По цене лома

Второй инсульт у отца случился в конце зимы. Стоял февраль, я был в Омске в командировке, возвращался в гостиницу поздно, усталый настолько, что глаза ломило даже от тусклого света настольной лампы на прикроватной тумбочке. И вот, в один из таких поздних-усталых вечеров мне позвонила жена Светлана и плачущим голосом сказала, что отец в реанимации, состояние тяжелое, и свинцовой каплей, напоследок «возвращайся срочно». Положив телефон, я почувствовал, как меня постепенно наполняет чувство какой-то холодной беспросветной тоски, тревоги и безнадежности. Второй инсульт, возраст, общее состояние организма, — все это давало отцу катастрофически мало шансов на жизнь, а ожидание конца всегда тяжелее ударяет именно по близким, мне уже доводилось испытывать подобное. Так или иначе, но обратный билет на самолет я забронировал, позвонил местным коллегам и начал собирать вещи. С отцом всегда было нелегко. Когда-то подававший надежды, причем, надежды вполне оправданные, например, в юности, он стал лауреатом конкурса начинающих писателей, его рассказ попал в сборник, и потом его охотно печатали в «толстых» литературных журналах. С легкостью отец поступил в институт, учился не вот блестяще, но вполне на уровне, впоследствии работал редактором в газете и всю жизнь мечтал написать свою главную книгу, свой гениальный роман, который принес бы ему всесоюзную славу и признание читателей по всей стране. А может, даже и за границей, если бы перевели его роман на какие-нибудь иностранные языки. Но время шло, роман никак не писался, а если и писался, то тщательно прятался в черновиках, вот их отец перечитывал иногда, но превратить все это в реальную книгу, нет, так у него и не вышло. Причин он не называл, просто откладывал на потом. А теперь, наверное, уже и не выйдет этого «потом». И по пути в аэропорт, и в самолете, я последовательно вспоминал, раскручивал длинную восьмидесятитрехлетнюю дорогу своего отца. Оказалось, что по большому счету, как следует узнал я его уже в своей собственной юности. Детство, школа, здесь все было «как у всех». Среднестатистическая семья, родители, работающие от понедельника до пятницы включительно, выходные – то отоспаться, то воскресные вылазки в парк с лыжами, или в лес дышать воздухом и летом на речку. Ничего примечательного. Но вот, ближе к выпускному классу, я понял, что легче всего мне дается история с литературой, хотя и математичка меня хвалила и выдвигала на всякие олимпиады и в научные общества учащихся. Что двигало тогда отцом, не знаю, то ли тоска по идущему следом, то ли родительско-воспитательный момент сыграл свою роль, а только он взялся за меня, и взялся весьма крепко. Заменив мне репетиторов по нескольким предметам разом, он за год подготовил меня к поступлению в университет, и, сдав экзамены, я словно бы продолжил или повторил его судьбу, правда, превзойдя ее на нескольких поворотах. Самое главное, — мне удалось воплотить отцовскую мечту: я стал писателем. В своем творчестве я объединил историю и литературу самым необычным способом. Выбрал в качестве главной темы исторические исследования в период Гражданской войны и Белого движения, я создал целую альтернативную Вселенную в своих книгах. То есть, пошел по пути, когда история, все-таки, узнала сослагательное наклонение, и в какой-то одной точке повернула в другую сторону, по другой параллельной прямой. Я знал, что отец гордиться мной, но втайне, полагая, что хвалить — значит, баловать. Но теперь нужно было перестраивать, перекраивать привычный уклад, потому что состояние отца требовало нашего с женой присутствия. А если нет, то тогда как?... Светлана, моя жена, работала тренером юношеской сборной по волейболу, а это постоянные тренировки, сборы, игры, кубки, оставлять на нее отца после инсульта было совершенно невозможно. А у меня, как назло, полным ходом шла работа над новым романом цикла, договор с издательством уже был подписан, и в Омск неделю назад я улетал с горящими от нетерпения глазами, скорее бы закопаться в местные архивы, стать на время настоящим дайвером, ныряющим в поисках неизвестных фактов и исторических событий, малоизученных, а оттого и драгоценных, подобно редким жемчужинам. Сейчас же, Светлана сообщила по телефону адрес клиники, куда привезли отца и добавила, что сама приедет чуть позднее, вырваться с тренировки очень сложно. «Левобережная, 10-0», — такой странный адрес клиники выдала мне жена в конце разговора. Левобережная, 10-0, — действительно, это была клиника, что подтверждалось синей табличкой на стене добротного особняка времен сталинского ампира. — Добрый день, — кивнула в ответ на мое приветствие и вопрос про отца милая девушка за стойкой администратора. – Одну минутку, к вам выйдет лечащий врач Льва Ивановича и все разъяснит. «Как в сериале», — подумал я и приготовился к долгому ожиданию, но нет, минут через десять к стойке подошел худощавый мужчина в белом халате и с абсолютно лысой головой. Прицепленный к кармашку его халата болтался бейджик, на котором с удивлением я прочитал «Харон А.