Запретный плод сладок

Зимний мороз уже расписал окна живописными узорами, создавая впечатление, будто стекло вот-вот треснет под натиском столь прекрасной, но в то же время такой суровой красоты зимней природы. Холод с улицы стремительно пробирался в квартиру сквозь треснутые деревянные рамы окон, не давая возможности до конца согреться. Служанка, накинув на себя старую и довольно короткую пелерину, которая больше создавала впечатление тепла, чем действительно его приносила, ловко закидывала толстые дрова в камин, которые моментально начинали громко трещать. Тихо начав себе что-то напевать под нос, она порхала по небольшому кабинету от одной поверхности к другой, тщательно протирая даже те места, которые и без того были чисты. Оступившись назад, она услышала бумажный хруст под каблучком туфли и, бросив свой взгляд на пол, заметила скомканные листы бумаги, которые были раскиданы около широкого письменного стола. Тяжело вздохнув, женщина посмотрела на молодого человека, который сидел за ним, нервно повторяя себе под нос одно и тоже словосочетание, при этом довольно странно жестикулируя свободной от письма рукой в воздухе. Эта непонятная привычка сформировалась сама собой. Когда у юноши возникала мысль, но он не мог преподнести её как хотела того душа, и требовал текст, он будто художник начинал смешивать слова в воздухе, стараясь составить нужное предложение, словно идеальный оттенок цвета для картины. Но пока что выходила каша из всех самых невзрачных и грязных цветов, которые только можно себе представить. - Оскар, тебе стоит взять перерыв. Её голос звучал как материнский, такой же приятный и ласковый, но при этом не слишком старый. На свои замечания женщина услышала лишь отчаянный вздох. - Столько мыслей и идей в голове, а сложить их воедино совсем не получается. Такое ощущение, что этому продолжению просто не суждено появиться на бумаге. Умеренно высокий и певучий голос юноши сейчас слышался хрипло и даже в какой-то степени болезненно. Совершенно в опустошенном состоянии он откинулся на спинку стула и взглядом устремился в потолок. И без того впалые глаза как будто совсем провалились в лице из-за появившихся синяков под ними. Бессонные ночи под светом тусклой свечи и с пером в руке дали о себе знать. - Ты столько недель работал и наконец вымотался. Просто стоит признать это и наконец-то позволить себе отдохнуть. С нескрываемым волнением в голосе она продолжала смотреть на Оскара, который почти сразу почувствовал этот сочувствующий взгляд на себе и прекрасно понимал, что она хотела ему высказать им, но был рад, что женщина этого пока что не сделала. Парень хоть и испытывал искреннюю благодарность и любовь к Мэри за то, что она все долгие годы с первого дня их знакомства была ему няней, другом и учителем даже больше в каких-то жизненных уроках, чем по школьным предметам, но при этом не мог для себя внутренне не отмечать того, что иногда её забота надоедала. - Ты вот, пойди, горячего супа лучше поешь, да мяса с капустой тушёной. А то совсем уже забылся со своим романом, не ешь толком ничего уже, света белого совсем не видишь. Только в этот момент Оскар почувствовал приятный аромат из столовой и ощутил, насколько он был голоден. Глубоко выдохнув, он встал со стула, и в этот момент перед глазами всё поплыло и наполовину затуманилось. Парень удержался одной рукой о спинку стула, а двумя пальцами второй руки потёр висок. Мэри лишь покачала головой и что-то запричитала себе под нос. - Сейчас вот поешь, а потом дойди до Мишель. Бедняжка наверняка ждёт тебя, а ты как прилип к этому стулу, уже и засыпать тут начал. Так скоро в статую превратишься, так что давай, давай, а я уберусь как раз везде... Оскар глубоко задумался: не сильно ли он обидел своим длительным отсутствием подругу? Она, конечно, не из тех