Оберег

      — Ты осторожнее, воин, — старик прищурил глаз, зажал тростинку в редких зубах. — Здесь, в лесах, злая ведьма живёт.       Владимир обернулся на остальных — никто не слышал, дружного гогота не последовало. Рука легла на эфес меча, спрятавшегося в ножнах, показывая старику: против любой нечистой есть оружие.       — Спасибо, добрый человек, — ответил он и отвернулся.       Деревенька была крошечная — пять домов на подступи к Ведьминому лесу, край известного каждому страннику мира — настоящего, безопасного, человеческого. Он окинул долгим взором верхушки деревьев, тёмно-зелёную высоченную стену, преграждавшую путь к врагу. Иного пути нет — никто через лес не хотел идти, но таков был приказ. Хочешь землю родную защищать — изволь ходить даже по проклятым местам.       Дороги, ведущей в лес, почти не было — покрылась травой, засыпалась землёй за долгие годы, и за всё это время ни единой живой души не оказывалось на этой территории. Жители деревни боялись лишний раз глянуть в эту сторону, дома от леса отделял лишь широкий тракт, и все путники, по нему следующие, держались стороны деревни.       Мелькнула неясная тень в тёмно-зелёной дали, где-то между деревьями — мелькнула и сию секунду исчезла, будто испугавшись. Владимир лишь ухмыльнулся.       — А красиво здесь, — Лён, насмотревшись на виды, подошёл к нему. Тонкий, смазливый, изящный — что он делал здесь, средь суровых воинов, одетый в лёгкую кольчужку поверх менестрельского одеяния? А всё просто: хотел увидеть победу Добра над Злом своими глазами, написать книгу, воспеть в песнях. И никакие доводы рассудка не смогли бы убедить его остаться в столице. — Тишина, птички поют… Может, не так уж и страшен этот ваш лес, добрый человек?       Старик, сидевший на пеньке возле своего забора — его дом был ближе всех к лесу, — хрипло каркнул, изображая смех.       — Ну, тебе-то легко говорить, юнец. Ты здесь не жил с малолетства, не знаешь, что у нас здесь творится.       Лён пожал плечами.       — Зато лес ограждает от страны демонов. Единственная стена, через которую эти ублюдки не смогли пробиться.       — Оно-то верно, конечно, — неохотно согласился старик. — Только спокойствия от такой защиты нам никакого.       Владимир поймал взгляд друга и решил не вмешиваться. Лён передумал пререкаться — упёр руки в бока, охватил взором чащу, плотно стоявшие друг к другу деревья: листва их казалась отлитой из изумруда. Солнце, касаясь лучами насыщенной зелени, делало её более яркой, более тёмной. Птицы переливчато щебетали, старались перепеть друг друга, хвастаясь перед слушателями-людьми, и дятел весело стучал по стволу клювом, то ли перебивая их, то ли создавая ритм… Говорили, ведьмин лес тих, как могила, однако россказни были ошибочны — здесь не звучало людских голосов более двадцати лет, однако был он полон жизни и звуков. Не было здесь места человеку, лишь природе и её созданиям.       И страшной ведьме, конечно же.       — Далеко ведьма отсюда живёт? — спросил он старика, перестав всматриваться в тёмную зелень.       — В самой глуши. Идти до неё день, может, два, если решит перепутать вам тропы.       — А она может?       — Конечно. Она здесь — истинная хозяйка, что бы там князь ни говорил.       Князь говорил, что Ведьмин лес, как и другие территории страны, полностью принадлежат ему, и, пусть на бумаге всё было иначе, никто его слов не оспаривал. Даже Владимир, чуть ли не более всех к нему приближённый — всё-таки друзья с ранней юности… Не то чтобы не осмеливался правду сказать — просто переубедить этого славного самодура не смог бы никто на свете.       — Как тебе задачка, вождь — имел дело с тёмными силами? — весело спросил Лён. Ему-то что, всё шуточки… у него в голове — только книга да славная победа над демонами, а о проблемах на пути к победе, да и о том, случится ли она, он особо не думал. Думать об этом — не его работа, её на свои плечи взвалил Владимир.       — Не имел, — ответил он, крепче сжимая пальцы на мече и окидывая взглядом отдыхающее на привале войско. — Пусть с ним ведьмы якшаются, коли сами в них верят.       — Смотри, осторожнее — ведьма услышать может и разозлиться, — старик назидательно помахал пальцем. — У ней тут повсюду глаза и уши.       — Право слово, не терпится уже на неё поглядеть! — воскликнул Лён.       Владимир пошёл к своему шатру, чтобы подумать, как им пройти через лес, как вообще найти брошенную дорогу. Жители, ещё помнившие, где она была, водили-водили его возле плотной стены деревьев, да чесали головы: «Была здесь, точно здесь, воин! Я подле неё всё детство играл!» Но на указанном ими месте не было ни следа дороги — пни, деревья, кусты, корни. Непроходимые заросли, одним словом. Даже за двадцать лет дорога, которой следовали через лес когда-то давно, не смогла бы просто исчезнуть, будто её и не было. Либо жители, чьи головы давно тронула седина, путали, либо водили вокруг пальца… либо ведьма постаралась и стёрла дорогу, дабы никто к ней в лес не забрёл.       Владимир лишь хмыкнул. Чушь. Детские сказки и суеверия.       Лён вновь подошёл и плюхнулся рядом, жуя откуда-то сорванный колосок и глядя на чистое голубое небо. От тепла поздней весны клонило в приятную дрёму, да и трава здесь была такая мягкая и прохладная… Лечь бы, сложив руки за головой, и смотреть бы в яркую синеву, на облака, принимающие причудливые формы раз за разом, на золотое солнце, приятно греющее кожу. Но времени на это не было. Будь он беззаботным мальчишкой, вот тогда бы…       — Ах, если бы не война!.. Я бы выкупил здесь домик и приезжал бы отдыхать на месяцок-другой, — мечтательно вздохнул Лён, исполняя тайную мечту Владимира о валянии на траве. Кольчугу стянул — расстёгнутая до груди рубаха трепетала от порывов ласкового озорного ветра, волосы норовили залезть в глаза.       — А что же, ведьмы не боишься? — насмешливо поинтересовался Владимир. Лён лишь махнул рукой.       — Что она мне… Я б её, может, песенкой умаслил. Либо просто видом своим очаровал. Представь, ты — старая карга, а тебе молодой парень песни поёт словно юной заморской красавице. Не обрадовался бы?       — От твоих рулад уши вянут. Я б тебя на её месте в мыша превратил.       — А вот талант прошу не оскорблять! Её сердце растаяло бы, я уверен.       А что ему быть неуверенным… Девки на него толпами вешались, женские сердца он похищал словно какой коварный чародей. Да только ни с одной из них его толком никто и не видел — всё пел он и пел о некой прекрасной Ольге с далёких северных холмов, и никто точно сказать не смог, придумал он её, или в самом деле эта Ольга была.       — Когда выдвинемся?       — Как дорогу старую отыщем. Если пойдём по этим зарослям, все ноги переломаем. Здесь нога человека не ступала уже давно, а прийти на битву уставшими…       — Понял, понял. Что же мне в эту главу записать? О романтических приключениях с деревенскими красавицами? О суеверном ужасе селян? О лесе? Обо всём сразу?       — Не утруждайся, а то, чего доброго, дым с ушей повалит.       Лён с невозмутимым видом бросил в него мелкий камешек, и Владимир с улыбкой увернулся. Вновь воцарилась тишина. Старик наблюдал за войском, раскинувшем лагерь возле его забора, воины болтали без умолку, будто не на смертный бой шли, а на лёгкую прогулку. Сложный поход, и столько на него надежды… Князь, притянув к себе Владимира, с самым невозмутимым видом сказал: «Либо принеси мне победу над этими тварями — либо не возвращайся, мой друг».       Приказ есть приказ.       Вот он и смотрел на лес, искал хотя бы широкую тропу, которой можно было пройти, и думал, думал, думал.