Я.» — Харон, — словно услышав мою удивленную мысль, произнес доктор. – Ударение на первый слог, Арон Яковлевич. — Очень приятно, — нашелся я и пожал протянутую руку. – Как отец, могу я его увидеть? — Разумеется, можете, я провожу вас, — Арон Яковлевич сделал приглашающий жест в сторону лестницы. – Только зайдем в мой кабинет. Кабинет доктора Харона с ударением на первый слог, был маленьким и больше похожим на кусочек старинной библиотеки: угловой стеллаж полностью был заставлен внушительными фолиантами, книги даже на беглый взгляд были тяжелыми, в темных переплетах, наверняка старинные и редкие. — Не совсем обычная у вас клиника, — произнес я после того, как доктор сел за свой стол, заваленный папками и бумагами, а я – в кресло напротив. – Не похожа на больницу. — Такая специфика, — пожал плечами Арон Яковлевич. – У нас наблюдаются пожилые пациенты, перенесшие тяжелый инсульт или инфаркт. Им необходимы немного другие условия, нежели другим больным. Если хотите, у нас не просто клиника. — А что же? – мне почему-то пришло на ум слово «хоспис», и еще одно, совсем несовременное, но близкое по значению – «богадельня». И снова Харон услышал мою мысль. — Человек – отдельно, Бог – отдельно, — солнечный зайчик отскочил от зеркально—лысой головы. – У нас тут переправа. На этих словах мне ужасно захотелось проснуться в самолете, на высоте девяти тысяч километров над землей и подивиться, что за дичь может присниться после бессонной ночи. — Переправа, — продолжил доктор, и доктор ли? Кого, от чего здесь можно вылечить? – Это такое место, где собираются люди, чтобы подготовить душу к отбытию в иной мир. Они попадают сюда разными путями, по разным причинам. Вот, например, наша переправа, она плановая, тут у нас транспорт по расписанию. А есть еще и другие переправы. У поворота на Маяковского есть заправка, там светофор вместо красного, под конец мигает пунктиром, это такая мгновенная переправа, несчастные случаи. Да их много. — А почему сюда к вам попал мой отец? – логично, как мне казалось, спросил я. — Лев Иванович описал в своем романе нашу переправу. Буквально, слово в слово, весь процесс. Я подумал, что Арон Яковлевич что-то путает. — Отец никогда не издавал никаких романов, Арон Яковлевич. Вы что-то путаете. — Ни в коем случае! Харон протянул руку к стеллажу и вынул книжный томик в темно-красном переплете. На обложке стояло имя отца и название «Берег левый». — Боже правый! – пробормотал я. — Миров много, — подтвердил Харон. – Если роман не издавался в одном, это не значит, что его не читали в другом. Я молчал, поглаживая обложку кончиками пальцев. Удивительно, она была теплая, будто нагретая солнцем и шершавая, как ладонь отца. — Хорошо, что вы предупредили жену, чтобы она сразу ехала в клинику, — нарушил молчание доктор. – Нам невозможно выбиваться из графика и задерживать рейсы. Правда, Лев Иванович, увы, в коме, но голос ваш он сможет услышать. В коридоре нас встретила Светлана, она тут же взяла меня под руку, конечно, вид у меня был потрясенный и чувствовал я себя так, словно побывал под асфальтовым катком. — Палата вашего отца, — Харон приоткрыл дверь, пропустил нас и остался на пороге. Отец лежал на высоких подушках, лицо почти сливалось с белизной наволочек. Я бессильно опустился рядом и взял его за руку. Невероятно, но я будто бы услышал его голос внутри собственной головы, он звучал мощно, словно оркестр, наполнял меня звуками, как воздухом и все отзывалось во мне и тянулось к отцу, как подсолнух к солнцу. Теплый ветер дул в лицо, все вокруг меня было живым, настоящим, отец — молодым и полным сил, а я стал мальчишкой, и все мне было подвластно и все было юным и удивительным. — Эй, сын! Смотри, какой дуб! Настоящий дуб из «Войны и мира»! Давай-ка, наперегонки, кто первый добежит? И я, маленький, бежал и бежал по полю, путаясь ногами в разнотравье, бежал и бежал на голос, потому что знал, что это сейчас самое важное для меня. Бежал и сам тоже кричал: — Папа, папа! Я добежал, я первый, смотри! И тепло отца перетекало из его руки, от его тонких пальцев, в мои, словно он передавал мне часть своих чувств, мыслей, планов, размышлений… По наследству. — Вот такая у нас работа, — тихо напомнил Харон. — У вас еще есть пара дней по нашему расписанию. Обратно мы ехали в тяжелом молчании. Светлана всхлипывала, терла нос платком, я пытался осмыслить события. На повороте на улицу Маяковского мы остановились на светофоре. У заправочной станции мигал красный, а потом, на пешеходном счетчике, вместо цифр, отсчитывающих секунды, появился пунктир. — Переправа, — сказал я негромко, сам себе. – Переправа.