девушек, кто будет обижаться по всяким мелочам, но в этот раз он ни одного письма ей не отправил, чтобы как-то оправдать своё отсутствие. Пока он размышлял об этом, уже оказался в столовой. Эта комната была гораздо светлее, чем рабочий кабинет, благодаря трём большим окнам, которые пропускали свет на зеленоватые обои, и которые под ним казались почти голубыми. Да и в целом, она была гораздо просторнее, что сразу ощущалось в голове Оскара. В тесной комнате и мыслям тесно. Ощущение комфорта добавляла опрятность и ухоженность. Белоснежные занавески на окнах были без единого пятнышка, фарфоровая посуда в комоде блестела, хоть и стояла больше для красоты, а вся утварь на столе выглядела как новая. После долгого времени безостановочной работы у Оскара было очень странное чувство, которое на начале своей карьеры в качестве писателя он относил к наступлению сумасшествия. Казалось, что всё вокруг виделось слишком чётко, а звуки стали слишком громкими, даже обычное тиканье стрелок шло в сравнение с большим маятником в старинных часах замка. Иногда он даже не с первого раза понимал, что ему говорят, словно к нему обращались не на родном языке. Мэри давно привыкла к такому состоянию Оскара после работы. Она понимала его любовь к творчеству, да и сама прилагала к этому усилия в детстве, изучая с ним литературу и рассказывая мальчику разные истории. Женщина хоть и была неграмотна, но говорила очень складно, да так, что любой взрослый был бы рад послушать её рассказы. В любом случае, она не могла до конца принять то, насколько сильно Оскар погружался в работу. Слишком много сил и нервов у него отнимало это занятие. А когда у него что-то не получалось, он и вовсе мрачнел, теряя всю прелесть своих утонченных черт лица. Благодаря своему отцу он был счастливым обладателем статной внешности англичанина: прямой нос, пухлые губы со слегка приподнятыми уголками рта, ярко выраженные скулы и впалые карие глаза, которые оправлялись длинными ресницами. И всё его изящество вмиг пропадало в моменты такой загруженности. Многие не могли понять его в этом пристрастии и еще больше удивлялись, когда видели его пишущим. Оскар мог часами сидеть перед пустым листом, игнорируя все возможные звуки вокруг себя, а затем схватиться за перо и начать писать так быстро, и так много, словно на него снизошло озарение, а этот день был его последним. После трапезы Оскар оживился, его осевший голос стал слышен более ясно, а движения начали выглядеть гораздо живее, но они всё ещё никак не могли идти в контраст с совершенно потухшими глазами. Мэри перекрестила юношу с нескрываемой печалью на лице, когда тот уже набросил на себя пальто. Женщина хотела что-то сказать, но сдержала слова при себе, издав кроткий вздох, и Оскар скрылся за дверью. На улице уже наконец-то прекратилась ненастная метель, которая прежде бушевала всю ночь. Люди начали выбираться из своих домашних заточений, добираясь до нужных мест, пока новые порывы ветра не начали своей силой сдувать прохожих, которые были не в силах удержаться на ногах. Оскар довольно быстро поймал себе карету, чему был несказанно рад, так как отвык от такой огромной толпы вокруг себя. Сказав кучеру куда ехать, он попытался расслабиться внутри экипажа, наблюдая за происходящем в окне. С широкой улицы карета свернула на более узкую набережную, покрытую толстым слоем льда, по которому довольно смело передвигались люди на обратную сторону. В правом окне можно было полюбоваться красивыми магазинами и увидеть большое количество народу, столпившееся около них. От одного вида в ту сторону уже можно было устать, словно ты был участником этих очередей. Вскоре центральная шумиха начала сменяться на более тихие, почти пустые, но не менее красивые улицы с ухоженными домами. Карета часто подскакивала на маленьких сугробах