***

      — Палкой по башке по-олу-у-учи!       Он не успел увернуться, даже моргнуть — мелькнула перед глазами рыжая коса, и обрушилась на голову обещанная палка. Больно! Владимир потёр ушиб, думая о шишке, которая наверняка вскочит. Девчонка звонко рассмеялась и показала ему язык. Стояла она на расстоянии вытянутой руки. Так откровенно смеялась, что обида выжигала нутро до слёз.       — А говоришь, витязем станешь, — фыркнула она чуть ли не презрительно. Рассыпанные по лицу веснушки горели на порозовевшей коже. — Какой ты витязь, раз девчонку даже не можешь побить?       — Меня учили, что девчонок бить нельзя, — угрюмо ответил Владимир, хотя желания подраться с ней, пусть и была она куда мельче и слабее — зато ловчее, — у него не убавилось. Даже наоборот.       Она фыркнула.       — Какие мы благородные! — она перебросила косу с плеча на спину, отбросила палку в сторону. — Скучно с тобой. По правилам дерёшься, а так неинтересно.       — Почему это? — от этих слов стало ещё обиднее. Ладно бы громила какой ему это сказал, вызывая боевой задор — но от девчонки тщедушной такие слова слышать было верхом оскорбления!       Она поглядела надменно, и яркая зелень глаз с желтизной вокруг зрачков напомнила ему реку возле дома… песок под ногами, золотистый и мягкий, отражённые в воде вечно зелёные ели, мхи на старых дубах. Далёкие глубины, прозрачные изумрудные воды, уносящие мысли куда-то вдаль.       — Взрослые по правилам никогда не дерутся, — сказала она отрывисто. — Мой папа это всегда говорил, а он всю жизнь воевал. Запомни, может, и тебе когда пригодится.       Владимир за всю жизнь ни разу не ударил женщину, не обидел ребёнка и старика. Но слова её потом вспоминал всю жизнь — не мог вспомнить только, кому они принадлежали, кто их сказал этим звонким голоском в туманном позабытом детстве…

