X павильон

"Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила..." *

Несколько дней в камере Ганны было подозрительно тихо, словно там никого не было. Феликс узнал, что к ней приходил начальник цитадели и сам польский генерал-губернатор Скалон. Насчёт чего конкретно, известно не было, кажется, ей предлагали предавать, ссылаясь на то, что якобы её товарищи предали её тоже. Также вопрос касался её семьи. Значит, её забирали в канцелярию или ещё куда-то. Было бы дело. Весьма занятно взрослому человеку наблюдать за детьми. Испытывать, проверять, возможно, сравнивать. Чтобы потом придти к выводу, что ничего не изменилось. Никакой эволюции. Даже не будет удивлением, что теория Дарвина - сущая фикция и отвод глаз. Становление человека как биологического, так и социологического вида не имеет плавного течения. Некоторые виды, которые считались ступеньками эволюции, являлись тупиковыми ветвями. "Lentum et invalidus evolution".** Для того, чтобы больше не было тупиков, мгновенно и быстро добавляем в начало самую рычащую и резкую букву в алфавите. На прогулки Ганка некоторое время не ходила, лишь неотрывно смотрела на заключенных через окошко: то вцепившись в решётки, то положив голову на руки, когда те затекут. Иногда на неё находила буря эмоций, она радостно, с лучезарной улыбкой на лице, кричала арестантам: «Здравствуйте, товарищи!» – Смотри-смотри, невеста твоя с тебя глаз не спускает, – незлобно смеялся сосед, человек среднего возраста, анархист Ватерлос. Заключённые, которые гуляли рядом, сдержанно хихикали, чтобы не ругался жандарм. Хоть Феликсу от этого было ни горячо, ни холодно, он серьёзно, даже свысока взглянул на шутника. – Думайте, что говорите, товарищ Ватерлос. Я вместе с вами ей бойкот не объявлял. Как вам всем не стыдно? Она обыкновенная девушка, только очень одинокая… Эх вы, зачем я объясняю, что бисер метать перед свиньями. – Не воспринимай всё в штыки, мы же шутим. Никто не объявлял ей бойкот, – с улыбкой капитулировал Ватерлос. С другими Ганка была совсем немногословна, а Феликсу не могла выговориться. Почти всегда она ему стучала и почти всегда её подло обрывали жандармы. Юная, нежная, чистая, наивная – она живёт своим сердцем и чувствами, не умела кратко выражаться. Ей нужно было описать все свои мысли, эмоции в мельчайших подробностях так, чтобы не упустить ничего. Он не сердился за это на девушку, только иногда охватывала тоска и скорбь наперебой с жалостью и состраданием. «Жалеешь, что попала сюда?» – решился на вопрос Феликс. «Нет, - ответила она. - Может, по закону мы и преступники, но по моральным законам мы сражаемся за правое дело, а значит, это не преступление. А когда сильна вера, то никакие беды не страшны: силы не убавляются, а прибавляются, есть стремление стать таким же благородным, как Робин Гуд, Робеспьер. И революция обязательно случится. Пролетарская, как говорит товарищ Ленин». У Феликса на тот момент времени была книга В. Гюго. В свете последних событий его увлекла трагическая художественная проза. За полтора дня осилил «Девяносто третий год». Владимир Ильич не раз ставил революцию во Франции в пример. К великому сожалению книги выдавали раз в две недели, и Феликс остался без выбора. Нет, альтернатива была: второе произведение в этой книге «Собор Парижской Богоматери», которую Дзержинский принципиально не хотел читать. Однако любопытство пересилило, и он, наконец, загорелся! Он восхищался прозой, находил её непостижимой, потрясающей вещью. Нужно, обязательно нужно было разделись с кем-нибудь этот восторг! И он всё рассказал Ганке. «Как занимательно и интересно, я попрошу её у жандарма, - восторженно ответила она. - Скажите только название – нужно будет себя укусить». «Зачем тебе себя кусать?» «Забавный Вы, - Ганка за стеной невольно улыбнулась. - Неужели не знаете: чтобы что-то не забыть, нужно посильнее укусить себя. А потом, спустя какое-то время укусить за это место снова, и тогда всё сразу вспоминаешь. Я всегда кусаю за руку, можно булавкой уколоть, если есть». «Это же самобичевание, хотя… жизнь и воспоминания крепятся за эмоции, а в этом случае – за болевые ощущения. Поэтому у тебя тогда болела рука?» «Частично. На самом деле я, правда, хотела заехать по моське тому жандарму. Но он этого заслуживает. Он очень жестокий». "Вылитая Эсмеральда", - неожиданно для самого себя подумал Феликс. - "Только эта поёт, а не танцует". "А кто же он?" - проследовала невольная мысль. Узник собора Квазимодо? Феликс отнюдь не был уродлив, наоборот: у него были благородные, утончённые дворянские черты лица наряду с ярко-зелёными выразительными глазами - он был безумно красив. И что с того, что родился буржуем? Душа однозначно важней. В таком случае капитан королевской охраны Феб де Шатопер? Смешно и нелепо: Феликс - циничный и железный начальник стражи. Архидьякон Клод Фролло? Несостоявшийся священник интроверт Дзержинский ухмыльнулся. От выбора роли самому себе он всё же воздержался. Пускай выбирают другие.