снега, но Оскар не замечал этого. Все его мысли были полностью погружены в роман. Честно признаться, он и не пытался отвлечься от них; такая загруженность работой спасала его от еще более ужасных вещей, чем усталость, недосып и плохое самочувствие. Оскар был готов полностью погрузиться в работу, забывать про питье и еду, делать что угодно, но не позволять пугающим воспоминаниям возникать в голове вновь. Не так много времени прошло, как карета прибыла в нужное место. Это была очень тихая улица вдалеке от всей городской суматохи. Изящные дома в два-три этажа стояли строго в ряд. Как только Оскар вышел из экипажа, мороз сильно и ужасно неприятно защипал лицо, заставляя ёжиться от холода даже в очень тёплой одежде. Довольно скоро он оказался около двухэтажного дома бежевого цвета. Его выступающие вперёд фасады окон припорошило снегом, около входной двери красовались две толстые колонны, а в самих окнах горел свет. Оскар на мгновение замер перед дверью, словно чего-то испугался, хотя причины на то вовсе не было. Это место он считал своим вторым домом, с детства он был тут, казалось, столько же, сколько и в своём собственном доме. И сейчас он чувствовал себя как блудный сын с картины Рембрандта, который после своего долго отсутствия решил вернуться в родной дом. Словно приняв очень отважное решение в своей голове, он постучался, и в один момент тяжелая дверь перед ним отворилась. За ней стояла маленькая старуха очень приятной для своего возраста внешности, словно жизнь сохранила её красивые черты лица как воспоминание о её былой красоте в молодости. Морщины по всему лицу её не смотрелись некрасиво, даже наоборот, словно украшали. Два чёрных глаза смотрели так пронзительно и добродушно, что нельзя было не проникнуться к ней с первого взгляда. Старушка ахнула, увидев Оскара, и очень смешно замахала своими короткими ручками. - Ах ты, боже мой, да вы посмотрите кто пришёл наконец-то! После того, как дверь за спиной захлопнулась, Оскар почувствовал, как очень тяжелый груз спал с его плеч, а старушка тем временем целовала его в щеки от радости. Ирэн была старой подругой матери Оскара и всегда была рада видеть последнего в их доме. Особенно её сердце приятно волновала выстроившаяся дружба юноши с её дочерью, ей почему-то всегда казалось, что эти двое очень положительно друг на друга влияют. - Дай я тебя расцелую! Да что ж тебя так долго не было? Я уж переживать начала, может случилось что. Меня Мишель только успокаивала, про роман твой что-то говорила, уже и не вспомню… Какой ты бледный стал! Болел может чем-то? Письмо отправил хотя бы, а то метели в последнее время бушуют с новой силой, даже к вам в дом не прийти. Ну ты проходи, проходи. Пока Ирэн вела Оскара в гостиную, заваливая ещё большим количеством вопросов, у парня возникло такое умиротворение на душе, которого он давно не испытывал. Все вопросы не вызывали большую усталость и раздражение, а наоборот, у Оскара наконец-то появилась пусть и незаметная, но зато очень искренняя улыбка. - Кого я вижу! Неужто поэт наш явился! Из глубины гостиной раздался мужской голос, довольно жёсткий и громкий. Генри обладал военным характером, который привили ему года, проведённые в армии. Раньше Оскара пугала его суровость и строгость, словно на лице человека застыла одна единственная эмоция безразличия, как защитная маска от всех неприятелей, а таковыми ему казались почти все незнакомцы. Но потом Оскару даже стало жаль его. Этот человек навсегда остался душой на поле битвы, иногда бредя по ночам о погибших сослуживцах. Имя же, которым часто звал Оскара Генри, «наш поэт», скрывало в себе долю насмешки и злорадства, за что Мишель, если уж это слышала, часто упрекала отца, но это было бесполезно. Тут же начинались диалоги на тему того, что тратить время на всякую писанину не имеет