***

      Хвост лисы мелькнул в зарослях, напоминая… Владимир моргнул, пытаясь вспомнить, что именно, да только образ знакомой рыжины ускользал, утекал, будто вода в ручейке. Деревня осталась позади, но виднелись ещё отсюда её мелкие домишки, и лагерь войска, остановившегося поблизости. Виднелись почти у самого горизонта, там, где по утрам восходит солнце.       Тут лес чуть отступал перед вспаханным людьми полем, но не сдавал позиций — от дорожной насыпи тянулась полянка, усаженная ягодами и грибами, словно стражи, вытянулись малиновые кусты, а за ними — вновь стена. Гуляли между стволами косые солнечные лучи, закатно-красные, и пусть вечер только начинался, небо на востоке начинало окрашиваться фиолетовым и синим. Мошкара липла к телу и жужжала, пахло водой — неподалёку, верно, пробегал ручеёк, — что-то двигалось и шуршало в кустах. Вновь мелькнул лисий хвост — и вот она показалась: яркая рыжая красавица, благородная как барыня или княгиня, мордочку острую склонила вниз, будто приветствуя. Жёлтые глаза глядели прямо на Владимира, слишком осмысленные для простого животного.       Села она на границе леса и людской территории, пышный хвост обернула вокруг лап. Белая шёрстка на его кончике едва подёргивалась, но сама лисица стала похожа на живую статую, неподвижную и спокойную.       Лисы редко к людям заходят, даже волки — и те человека боятся. Но эта глядела без страха, да и вела себя как хозяйка леса, словно ему полагалось её опасаться. Владимир пожалел, что при себе у него не нашлось куска мяса, которое давали на обед.       — Шубка у тебя что надо, — произнёс он, улыбаясь ей с дороги. — Но убивать не стану — жаль портить такую красоту.       Хвост чуть подёргался. Лиса смотрела-смотрела, и вдруг поднялась. Что-то рявкнула и лёгкой рысцой побежала вдоль дороги, не отходя от края леса. Владимир смотрел ей вслед, зачарованный. Отойдя шагов на двадцать, она обернулась — глаза её всмотрелись прямо в его очи, и она вновь тявкнула: мол, иди, чего стоишь.       И он пошёл. Бывают же разумные животные на свете…       Шёл он за нею всё дальше от деревни — та почти скрылась из виду; но путь был недолгий — лиса вдруг остановилась и вновь села. Край леса выгибался дугой и поворачивал влево от дороги, уходящей вправо, увеличивая расстояние между лесом и миром людей. Перед развилкой деревья расступались, образуя несомкнутую до конца арку. Широкий тоннель уходил в коричнево-зелёные глубины, в густой ровной травке росли цветы, шляпки грибов выглядывали тут и там. Владимир стоял, смотрел, да и глазам не верил — да ведь лиса привела его к старой дороге!       Он повернулся к рыжей плутовке. Стой она рядом — погладил бы, но их разделяло с десяток шагов.       — Ах, красавица! Да я ведь тебе должен! — воскликнул он с искренней, почти мальчишеской улыбкой. — Может, мясом тебя угостить? У нас ещё осталось.       Красавица лишь фыркнула. Плавно поднялась и, горделиво махнув хвостом, ушла прочь параллельно брошенной дороге. Растворилась в зелени, покрытой солнечным багрянцем, и как будто её и не было вовсе — разумной подобно человеку, такой статной и гордой, что даже охотнику заядлому стало бы жаль убивать. Такую красоту нужно хранить, животных — не убивать без причины. А уж животных, которые тебе помогают — тем более.       Владимир, сняв с груди одну из лент, один из символов предыдущих побед, всегда висевших поверх одежды и брони, повязал её на ветке ближайшей к дороге стройной берёзки. Пошёл назад, всё думая о лисе, да оборачиваясь — красная лента трепетала на ветру, и тоннель-проход никуда не исчез… Стало быть, не исчезнет и до завтрашнего утра. То-то братья по оружию удивятся, когда расскажет, кто показал путь… Или про себя посмеются. Кто посмелее — посмеются в лицо. «Да ты, вождь, уже и в сказки верить начал?»       Начал, не начал — а проход нашёл, ответит он с непоколебимой серьёзностью, и смельчаки быстро прикроют рты.       Остановившись, Владимир ещё раз поглядел на лес. Тот будто смотрел в ответ — присматривался, принюхивался. Шелест листьев напоминал шёпот живого, дышащего существа. Мыслящего. С тысячей глаз, тысячей голосов, тысячей обличий. Человек, входя в царство природы, чаще всего наносил ему вред. Вот здешние жильцы и беспокоились, не причинит ли зла этот чужак, стоящий напротив, не разорит ли нетронутый никем многие годы храм, тихий, спокойный, полный гармонии и умиротворения.       Владимир, пусть не верил в магию, волшебство и ведьм, в открытую над местными суеверными не смеялся. И разорять дом, чей бы то ни было, не собирался. Спокойно осмотрел стену, отделяющую человечий мир от иного, никому неведомого, совершенно незнакомого. Огромный лес, разделяющий страну демонов и спокойное царство людей… Лес, через который ни один демон ещё не прорвался, единственная граница между двумя мирами, которые много лет не могут заключить мира.       Владимир зашагал дальше. Колосья колыхались на ветру, золотели косами красавицы в лучах закатного солнца. А лес тихо, недвижимо стоял и смотрел. Всё слышал, видел. И, конечно же, говорил, но так, чтобы ни одно людское ухо его не услышало.