***

Некогда днём Феликс обнаружил надпись, выведенную белым мелом на стене павильона, коридора для смертников:

"Теодор Яблонский, приговоренный к смерти. Камера № 48. Уже был врач. Сегодня состоится казнь. Прощай, жизнь! Прощайте, товарищи! Да здравствует революция!"

Ниже была другой текст чёрным углём:

"Заменили веревку 10 годами каторги. Теперь у него другое дело: об убийстве провокатора в Плоцкой тюрьме.

13 мая 08".

Теодору повезло. Хотя можно было бы поспорить. Каторгу придумали изверги-садисты, а смертный приговор - милосердные люди. Отнюдь. Милосердие для слабых, сильным - яду из флакона. Коридор смертников привлекал внимание Дзержинского. Особенно к его временным обитателям возник нездоровый интерес. Почему нездоровый? Вряд ли бы кого-нибудь взяло любопытство по месту своей смерти и по людям, которые без одной недели трупы. Кого-нибудь адекватного. И, возможно, до презрения трусливого. Роковой павильон славился своей безжалостностью, а коридор все обходили стороной. Зачастую оттуда слышались крики о помощи или бессвязные вопли. За окном одной из камер того коридора Феликс видел арестанта. Бледный, сквозь сетку, кандалы, тянулся к небу, смотрел, не отрывая стеклянных глаз, а за дверью в глазок наблюдал трусливый и мерзкий жандарм, получая неимоверное наслаждение от мучений человеческих. Заключенный молчал, изнурённо замерев – он на этой чёртовой земле только телом, даже не замечал низменного, пустого ублюдка-охранника. Узник, собрав последние силы, поднимает руку с браслетом железной цепи и проводит по решётке. Кандалы, увы, оказались сильнее – рука резко сорвалась вниз. На следующий день его повесили.

