X павильон

X павильон Варшавской цитадели был построен в 1828 году в рамках программы по строительству казарм как склад обмундирования. 5 июля 1833 начато переоборудование помещений под тюремные камеры и определено место центральной следственной тюрьмы для политзаключенных. Несколько сотен из них полегло на склонах крепости, тысячи вывезли на каторгу или сибирскую ссылку. С 1834 здесь работает следственная комиссия при главнокомандующем действующей армии и начальнике Царства Польского, которая была главным органом по расследованию политических преступлений в Царстве Польском. П-образное внушительное, кирпичное, окутанное мраком здание, несмотря на светло-серый цвет. Оно и по сей день стоит на окраине Варшавы. Это было пятое заключение Феликса Дзержинского. Его арестовали в середине апреля 1908 года за нелегальную агитационную работу. Снова. Из лап Павиака прямо в тиски цитадели - даже на свободе он провёл гораздо меньший период, чем в тюрьме. Вновь сдавливали тёмные стены, вновь разъедала глаза жёлтая дверь, и чтобы извести узника окончательно, по центру стены небесной голубизной мерцало окно. А по ту сторону - весна. Одна была радость: окна не выходили на тюремный двор, а за периметр, открывая прекрасный вид на пригород Варшавы. Тоска сразу же охватила заключённого, наступила такая апатия, что хаотичные мысли не раз натыкались на размышления о самоубийстве: вся жизнь состояла из сроков, стоило только освободиться – тут же попадался, как кур во щи. Погас прежний огонь молодости, уступил место трезвому, противному разуму, который сулил лишь самое худшее. Не хватало алкоголя или сигареты – то, что в таких условиях снимает стресс. Но арестант понимал - потом псевдорадости лишь усугубят ситуацию. Ведь туберкулёз лёгких вещь нешуточная. А сдаваться не хотелось: искорка в пепле одиноко тлела, а для пламени порой нужен лишь ветерок. Каждую ночь кого-то из заключенных вешали. Феликс не был близко знаком ни с одним из них, но понимание неизбежности чьей-то гибели убивало и уничижало, особенно когда только днём перестукивался с кем-то из них. Он не мог спать, натягивал на голову одеяло, слыша, как на бедных смертников надевают мешок, затем петлю, как эхом раздаются их последние слова и крики, но вскоре смирился с мыслью, что однажды та же петля заберёт и его жизнь. Разве такое существование от срока до срока можно было назвать жизнью? Жизнь подразумевает всё. Всё, с нашим или без нашего на то мнения или представления. Чёртова объективность. Объективность окружающей среды. Учителя требовали красноречия, а люди - истины. Даже сама царица наук философия, вокруг которой крутится вся вселенная, призвана работать, как раб на Галерах, чтобы добиться ненавистной объективности. Хоть убейте - никогда "объективность" не будет синонимом "истины". По крайней мере, в этой окружающей среде. Парадоксом мысли о самоубийстве отпали сами собой: оставалось только ждать рокового приговора. Не доставлять же облегчение жандармам раньше времени. Так проходили недели, и наступило первое мая. В местах заключения не отмечали праздник, словно его никогда и не было. День как день. Такой же однообразный, гнетущий и тяжёлый, как и прочие. Единственное отличие: на душе было печальнее и мрачнее, чем обычно – сегодня из Варшавы привезли новых арестантов социал-демократов, и вместо шумных первомайских приветствий был слышен лишь глухой звон кандалов. Но неожиданно во время прогулки из дальнего конца площадки раздался громкий возглас: – Да здравствует революция! Заключённые встрепенулись, все как один кинули взволнованные взгляды на храбреца. Крик принадлежал молодой девушке восемнадцати лет. Русые волосы выбиваясь из пучка, бешено трепыхались на ветру, практически загораживая бледное, фарфоровое личико. Однако девушке было всё равно, её не волновали такие мелочи. Она уверенно и дерзко вскинула вверх руку, сжатую в кулак, на которой были бантиком завязаны блеклые шнурки, отважно повторяя свои слова. Далее последовала композиция «Красное знамя» в её акапельном исполнении. Арестанты заколебались. Они боялись, сомнения подавили сердечные порывы. Тюрьма молчала. Феликс стоял тогда в тени, искоса наблюдая за этим неоднозначным зрелищем. Он так же как и все не проронил ни слова, но отнюдь не от страха – эта одиночная демонстрация не может ничего изменить, не спасёт от неминуемой казни узников X павильона. На этом всё и закончилось.