***

      — Ай да вождь! — воскликнул Лён, и несколько воинов рьяно его поддержало. — Смотри-ка, и впрямь нашёл дорогу!       Рассвет только занимался, а они уже были готовы пойти затерянной тропой в Ведьмин лес. Только стояли и медлили отчего-то — мялись, словно школяры перед строгой наставницей, переглядывались, перешучивались, и не шли. Владимир знал, почему: наслушались сказок местных, не только о ведьме, но и других чудищах, что эти леса населяют. Храбрости им, конечно, не занимать, но перед тем, что нельзя понять разумом и проткнуть мечом, невольно возникает опасение…       Владимир снял с деревца свою метку и надел на шею, к остальным знакам победителя. Осмотрел войско внимательно. Лён, как всегда, стоял в сторонке, сжимая ремешок сумки на плече, да грыз травинку с самым безмятежным видом.       — Собрались, братья! — воскликнул Владимир звучным, почти грубым голосом. Лёгкий ропот в толпе притих, каждый повернулся к воеводе, напрягая слух. — Вы входите в обитель богов, помните об этом. Мы будем останавливаться только на привалы и ночёвку. Мотайте на ус — никто не сходит с дороги в одиночку без моего приказа. Никто ничего не делает без моего приказа! Никто не рубит деревья, не убивает животных, не оскорбляет владение богов. Если и попадутся на нашем пути ведьмы или другие существа, — он не сдержал усмешки, — уж, я думаю, вам хватит доблести не напрудить в штаны.       — Пусть ведьма сама прудит себе в юбки! — воскликнул какой-то умник, и войско взорвалось дружным смехом.       — Вот такой настрой мне нравится. Все за мной! — Владимир хлопнул свою лошадь по крупу, и она с фырканьем двинулась с места. Лён вскочил в седло своей лошадки лёгким, грациозным движением. Вся длинная процессия вооружённых мужей — старых и юных, весёлых и угрюмых, — медленно потянулась вслед за своим вождём, и каждый невольно затихал и задерживал дыхание, стоило пересечь незримую черту между лесом и открытым пространством широкого поля, а котором так свободно гулял ветер.       Ветви сомкнулись высоко над головой, закрывая светлое предрассветное небо почти полностью. В лесу ещё царил полумрак, но обманчивая тишина раскрывала приятные слуху песни жизни — пение пташек, шелест листьев, ласковый звон ближайшего ручейка. Широкая дорога терялась в траве, но проглядывал ещё потрескавшийся от времени булыжник, под копытами лошадей превращающийся лишь в каменное крошево. Войско хранило молчание первые минуты пути, растягивающиеся едва ли не на часы. Владимир, едва войдя, склонил голову в почтительном приветствии, и многие из воинов не раз и не два повторяли его жест.       Лес безмолвно пропускал их, принимал их, и ведьм пока не попадалось на пути. Но тысячи глаз мыслящего, дышащего, древнего существа наблюдали за первыми чужаками, осмелившимися здесь появиться. И хозяйка леса уже знала, что они здесь.