На грани двух миров

Я прихожу в себя в школьном медпункте. Передо мной – бледное, встревоженное лицо молодой школьной медсестры. Она дрожащими пальцами водит у меня перед носом ваткой, смоченной нашатырём. — Всё... хватит... — измученно стону я, приподнимаясь на локтях, и замечаю Матвея на диване у противоположной стены. Я открываю было рот, но он уже привычно прикладывает палец к губам. — Как я сюда попала? — спрашиваю, игнорируя его тихое «тсс». Медсестра что-то торопливо бормочет, решив, что я обращаюсь к ней, но я её не слушаю и жду ответа от парня-призрака. — Ты потеряла сознание, — тихо говорит Матвей, подходя ближе и касаясь моего лица кончиками пальцев. Я ощущаю знакомое покалывание, и на душе становится спокойно, так что даже внезапно появившийся в дверях Серафим со своими шуточками про их останки не может испортить это чувство. Наконец отделавшись от медсестры, которая то собиралась отправить меня в больницу на обследование, то вызвать родителей, я набираюсь смелости узнать всё до конца. — Хлипковата она для медиума, — насмешливо замечает Серафим, вышагивая по школьному коридору и громко цокая подошвами своих туфель по деревянному полу. — Она не медиум, — устало возражает Матвей, идя рядом со мной так, будто в любой момент готов поддержать или не дать упасть. Я понимаю, что это невозможно, но мне всё равно приятно. — Но она может нам помочь! — раздаётся голос русого парня. — Или сделать только хуже! — откуда-то слышится голос Марии — Хуже себе! Я не хочу её в это втягивать. Это может ей навредить! — возражает Матвей, и я не выдерживаю: — Чтобы это понять, надо попробовать. А чтобы попробовать – я должна знать всё! Проходящий мимо пятиклассник подозрительно косится на меня, и я вставляю в ухо беспроводную гарнитуру. — Ты уверена? — спрашивает Матвей с тревогой в голосе. Я не собираюсь отступать. Выхожу во двор школы, сажусь на лавочку и, глубоко вдохнув свежий весенний воздух, отвечаю: — Уверена. — Это было 18 лет назад, — начинает Матвей, присаживаясь рядом. Я замечаю, что во дворе собрались все призраки, но держатся на расстоянии, — Нас было семеро: Свят, — он указывает на худощавого парня, затем на шатена, — Игнат, мы с Серафимом, Мария и ещё две девушки из нашего класса. Мы были в актовом зале, готовились ко Дню весны, который ежегодно проводился в нашем городе. И в тот самый момент всё взорвалось и рухнуло. Мы даже ничего не успели почувствовать и сначала вовсе не поняли, что погибли. Поначалу думали, что завалило только Аллу с Томой. Мы привычно стояли, ходили, разговаривали, всё видели и слышали, у нас не было никаких, даже малейших, повреждений. Ни единой царапины, ни ссадин, ни синяков. Мы впятером сразу вышли во двор, и уже через несколько минут начали съезжаться все спецслужбы. Мария к тому времени пребывала в истерике. Естественно, мы решили первым делом показать её медикам, но нас никто не слушал. Вокруг все бегали, кричали и совершенно не обращали на нас внимания. Потом сквозь Серафима прошли пожарные с руковом... и мы оцепенели... А когда пришли в себя, разбор завалов уже практически был закончен. Тогда мы поняли, что прошло не пару минут или несколько часов, прошло по меньшей мере пара суток. А мы всё время стояли на одном месте как вкопанные, без единого движения, без потребности в еде и воде. Мы ещё раз попытались заговорить с людьми, пытались до них дотронуться, привлечь внимание. Всё было бесполезно... Нас никто не видел, никто не слышал. Более того, мы перестали ощущать людей. Никаких прикосновений, никаких ощущений, только пустота. Матвей ненадолго замолкает, а затем с грустью продолжает: — Видимо, завалы разобрали не до конца. При взрыве образовался котлован, который потом просто засыпали. Он за школой, на заднем дворе — там, где сейчас всё огородили. Земля проседает и постепенно обваливается. Думаю, что наши останки всё ещё там, в этом котловане, на месте старой столовой и актового зала. Не могло же нас разорвать бесследно. Меня пробивает холод. Я жмусь, снова начинаю задыхаться от ужаса, но всеми силами заставляю себя дышать ровно. Матвей тихо спращивает, всё ли со мной в порядке и стоит ли ему продолжать и я молча киваю в ответ, всё ещё не в силах отделаться от мыслей о том, какой ужас пришлось пережить этим ребятам. — У меня только такой вариант, я больше не знаю, что ещё могло бы нас тут держать. Мы уже давно не тоскуем по родным, никого не виним в произошедшем, к тому же наш директор сам погиб в этом взрыве. Но как видишь, мы всё ещё здесь, застряли между мирами. — Я, например, не особо хочу смотреть на свои сгнившие кости, — говорит Мария, стоя у пожарной лестницы. И я тут же цепляюсь за эту ниточку: — А чего ты хочешь? И чего хотела в свой последний день? — Ничего уже не хочу, — пренебрежительно фыркает она, — только обрести покой. Вот и всё. Я молчаливо смотрю на девушку, которая невзлюбила меня с самого начала, но не чувствую к ней какой-то особой неприязни. Да, она