Мгновения

У Бродяги с небом отношения странные. Он не то чтобы грезит им или стремится коснуться звезд, но порой отходит от костра и голову запрокидывает до боли, в полотне бескрайнем теряясь и строя маршруты между созвездиями. Чаще — думает, что таких, как он, небо просто не примет. Такие ему не нужны. Слишком ярко и больно огонь между ребрами брызжет, слишком громко и часто ярость отдается в висках, слишком горчит на губах зола. Небу нужны такие, как Муза. Мечтой горящие, крылья сами себе будто из воздуха создающие, прощать умеющие и любить. Светлые. Даже Икар небу больше подходит. Бродяга в его сторону все еще плюется, конечно, от вида чужака браслетного передергивается и уходит куда подальше, не пытаясь даже поток едкой кислоты в горле сдержать. Но видит. И понимает. Движения порывистые, идеи сумасшедшие, глаза, очередной мыслью сверкающие, Икара к небу делают ближе, чем Бродяга был или будет когда-нибудь. Не дотянуться ему. Не допрыгнуть. Не полететь. Он почти верит, что ему и не надо. * От икарового друга Бродягу выворачивает сразу же. От белого глаза болеть начинают мгновенно, улыбка чужая на губах вяжет противно. Бродяга давит желание метнуть в него нож, в пальцах до судороги сжатый, и рычанием дерет глотку. Отвращением яростным взгляд наполняет старательно, собираясь свалить из лагеря, пока эти двое наконец не уйдут в свой сверкающий пластиковый мирок без капли жизни. И не успевает отвернуться, напарываясь на ответный. Браслетник на него смотрит со знакомым до последней искры отвращением, презрением приправленным. И еще чем-то странным на краю радужки ошпаривает. Бродяга свои пальцы грязные и исцарапанные на его горле холеном представляет. Этот... Этот белесый (он его имя слышит у костра, но намеренно игнорирует) небу не подходит совершенно. Осознание тянет на злорадную ухмылку — на земле у браслетника против Бродяги ни единого шанса. Но почему-то все равно горчит на языке чем-то вроде сочувствия. Бродяга только головой мотает, чтобы эту чушь из нее вытрясти поскорее. И глаза зеленющие из памяти выкинуть тоже.

***

* — Неужели бесстрашный изгой боится высоты? — Бродяга на месте проворачивается, от Музы, со счастливым смехом ветер ловящей в ладони, отворачиваясь. Чтобы снова на чужом взгляде зависнуть. Он, вообще-то, не только рычать и угрожать умеет, он в людях разбирается не особо хуже Барда, только доверяет меньше, выживанием обученный. Но браслетника этого он катастрофически не понимает. — Сам-то за дружком в небеса не спешишь. Изобретению его не доверяешь? — ощетинивается шипами, скалится, отбиваться и защищаться от неизвестности готовится. Подсознательно ждет удара или подлянки, слишком часто самые красивые цветы оказывались смертельно-опасными (признавать этого красивым отчаянно не хочется, но себе врать тошно). Браслетник улыбкой с ямочками проклятыми броню таранит и с хрустом (ребер) сминает к чертям слой за слоем. — Большинство разработок Икара я проверяю на себе, так что бояться уже поздновато, — тянет, всматриваясь в две фигуры, черными мазками на ясном небе очерченные. Будто птицы, свободой живущие, на детских рисунках. — Это просто не для меня. — Ну конечно. Какой браслетнику полет? Вы же даже не понимаете, чего лишены под своим куполом, — Бродяга глаза закатывает, тоже к летающим оборачиваясь. Давит восторженные удивление, улыбкой неумелой и робкой наружу рвущееся. Он столько раз говорил Музе, что ее мечта невозможна... Чтобы сейчас смотреть, как небо ее принимает в объятия. Серьезно огрызаться, ругаться и кричать катастрофически не хочется. Не тот момент. Только колет все время где-то внутри. Но это пройдет. Когда-нибудь странный узел внутри ослабнет. Обязательно. — Ты же сам понимаешь, о чем я. Такие, как я или ты, не для неба... Небо не для нас, — Бродяге странная грусть в голосе на мгновение чудится, он косится в сторону, пытаясь выражение глаз чужих разглядеть. Вспоминает рассказы Барда о том, как сложно середину найти, паденья Музы с обломков, обгоревшие перья на водной глади в собственных кошмарах. И небо. Недостижимое и все равно зовущее... В себя поверить и полететь. Почему-то сейчас получается, будто щелкает что-то внутри (или просто печаль в зеленых глазах не нравится очень). Бродяга ладонь чужую теплую хватает и рывком тянет за собой. Удивленный взгляд отбивает усмешкой (почти улыбкой): — Сдаваться и задирать лапки — это даже слишком характерно для жителей Полиса. Мне упорства хватит небу доказать, что я ему подхожу. И, так уж и быть, чисто назло тебе, тебя я за собой тоже протащу. Все равно я никогда не мог довольствоваться серединой, — последнее он выдыхает едва слышно, срываясь на бег. Боковым зрением замечает, как браслетник, Брут, так уж и быть, улыбается. Будто бы понимает (почему-то верится, что действительно понимает). А потом он начинает смеяться. Искренне и свободно, задыхаясь слегка. И Бродяга смеется тоже.