***

«Меня посадили вместе с некоей Овчарек». Ганка рассказала, что её новая соседка – провокаторша, якобы участвовала вместе с ней в покушении на Скалона, и нагло выставляет себя старой её знакомой. «Я доверчиво сообщила ей адрес квартиры моей матери и просила ее, чтобы к ней зашли и сказали, чтобы она уезжала. Овчарек согласилась – и все выдала шпику. Вдруг её вызывают в канцелярию. К ней из охранки приехал шпик, и она ему все выдала. Возвратившись из канцелярии, она принесла передачу: всякую еду и даже икру - все это будто прислала мне партия. Я тогда была больна после перенесенных побоев. Представьте себе только, мать после операции третью неделю лежит в кровати… Вдруг приходит полиция, передает ей, чтобы она уехала. Ее забрали в охранку, оттуда в «Павиак». Она была так потрясена, что не прошло и трех недель, как умерла там. Отец тоже сидит. Два месяца тому назад его приговорили к двадцати годам каторги. Я и брат тоже сидим. Сидит вся семья». Вся семья. Всего восемнадцать лет. Ей бы ещё в куклы играть. Несмотря на недовольство и гнев в словах, Ганка и Овчарек подозрительно быстро нашли общий язык: дуэтом пели по вечерам, издевались над жандармами, крича им в окна обидные фразы. «Женщины все, как одна – трещотки», - фыркнул про себя раздражённый Феликс, особенно когда шумный диалог за стеной коснулся обсуждения соседей. «Почему вы больше не стучите мне?» – как-то вечером спросила Ганка у Феликса. Он ответил, что теперь, когда у неё есть сокамерница, ей нет смысла со скуки общаться с ним. «Неправда. Она мне не подруга, Вы мой товарищ. Я испугалась, что вы больше не хотите дружить со мной». Её действительно это волновало? Безусловно, приятно, если так, но связующая их нить была настолько тонкой, что до сих пор существовала уверенность её скорейшего разрыва. Девица всё ж незаурядная: перец с изюмом. Стоило кому-то чуть погладить против шерсти, и скандал с её стороны был обеспечен – своим мнением она дорожила: и царапнуть за него могла, и укусить побольнее. С кем-с кем, а с конкретно этим узником у Ганки серьёзных междоусобиц не возникало. Он всё записывал в тетради, а она постоянно читала, когда надоедало – пела. О революции разговаривали не часто, до того момента, когда можно будет действовать нужно было дожить, а политическую демагогию Феликс и Ганка не любили. Кто, когда и о чём, а с переселением Овчарек, которую очень скоро забрали от Марчевской, узники перестали ежедневно перестукиваться. «Даже если у тебя появится сотня друзей, крепкая семья, в которой ты будешь счастлива, я всё равно буду дружить с тобой, - подбодрил её Феликс. - Даже когда тебя выпустят отсюда, и ты меня забудешь». «Снова неправда. За это время Вы стали моей семьёй. Вы хороший. Очень хороший. Честно. Все товарищи чудесные люди. Ватерлос такой добродушный, вчера он рассказывал нам о том, как проучил полицейского, будучи ещё на свободе, так забавно и похоже копируя крики жандарма, что я даже не смогла сдержать смеха…» «Ватерлос тебе передал большой привет. Он сказал, что ты лучик солнца в нашем мрачном заточении. Ты прекрасно поёшь. Тебя все любят». «Правда?» – вопрос случайно вырвался у неё вслух. Он улыбнулся, фраза такая наивная, но такая искренняя. Что же, есть большой резон уточнять эти слова, особенно в наши времена, поэтому не стоило лишать себя выбора: смеяться или задуматься. «Правда». «И Вы тоже?» Феликс, растерялся. Великолепно. Дожил до тридцати лет, а до сих пор не знал, как реагировать, а тем более как интерпретировать данный вопрос. До этого никогда... Ганка, видимо, почувствовав это, сразу простучала: «Простите. Звучит, как провокация, я вовсе не то подразумевала. Если бы не Вы, то, поверьте, я нашла бы способ покончить с собой. Вы спасли меня, иначе бы меня здесь не было, и я благодарна. Не думайте, что я надменная эгоистка. Как-то смешно получилось». Феликс вздохнул, прижавшись щекой к стене, расплывшись в умиротворённой улыбке. Только потом он вспомнил, что в тот момент ледяная ограда до боли жгла лицо. Странно, что такое можно было не заметить сразу. Объяснить это явление можно тем, что за окошком светило майское солнышко, видимо, немного согревая и освещая замкнутую цепи четырёх каменных стен. «Что же?» «На свободе я была несчастной, а здесь я почувствовала себя своей. Вокруг в первую очередь видишь не стены, а приветливые, ставшие родными лица. Несмотря на системный контроль, виселицу и кандалы, скажу, что здесь светлее и лучше, чем за забором». Он был счастлив. Ганка читала его, как книгу, но такого не бывает, чёрт возьми. Парадоксально, чтобы у людей, связанных друг с другом по воле случая, были настолько схожи мысли. Всё дело в тюрьме: общая беда и цель сближало, как ничто иное. Вот так они жили: в течение месяца не видя друг друга и не сказав друг другу ни слова, лишь сквозь мёртвое, глухое перестукивание каменных стен нашли то, чего люди не могут найти при близком, личном общении на протяжении долгих лет – взаимопонимания. Он ждал, когда она позовёт его – и она звала. Кто бы мог подумать, что через обычный, пустой, равнодушный стук можно передавать слова и чувства, которые могут изменить чью-то жизнь или даже спасти её? Бред и чудеса, дорогие читатели-пользователи, не правда ли? Феликс не сразу понял, как сильно привязался к этой девушке. Он убедился, что ничего в этой жизни нельзя загадывать – ничего, совершенно ничего в этой жизни от желаний человека не зависит.