ни малейшего смысла. Генри вообще не особо принимал какие-либо занятия, кроме тех, что шли во благо и процветание Родины. На самом деле Оскара всегда удивляло то, как умудрились сойтись в браке эта беззаботность с праздностью и сухость, которая не терпела развлечений. - Почему так долго не заходил? Не простудился случайно? Такой бледный… А ты чего стоишь, старуха? Зови Мишель, пусть порадуется… Очень сильно тебя ждала. Старалась не показывать, но я-то всё вижу. Да, всё вижу… Когда он сказал имя дочери, обратившись к жене, которая словно очнулась от забвения и мигом умчалась на второй этаж за Мишель, чёрствое сердце старика потеплело. Несмотря на довольно холодный характер, Генри испытывал искреннее обожание к своей дочери. Не было девушек на этом свете, которых он мог полюбить больше, чем Мишель. - А ты давай, рассказывай уже наконец, что ты, как ты. Они крепко пожали руки, и старик снова упал в кресло, словно все силы его ушли на это приветствие. - Да всё неплохо. Заработался просто немного. - Нехорошо, нехорошо... Нельзя так, Оскар. Жизни надо внимание уделять, настоящей жизни, а не... Он хотел было как обычно завести диалог про то, что писательство дело неблагородное и неблагодарное, но запнулся. На лестнице послышались лёгкие быстрые шаги и шорох платья. Старик отмахнулся рукой и прикрыл свои глаза, замерев, словно старый дуб, который решил размять свои ветви, но увидел вдалеке людей и чтобы не выдать себя, зарос корнями в землю снова. Оскар в этот момент просто замер, уставившись на дверь. В комнату впорхнула девушка очень приятной наружности и сразу побежала обнимать своего друга. - Ах, Оскар, ты ли это! Как будто целая вечность прошла! Верхняя часть волос была собрана и заколота позади белоснежной брошью из камней в виде цветка, остальные каштановые пряди волнами спадали на её хрупкие плечи. Платье слегка приоткрывало маленькую грудь и почти незаметную ключицу. Лебединая шея, густые брови и тёмно-зелёные глаза в оправе пышных ресниц. Все прелести этой юной леди подчеркивала очень лёгкая и непринужденная улыбка, пусть её маленький рот и не был таким красивым, как всё остальное, но эта улыбка выручала всё положение. Девушка отстранилась от Оскара и посмотрела в его глаза. Она всегда так делала, когда сильно скучала, ей просто нужны были секунды тишины, когда она могла так посмотреть в глаза, но в этот раз она не была такой радостной при этом взгляде. Любимого огонька и радости в глазах друга она не увидела. - Прости меня, что не писал тебе. Клянусь, не хотел тебя обидеть. Пришёл как только появилась свободная минута. Оскар взял ручку девушки и дотронулся до неё губами. - Не обманывай меня, Оскар. Я уверена, что это тебя Мэри отправила. Ты когда заработаешься, то, мне кажется, целый год просидеть с пером в руке можешь. Эти слова почему-то посмешили девушку и раздался тихий, но очень красивый смех. - В любом случае, это неважно. Самое главное, что ты пришел. Ты даже представить не можешь, как я скучала по тебе, друг мой. Мишель заглянула за спину юноши и, убедившись, что её отец вновь забылся сном, повела за собой под руку Оскара. - Нам многое предстоит обсудить с тобой. - Да, многое... В этом «многое» скрывались самые трепетные и важные темы для них обоих, как плохие, так и хорошие. Но в этот раз «многое» заставило вспомнить то, что Оскар так старательно пытался забыть всё это время. Мишель сразу это почувствовала и хотела поскорее оказаться с ним наверху. По пути на второй этаж девушка сказала матери, что отец вновь уснул, и что они с Оскаром скоро спустятся обратно вниз пить чай. Хотя все прекрасно понимали, что «скоро» - это час, а то и больше времени беспрерывных разговоров. Старушка уже успела к этому привыкнуть и лишь кивнула, наблюдая за тем, как двое молодых людей скрылись на втором этаже.