***

Майские дни тянулись неимоверно долго. Приход адвоката в начале месяца должен был как-то взбодрить Феликса, но получилось с точностью наоборот. Защитник ознакомил его с делом, и, рецидивист, разбираясь в юридических тонкостях, отметил, что ни по одной из статей его вина не доказана. Адвокат пожал плечами и сказал, что следствие будет идти больше полугода. Всё время ожидания Феликс должен будет провести здесь. Последний после таких слов он был угнетён до предельной границы. Первая реакция: вспылить. Да, можно было спорить, а смысл? Таков железный порядок у этого дома, а требования одного человека, страшного, опасного человека, тем более нечестивца, безжалостно проигнорируют. Здесь преступников не считали за людей. За скот - и то благо. От ужасной скуки Феликс начал вести дневник – жандарм однажды расщедрился и отдал ему тетрадь. Всё же это было единственное развлечение в X павильоне, кроме чтения, которое уже не доставляло должного удовольствия и досуга. Дзержинский рассчитывал свой пятый срок и время до суда провести спокойно - не горел желанием вмешиваться в жизнь заключенных, которых всех рано или поздно повесят, а лишь издали наблюдать за ними, что-то записывая, извлекая некую пользу для себя. Он заявил охране, чтобы к нему никого не подсаживали, тем самым расчётливо и цинично обрекая себя на одиночество, отрекаясь от всех скудных благ, которыми могла бы до него снизойти Варшавская цитадель. Но, видимо, не судьба. – Ну что стоишь, открывай! – У меня рука болит. Впервые за всю историю мрачного X павильона могильная тишина была необратима нарушена. В коридоре совсем рядом Феликс чётко слышал звуки распри. Яростный диалог жандарма и арестованного выводил из колеи, нарушая ценнейшее равновесие. По последнему голосу он узнал ту самую девушку-пролетарку, что устроила сольный концерт на прогулке. – Снова выкрутасы, Марчевская? Открывай, не задерживай! – Всё равно. У меня рука болит, открыть дверь я не могу и буду всё время стоять здесь. – Допрыгаешься же! Позвоню начальству, тебе хуже будет! – Всё равно, – повторила она, опустив длинные трепетавшие ресницы. Жандарм взбесился, решаясь применить блеф. Он бросил арестантку и с топотом направился к телефону. Та, нисколько не растерявшись, медленно прошлась по коридору и невозмутимо завела задушевный разговор с заключёнными о «скорой революции, как восторжествует справедливость, и тогда мы с этими подлецами поменяемся местами». Вернувшись и обнаружив такую наглость, жандарм вознегодовал с большей силой. Он отпер дверь её камеры, пока девица стояла в стороне. - Ну, ты! Иди, я тебе открыл, - крикнул он, а когда она гордо заходила в двери, в полголоса выпалил. - Стерва. – Жандарм! – гневно крикнул Феликс, кинувшись к двери. Чёртовы принципы не позволили ему остаться тогда в стороне. – Извинись перед ней! – За что?.. Тебе какое дело? – неуверенно послышалось из-за двери. – Хотел сидеть один, так и не рыпайся. – Извинись! Я слышал, как ты крикнул ей «стерва»! Какое, ты, жалкий негодяй, имеешь право грубо выражаться и по-зверски вести себя с людьми, тем более с женщиной? По сути ребёнок! На унижение и оскорбления ни у кого нет привилегий! Она тебе сказала, что не может открыть дверь. Если нравится издеваться, то твоё место в другом здании, и я позабочусь, что там станет хуже тебе! – Да какой она ребёнок? – оправдывался жандарм. – Я бы открыл, да она не в первый раз такие штуки отпускает. Симулирует боли, а когда мы нагибались, чтобы открыть, она заезжала в морду. – Сейчас она ничего плохого тебе не сделала. Извиняйся, а иначе буду звать начальника! Охранник от ненависти поскрежетал челюстью и сквозь зубы процедил: – Извините. Когда он запер Марчевскую, девушка тут же подбежала к стене, за которой была камера Феликса. Они оказались смежными. «Эй, товарищ, – постучала она. – Мы вырвем победу из рук царизма»* Ответить? А иначе до ночи будет донимать. С раннего рассвета до позднего заката. Грубо проигнорировав милые, непривычные пожелания доброго утра и сладкого сна. На такое стоит себя обрекать? «Просто замечательное известие», - кратко ответил он. На время стук прекратился. «Моё имя Ганна, но все кличут Ганкой. А Вас как зовут?» «Дзержинский… Феликс, Яцек, Юзеф, как угодно». «Что же, товарищ Дзержинский, держитесь!»

