем и древнем ветром ладонями, закрыли глаза.       Пришло время ответа.       Остров не будет долго ждать: он не примет торговлю — не уступит цену спасения, благодарности. Даже, если добрые руки исцелят каждого сына, каждую дочь.       Рассудок Острова правил над сердцем, и его щедрость имела человеческие границы.