***

Близилась к концу четвёртая неделя мая. Узники торопили время, ждали лета. Уже вовсю светило и грело яркое солнце, было тепло и уютно. Глупые люди - и без всякого права судить могу это утверждать. Зачем торопить время? Они не думают, тюрьма думать отучает. Там ищешь лёгкий способ не потерять последний разум. А давно ли весна и лето за решёткой имеют весомое значение? Так лучше бы всегда была осень или зима - не будет соблазна покидать относительно тёплую и сухую камеру. Они напрасно торопят время, ведь так они приближают время своей смерти, понимая, что до освобождения доживут лишь единицы. И с наступлением лучшего времени года, на их взгляд, приходят и беды. Несчастья приходят, когда их совсем не ждут. «Брата приговорили к виселице, - тем днём стучала Ганка. - Сегодня, может быть, его повесят, разрешат ли мне попрощаться с ним? Я остаюсь одна-одинехонька. А может быть, они выполнят свою угрозу и меня тоже повесят. А он такой молодой. Ему всего 21 год…» «Не опускай руки. Это тяжело, мужайся, что мне сказать? А утешать не буду – станет ещё тяжелей. Он отдал жизнь за благое дело, ты должна им гордиться». «Я горжусь, но это не избавляет меня от тоски по нему и по близким. Теперь не знаю, как я буду на этом свете? Не обижайтесь, но Вы жесткий человек. И Вам не понять моей безутешной печали». «Когда мне было пять, от болезни умер отец, а спустя шесть лет – сестра». Ганка не отвечала. Она поджала губы, обхватила руками плечи, отвернулась от стены, а потом беспокойно посмотрела обратно, смотря, словно сквозь неё. «Вы тоже один. А что случилось с Вашей сестрой?» – неуверенно спросила она. Феликс горько ухмыльнулся: такая же любопытная и нетерпеливая, прямо как Ванда. О, Ванда. Маленький, светлый, пушистый, невинный котёнок, жизнь которого так несправедливо рано оборвалась. «Она застрелилась. Её застрелили. На моих глазах». Ганке стало совестно. Наверное, она перешла дозволенную этическую черту. Или увидела сквозь стену. Тем ещё больше она им прониклась. Беспорядочные цепи мыслей и нахлынувших чувств выстраивали странные и сложные для осознания юной девушки умозаключения. Но не хватило духа сказать слова извинения. А ему ни черта не нужно было её сожаление. Только глаза. Одного взгляда было бы вполне достаточно. Подлость бытия: то, что люди ценят больше всего, то они и теряют. Или это точка мировоззрения фаталиста: если вода горячая, значит, рано или поздно она станет холодной. Человек рождается, чтобы умереть - только и всего. "Но мы не ищем лёгких путей". Нужно искать смысл жизни, слепо верить в своё предназначение, безразмерно купюрами транжирить её годы ради утопии. Ассигнациями тратить время своей свободы за минутное признание, чтобы потом всё было забыто. Более того - возненавидено и предано теми, ради кого продавал по кускам жизнь. А потом до смерти терзать себя. Это того стоит?.. - Дзержинский, в канцелярию! - крикнул жандарм. Феликс насторожился, он уже второй раз за сегодняшний день ходил туда. Ещё больше разволновалась Ганка. "Вас переводят?!.." Он не успел ответить, охранник отпер дверь и приказал поторапливаться. Страхи и враждебные тучи развеялись - это был не перевод, а свидание. Пришла жена его родного брата. Всё та же теорема, но обратная: когда ничего не ждёшь - воздаётся в тысячу крат. - Фель, на удивление ты хорошо выглядишь, - лучезарно сказала Станислава. - Как в санатории каком. - Здесь совсем не санаторий, однако, условия подобающие. Здесь весело. - Что же, поверю, хотя это всё-таки тюрьма. Игнатий не смог сегодня, работает в две смены, он просил обнять. У тебя цветущий вид. Кстати о цветах, я надеюсь, ты положительно относишься к нарциссам. Букет приподнимет тебе настроение. - Благодарю. Исключительно светлых оттенков и не хватает. - Ванда, не шали, - сделала замечание Станислава дочери, которая игралась с сеткой. - Фель, адвокат что-нибудь говорит? Феликс сказал, что его скорее всего ожидает каторга. О, светлые моменты, свидание с родными как ничто взбодрило и обрадовало Дзержинского. Ценнее их у него никого не было, а всех слов своей благодарности он просто не мог передать. Не было одиночества. Феликс знал и очень жалел тех людей, которые, возможно, сейчас на свободе - нынешние популярные агитаторы, окружённые толпой, которая внимает красноречивым речам, но душа от одиночества мертвела и рвалась на части. Покуда он совсем один, в клетке, а душу заполняли близкие, любимые сердцу люди. Он тут же вспомнил о бедной Ганке, которая их этих двух зол не могла выбрать худшее, у которой никого-никого не было, которая была обречена на пожизненное заключение. Как она испугалась, боясь, что его переведут. И никогда у неё не будет свидания и будущего, никто не подарит ей цветы. - Зачем Вас вызывали? - серьёзно спросила Ганка на прогулке. Он много раз видел её, но в первый раз смотрел на неё без всякой пристальности. Без ожидания подвоха. Как смотрят друг на друга обычные люди. Но теперь уже она, нахмурив брови, ждала лукавства: большие голубые глаза с глубокой, не по её возрасту требовательной задумчивостью, подозрительно следили за умиротворённым лицом Феликса. Это было мило и трогательно, если бы не было так печально. А прежнее чувство некой подавленности ушло бесследно. - На свидание. Приходили родственники: жена брата с маленькой племянницей. - Значит, Вы не один. Это прекрасно. Я искренне рада за Вас, - тут же тяжело вздохнула. В словах не было лжи, однако глаза опустились, голос задрожал, она отвернулась. - Расскажите мне о них потом, как-нибудь обязательно. В руке Феликс держал белый цветок. Немного задержавшись, он протянул его девушке. Ганка вначале не поняла мотив, но затем тихо ахнула, осторожно принимая нарцисс. – Мне… никогда не дарили цветы, – сквозь ком слез, подступивших к горлу, проговорила она. На лице то появлялась на мгновения, то тут же исчезала дрожащая улыбка. – Только папа и братик… в детстве, когда идут с работы и нарвут на лугу… мне и маме… У Ганки больше не хватило слов. От переизбытка чувств девушка не хотела и не могла говорить - против всяких правил, она резко обернулась и потянулась вверх, нежно поцеловав Феликса в губы. – Это что ещё такое?! – заорал один из жандармов, усмотрев непреднамеренное, но затянувшееся бесстыдство. – А ну быстро разошлись, развратники! Что уставились? Шагаем дальше. Девушка сразу отстранилась от обескураженного Феликса и бросилась в сторону, предварительно оставив лишь короткое «простите». Своеобразное выражение чувства благодарности. Весьма своеобразное, но зачастую приемлемое. Позже он задумался: как после подобного поступка им не назначили допрос или не посадили в карцер.

