Лихорадка

      Лоренс помнит остров — скомканная тёмная фигура в объятиях парусины тумана, нарастающая и шепчущая бесконечные предупреждения.       Берег пустынный; месяц золотого песка, горбатой спиной упирающийся в прохладную завесу зелени.       — Вот мы и встретились вновь, — в этот раз доктор не нуждается в напоминании, принимает решение ещё на судне; сундук сомкнулся над маской и длинными перчатками.       Честность.       Ради неё пришлось оставить команду, ещё одно горькое предательство.       Позади — далеко за моральной линией застыли знакомые лица, нескольких он мог назвать друзьями и что-то низкое, неразличимое из-за утягивающих назад цепей памяти.       Первый шаг самый трудный.       Дальше легче.       — Вы, — вопрос и имя обрываются, тонут в воздухе — недостойные уши не должны слышать истинное — позволение нужно было обрести — заслужить.       Отвечает только холод дикого ветра.       Пусто, замолкли даже птицы.       Редкие звери ушли — к далёким пещерам и норам.       Компанию Монро и лодке составляет пара суетливых крабов и мелкая, сошедшая с своего ума рыбёшка. Россыпь кругов на воде, на радость голодным птицам.       Прежде, чем макушка тела Лоренса коснулась первого отражения ветвей, крупный альбатрос выхватил с поверхности полоску серебра.       Остров любит своих детей; что бы они не носили: кожу, чешую или перья.       Для них всегда накрыт щедрый стол.       Невысокая, переливающаяся под взглядом единственного глаза солнца трава цепляется за невысокий каблук, шорох, сопровождающий на пути — дальше, к живым скелетам деревьев.       Остров не дышит, кашляет.       Лихорадка качала кроны-легкие, вырывая листья, сбрасывая их к ещё цветущей земле.       Остров ослаб.       Но человек не может судить то, что его рассудок не в силах осознать.       Остров приветствует гостя.       Тонкая тропинка проступает, изгибами указывает путь, ведёт невидимой рукой.       — Кто-нибудь? — память о давней встрече ожогом сворачивается в тугой клубок, пульсирующий, а костяной браслет на запястье кажется змеёй, — Кто, — зов теряется в паутине ветвей, когда несколько стволов, склонившись, создали проход; врата в другое место.       Услышал.       Признал.       Три широких шага и доктор окажется у алтаря; плавящая рябь оживляла, в ней высокая, сухая фигура была едва различима.       Истощённый призрак.       Безмолвное приглашение; Лоренс принимает, но переступает совершенно нерешительно.       Здесь воздух другой, хлёсткий от пыли, обжигающий горло подобно горькой настойке — дыхание нетронутых земель.       — С возвращением, — трепетно шепчут разрывы-рты на древней коре, — Но, почему? — «чем бы оно ни было» поднялось, расправляя вытянутое тело.       — Личные причины, — доктор пожимает плечами, и безмолвно, без страха и громоздких сомнений, наконец признаёт — они похожи.       Отражения с разных сторон зеркала.       Лоренсу досталась здоровая — левая.       — Они всегда были ими, — трещины тянутся к глазам, минуя неестественно аккуратную бородку, вонзаются в края, царапая виски, — Жадность человечества, — сплёвывает вместе с отколовшимися от кожи чешуек глины.       — Боги смотрят дальше людей, — тяжёлый ком сплетается в сердце, бьётся гнилым птичьим яйцом.       — У вас свои боги, — плохо различимо из-за налипшего на язык щупальца-корня.       — И своя магия, — чем ближе к образу, тем различимее становится его старость, поцелуи цинги на впалых щеках, — Но перед этим, — полный уважения и редких нот опасения кивок в сторону алтаря, — Она уступает, — почтение.       — Жадность, — рука безвольной, давно, оставленной плетью, ладонью в наклоне мазнула по клыку упавшей каменной колонны — трон из собственной плоти острова.       — Это излечимо, — свой, высеченный опытом вывод.       — Смертные, — корни заглушают, перебираются на щеку, сковывая челюсть.       — Справятся, — тихо возражает, невольно.       — Изменился, — близкое обращение, подозрение.       — Мне нужно время, — кивнув, Монро опускается, не отряхивая камень.       — Семя сомнений, — с хлопком нить корня добирается до века, закрывая потухший глаз.       — Принесённая «их» руками, — Лоренс себя не узнаёт; от этого становится только хуже; сцепленные в замок дрожащие пальцы блеснули белизной узлов костяшек.       — Мир изменчив, — колени резко согнулись, до болезненного для ушей хруста — прямая спина отклоняется, позволяя лучам скользнуть по расколотой кирасе; существо заняло место рядом, как старый друг.       Приручение.       — Тот человек, — вдох, — Тот человек сказал мне, что мы схожи, — крошечный якорь зацепился за мысли.       — Здесь были многие, — удар по его цепи.       — Однорукий, — подсказка.       — Он был последним, — сквозь разрыв доспеха пробивается разбитое сердце — гротескное растение, алый цветок.       — «Ими» для острова? — смелее.       — Верно, — жёлтая трава хрустит под стопами.       — Лоренс Монро, — признание.       — Мне это известно, — непонимание.       — А мне бы хотелось узнать имя того, с кем мне придется провести время, — угли в костре мира.       — Придётся?       — Позже.       — Тилли, — смиренно, — Звучит глу-у-у-у-упо? — крючки лозы созревают в легких, превращают слово в стон.       — Вы были великим человеком, — давит глубже, помнит, словно рукописная книга.       — Таким, как вы, — возвращается к границам, к прошлому.       — Но вы исцелились.       — Он спас меня, позволив искупить совершённое.       — И сейчас исцеление нужно ему.       — Не от этих рук.       — Когда придёт время.       — Но, почему? — стрелка фантомных часов сдвигается на юг.       — Я встретил одного человека.       — Не понимаю, — под глазами распустились листья.       — У нас будет достаточно времени.       — Самоуверенно.       — Мне жаль.       — Тогда, — рычаще-хрипло из-за живого комка в горле.       — Поцелуй не убил меня.