***

Феликса, как и остальных, девица ужасно бесила. И месяца не прошло, как её посадили, а уже успела заявить о себе в самом негативном свете. Первый арест, молодая, кровь кипит – при желании её можно было бы понять, да только кому на поруки была нужна полоумная, истеричная девка? Вскоре, абсолютно всех заключённых стали раздражать беспринципные выходки девчонки и её постоянные конфликты с охраной: то в окно что-то крикнет, забравшись на стол, то в двери камеры колотить начнёт, призывая к справедливости. Они были бы рады видеть юные героические рывки, но не при таких обстоятельствах. Никто не поощрял неоправданный риск. А эта работница, казалось, специально нарывалась на карцер. Только там вместо книг дают кандалы. Каждый день на протяжении недели от жуткой тоски она звонко пела революционные песни и на возмущения жандармов не реагировала. Охрана не могла утихомирить её пламенных порывов, в конечном итоге сдались и разрешили ей петь. «Сейчас опять затянет «Вихри враждебные», – с иронией простучал сосед из другой камеры. – «Не завидую тебе. Совсем близко от неё сидишь». «Варшавянка» была любимой песней Ганки, а пение её было слышно почти на весь павильон: чистое, живое, боевое – в каждую строку она вкладывала всю свою душу. К нему постепенно привыкли и арестанты и охрана – оно теперь стало обыденной вещью. Но спустя несколько дней девчонка притихла, приуныла. Не нашла откликов среди политзаключённых, осознала своё полное одиночество и беспомощность. От апатии и грусти прижмётся в угол, было слышно, что она плачет. «Жизнь горькая. Нет мочи терпеть до суда. Товарищ, пришлите мне верёвку, – стучала она Феликсу. – Только обязательно от сахара, чтобы было сладко умирать». Он тяжело вздохнул. Девушка была настолько печальна и так сильно подавлена, что ему нужно было что-нибудь ответить. Тюрьма тюрьмой, а джентльменом необходимо оставаться всегда. «Больше ничего не дать?» - единственное, на что хватило фантазии. Вернее, что позволило сказать принципиальность многогранного, местами сумбурного воображения такого партийного идеолога. «Дайте тогда совет: что делать, чтобы не было так скучно?» «Поспи, и всё пройдёт». «Не могу, – никак не унималась она. – Когда закрываешь глаза, словно мешок камней наваливается. А так ещё хуже. Очень скучно. Безумно». «Читать не пробовала?» «Пробовала. Но вместо желаемых образов перед глазами одни бессвязные слова и буквы... Как птица в неволе, теперь я понимаю, что значит это выражение. Пожалуйста, разговаривайте со мной. Все меня сторонятся, избегают, в камере я одна сойду с ума…». Таким образом Феликс Дзержинский самолично приговорил себя к неопределённому временем сроку обязательного взаимного общения. Однако это бремя не было для него таким тяжким, как он думал поначалу: Ганка отнюдь не навязывалась – ей просто нужно было прогнать скуку. Скоро привыкнет и потеряет к примитивному, предсказуемому циничному общению последний интерес. Такое по себе знал и судил. Странно, что некоторые люди на это ещё и обижаются.