Чашка чая

      — Твою мать. — тихо, под нос шепчет Третьякова.       Как так вообще можно: пролить на себя чашку с чаем? Ещё и при Лукиной. Стыдно.       — Снимайте, быстрее. Иначе останется ожог.       Лукина подбегает к женщине, что до сих пор стоит в ступоре. Недолго думая, точнее сказать, ни капли не думая, что, как оказалось в последствии, зря, принимается расстёгивать блузку белокурой, пока та приходит в ещё больший шок. Однако образ Лукиной, расстегивающей ее блузку, кажется, на всю жизнь отпечатался в сознании Третьяковой.       — Лаура Альбертовна, не стоит. Я сама.       Женщина наконец оживает. От происходящего вокруг нее, Мария заливается румянцем. Она отходит от начальницы на пару шагов, понимая, что не стоит плевать на субординацию. Они все же коллеги.       — Да, конечно.       Лаура в свою очередь отворачивается, теряясь и совершенно не понимая, что ей делать.       — У меня в шкафу, кажется, была запасная блузка.       Директриса таки находит для себя занятие и подходит к шкафу. Недолго ища, она все же находит ту самую спасительную блузку. Кажется, похожие были модны в прошлом сезоне. Тогда каждая вторая была в похожей. Сейчас в ней будет Мария Третьякова.       Лукина, забывая про тот факт, что Третьякова стоит в одном белье, оборачивается и почти задыхается от представшей картины.       — Бюстгальтер испорчен. У вас нет запасного?       Благо его женщина снимать не торопилась. В противном случае Лукина бы умерла. И кто знает, от переизбытка ли чувств или же от красоты тела женщины напротив. Спорный вопрос, скорее от всего сразу.       — Я, — женщина старательно пытается прочистить горло, пересохшее от внезапно накатившего возбуждения, — я поищу. Да, поищу.       Мысли Лауры Альбертовны уже далеко, но она старается не подавать виду. И что, черт возьми, происходит с ее телом? Ещё один вопрос, на который ответ мы вряд ли получим. Впрочем, как и сама Лукина.       Поборов тремор в руках, директриса находит новый набор белья. Помнится, она как-то приехала на съёмки прямо с показа нижнего белья. Убрала пару наборов, в надежде, что после заберёт. Но, видимо, им суждено было оказаться не в доме владелицы кабинета, а на Марии Владимировне. Оно, я думаю, и не против.       — Что-то нашла.       Все ещё дрожащими руками Лаура Альбертовна подаёт набор и блузку Третьяковой, всеми силами стараясь не смотреть на молочную кожу и слишком притягательную родинку на груди. И на животе. И ещё ниже, на стыке зелёной юбки и оголенного тела.       Богом клянусь, когда-нибудь я расцелую каждую родинку. В точном порядке, в котором они находятся, сверху вниз. Да, вниз. Когда-нибудь.       — Благодарю.       Мария Владимировна принимается снимать испорченные остатки одежды. Но гладко пройти сегодня, видимо, не суждено ни чему. Застёжка на бюстгальтере все никак не хочет поддаваться рукам белокурой, и потому ей приходится просить помощи:       — Лаура Альбертовна, вы не могли бы?       Лукина поворачивается и почти кричит от того, что видит.       Господи, дай мне сил.       — Да, конечно.       Она берет в руки застёжку и пытается справиться с ней. Но когда ее руки случайным образом касаются спины Марии, она не выдерживает.       — Я больше так не могу. Черт возьми, не могу.       Она кладет руки на плечи Третьяковой, которая, кажется, совершенно не понимает, что происходит с начальницей. Но когда та кладет голову на ее плечи и громко вздыхает, из уст Марии вырывается тихий стон, и теперь она точно понимает, что от нее хотят. И она совершенно не против. Но субординацию нужно соблюдать.       — Лаура Альбертовна, что происходит?       Блондинка делает вид, что не понимает, отчаянно надеясь, что Лукина примет это за несогласие и не станет допускать ошибку. Потому как сама Мария уже почти ее допустила и отказаться от нее уже не сможет, ни в силах.       — Я не могу. Не могу.       Лаура Альбертовна не может подобрать слов. Она целует любимую женщину в шею, в плечо. Нежная кожа и этот аромат (ну как можно так сладко пахнуть?!) опьяняет ее сильнее самого крепкого бренди. Руки спускаются по чужим рукам, поднимают чужую кисть. Лукина касается губами мягкой кисти женщины, восхищаясь красотой и длиной ее пальцев. Пальцев, что так часто мелькали в ее фантазиях.       — Лаура Альбертовна, нам нельзя. Не стоит. Прошу.       