***

«Я... Вас люблю, – слабо постучала она вечером. – Прошу, не сердитесь на меня за это слово. Я знаю, что для Вас это не просто слова. Что тебе не нравится, когда ими бросаются. Но это правда. Я не могу больше молчать… ». Она прислонила свою теплую, влажную ладонь к ледяной, каменной стене. «Теперь уже я совершенно одна, как перст… Пообещай, что будешь рядом. Мне нужно это знать». «Всегда, - Феликс, словно почувствовав движение руки девушки, и в точности повторил его. - Мне очень жаль тебя, милое дитя. Будь мужественной, боль нужно пересилить, переболеть». «Мы с тобой охвачены одним пламенем. Пламенем революции. Я хочу остаться здесь. С тобой. До победного конца. Я проклинаю эту чёртову стену, я хочу, чтобы она исчезла хотя бы на одну минуту. Как бы я хотела обнять Вас, прижать к себе и никогда не отпускать. Я никогда не думала о любви, для меня всегда на первом месте стояла борьба и идея. Не могла мечтать об этом, пока в моей стране не будет мира и покоя. Со мной такое впервые. Да и где? В тюрьме, какая ирония. Я смущена, не умею красиво выражаться, всё звучит пафосно и избито. Это не те чувства, что я испытывала к отцу, к брату, оно намного выше, даже разница в возрасте для меня ничто. Может, душа на самом деле существует и тогда бы я сказала – на уровне души, она кричит, изнывает. Вы моя гибель». - О, Ганна, - прошептал Феликс на выдохе. Он был потерян, как и тогда, на прогулке, но нельзя было давать ложных обещаний и пустых ожиданий – это было бы предательством с его стороны. Она считает его идеальным, попросту заменой безвременно ушедшим родственникам, абстракцией, удобным для роли жертвы девственных, платонических чувств, но сие было вовсе не так – он это прекрасно понимал. Так вышло. А своё тёмное прошлое он никогда никому не доверит. «Ты слишком много думаешь и слишком много сил тратишь на надежды и мечты, которые спустя время ты тот час забудешь. Возможно, пренебрежёшь, всё это для тебя обратиться всего лишь сном прошлого, иллюзией и не больше. Но я не могу так думать о тебе. Я не могу не думать, я добровольно привязан и обречён на фатальность. Я должен умереть, а ты живи, дорогая. Живи». Она всем телом прижалась к стене, беспомощно царапая ногтями камень. Так долго сдерживаясь от всяческих потрясений и чувств, слезы сами потекли по щекам. Из страха остаться одной. Ограда никогда не исчезнет. Закрыв глаза, её коснулась жаркими губами, а холод разом поглотил тепло. Или теплота согрела стену. «Прошу, не говори так. Зачем мне жить без тебя? Ради чего?» «Ради революции». «Вы правы, - после минутного молчания ответила девушка. - Я знаю, что у тебя одна любовь и невеста – революция, но я всё равно буду надеяться и ждать, что и для девушки Ганки, каких сотни, в твоём сердце найдётся место».