Последнее слово выходит больше похожим на стон, от того что Лукина совершенно бессовестным образом сжала ее левую грудь.       И тогда границы стираются напрочь. Плевать кто и что подумает, она хочет эту женщину.       Третьякова поворачивается лицом к директрисе и с напором целует ее в губы, проталкивая в чужой рот свой язык, точно зная, что ему там рады. Очень рады.       Обе задыхаются то ли от нехватки воздуха, то ли друг от друга. А руки словно живут своей жизнью. Хочется изучить каждую клеточку тела, каждый миллиметр. Потому что будет ли ещё раз для того, чтобы сделать это — они не знают. Значит, нужно брать здесь и сейчас.       — Вы слишком красивы, Мария Владимировна. Что вы со мной делаете?       — Видимо, я околдовала вас.       — Ещё как.       Лукина толкает женщину к столу, а та в свою очередь рушит порядок на нем. Они разберутся с этим потом, не сейчас.       Лаура Альбертовна сбрасывает с Марии юбку, вместе с нижним бельем. Это сейчас совершенно не нужно. А после принимается за ранее задуманное: исследует каждую родинку языком, губами, от чего Третьякова тихо стонет.       Будь у Лукиной возможность фотографировать глазами, она бы сделала тысячу снимков. Потому что вид сидящей на ее столе Третьяковой, обнаженной, развратной, с красным от возбуждения лицом и чуть приоткрытыми губами, из которых ежесекундно вылетают тихие вздохи, самое настоящее искусство для директрисы. Возможно, она бы даже повесила одну из фотографий к себе в спальню.       — Быстрее.       Мария Владимировна всхлипывает не в силах больше ждать и с напором тянет голову Лауру ниже, туда, где она должна быть, туда, где ей рады.       — Не так скоро, дорогая.       Она поднимается. Глаза сразу цепляются за ещё не тронутые ею соски. И, о Господи, они такие твердые!       Лукина вылизывает их с нежностью, трепетом, а после слегка прикусывает. Дама под ней отчаянно стонет, требуя языка в совершенно ином месте.       — Что ж, ты так хочешь этого?       — Да-а.       — Ну хорошо.       Пальцы поглаживают влажную плоть, и Лаура восхищается количеством влаги. В больший восторг ее приводит факт, что все это из-за нее. Из-за нее и для неё.       Палец слегка входит внутрь и тут же выходит.       Третьякова хнычет. Слишком долго, слишком мучительно.       И тут же два пальца глубоко входят в нее. Теперь женщина стонет. Громко и протяжно, напрочь забывая о других обитателях дома. Как же это сейчас не важно. Ничего не важно, когда внутри тебя плавно и ритмично двигаются пальцы Лауры Лукиной.       Движения становятся быстрее.       По всей комнате проносится стук в дверь. Третьякова подрывается с места, но тут же возвращается под давлением руки начальницы, которая в эту же секунду прикрывает ее рот.       — Лаура Альбертовна, вы здесь?       Вопреки происходящим событиям, Лукина не прекращает движения, от чего Мария буквально извивается на ее столе. Ее вид вызывает усмешку на лице Лауры.       — Да, Мари. Вы что-то хотели?       Пальцы двигаются внутри Третьяковой, и она совершенно не знает, куда себя деть. И это осознание того, что Лукина трахает ее, попутно разговаривая с Мари, буквально сводит ее с ума.       — Вы просили занести кое-какие документы. К тому же я слышала странные звуки, доносившиеся из вашего кабинета. С Вами все в порядке?       Черт бы тебя побрал, Буше, с твоими документами.       — С документами я разберусь завтра. Я не очень хорошо себя чувствую.       Очень искусно лжет, потому что она чувствует себя лучше всех на свете. Потому что она ощущает огромное количество влаги на пальцах и чувствует, как сокращается мышцы женщины с каждым новым движением.       — Вам нужна помощь?       — Нет, спасибо.       Единственная, кому сейчас нужна — помощь это Мария. Ей очень сильно нужно помочь достигнуть оргазма. Жизненно необходимо. И Лаура ей в этом, конечно, поможет.       Пальцы продолжают движение, все больше ускоряясь. А после к ним присоединяется язык на клиторе. И тогда Третьякова громко мычит, потому как рука Лукиной до сих пор находится у нее на губах, и изгибается в дугу, кончая.       Директриса пробует на вкус каждый из своих пальцев, и Мария почти кончает во второй раз от этого вида.       — Завораживающая картина.       — Я знаю, дорогая.       Третьякова поднимается со стола и еле стоит на ногах. думаю, что этот день она теперь никогда не забудет.