бы точно никогда не стала мне задушевной подругой, но мне бы очень хотелось ей помочь. — А в последний день своей человеческой жизни, — вдруг улыбается Мария, глядя куда-то вдаль невидящим, затуманенным взглядом, будто переносясь на восемнадцать лет назад, — в тот день я мечтала о маленьком садике во дворе школы. Я любила розы... А розы любили меня. У нас дома была огромная аллея розовых роз, к которой я никого не подпускала. Я могла проводить там всё свободное время... Не только в нашем доме цвели розы, наш город славился этими прекрасными цветами, его так и называли «Город розовых роз». Я внимательно слушаю девушку-призрака, стараясь запомнить всё до мельчайших подробностей и записать как можно больше деталей в закладки на смартфоне. Тяжело вздохнув, она продолжает свой рассказ. — В тот день, перед тем как заглянуть к парням в актовый зал, я подготавливала участок в школьном саду для посадки роз, я хотела посадить их к празднику весны. Самые прекрасные, самые нежные, розовые розы... На секунду мне кажется, что девушка вот-вот заплачет, но её лицо вдруг снова делается абсолютно безразличным. — Но я умерла, навечно застряв в этом состоянии. И 18 лет не могу даже коснуться роз, – процедила Мария и скрылась в школьных стенах. А я осталась сидеть на лавочке во дворе школы, где всё ещё оставалось четверо призраков, сохранила закладку, подписав её «Мария», и создала новую под названием «Игнат». Улыбаясь, парень тут же присел рядом, и я сразу почувствовала его энергию. Она не была такой же тёплой, как у Матвея, но она была более-менее приятной и мягкой, она приносила определённое настроение, одухотворение, что ли. — Я в тот день был на репетиции вместе с Матвеем, — начал Игнат свою историю, — в последний свой день я был полон грёз о предстоящем концерте. Я буквально жил мыслью о том, что скоро наша композиция увидит свет. И грежу этой идеей до сих пор. Разумеется, я хочу, чтобы наши кости в конце концов откопали, хоть и не уверен, что они вообще там есть. Но ещё больше я хочу, чтобы наша мелодия была услышана. Хочу подарить ей жизнь, которой, увы, нет у меня. — Что это за мелодия? — заинтересовалась я, краем глаза наблюдая за Матвеем, который не сводит с меня пристального взгляда. — О, это прекрасная мелодия, волшебные звуки рояля. Мы писали её полгода, я был композитором, идейным вдохновителем, Матвей — аккомпаниатором. Эти стены больше никогда не видели пианиста лучше, чем он. Знаешь, он ведь до сих пор играет. — Но как это возможно? — удивляюсь я, глядя на Матвея, наблюдая, как он медленно встаёт и направляется к нам. Его энергию я чувствую даже издалека, и от этого у меня будто бы спирает дыхание. Хотя его энергия самая приятная, самая тёплая, я бы даже сказала, нежная. — Я не знаю, как точно это происходит, —раздаётся хрипловатый голос Матвея совсем рядом, — но некоторые предметы из вашего мира попадают в наш. Зачастую это потерянные или забытые вещи, как, например, вот это, — он протягивает мне брелок в виде прозрачного хрустального сердечка, и я смутно его припоминаю. — Это мой? — шепчу я, кончиками пальцев касаясь брелока, но, вполне ожидаемо, ничего не ощущаю. Я печально опускаю взгляд, и парень крепко сжимает его в своей ладони. Мне становится ещё более печально, и скрыть это я уже не в силах. — Так вот, в нашем мире есть и рояль, — с ноткой грусти произносит парень, — правда, его никто не забывал. Это тот самый рояль, на котором я играл в день взрыва, каким-то образом он переместился в новый актовый зал и находится там с самого открытия. — Но вы не сможете сыграть, вас никто не услышит, кроме меня! — в моём голосе довольно явно звучит отчаяние, но на лице Матвея грусть сменяется нежной улыбкой. — Ты сможешь, — слышится обволакивающий, теплый мужской голос, и по телу пробегают мурашки. — Н-е-е-е-т, — я мотаю головой, — это очень плохая идея. — Это отличная идея, — воодушевляется Игнат, — вот увидишь, у тебя всё получится. Ты же училась игре на фортепиано. Уж я-то помню твои репетиции. — Он кладёт свою руку на мою, и по телу разливается приятное чувство, чувство спокойствия и одухотворения. Парень уходит радостный, воодушевленный, полный надежд на то, что у нас всё может получиться. А его место тут же занимает Свят. — Ну, со мной всё просто, — говорит парень. Я хочу лишь одного: чтобы наши останки придали земле. Моя душа не упокоена. И я чувствую, что именно это держит меня здесь. — Осталось только придумать, как их откопать... Кажется, в школе есть пару лопат, — бормочу я, уже совсем ни на что не не надеясь, записывая очередную заметку. Смартфон случайно выскальзывает у меня из рук, но так и не успевает удариться об асфальт. Его ловит Свят и невозмутимо протягивает мне. — Как ты это сделал? — я смотрю на него во все глаза и окончательно ничего не понимаю. Мой телефон никак не мог оказаться в их мире: я его не теряла, не забывала, я им пользуюсь в конце концов. — Годы тренировок... — спокойно отвечает парень. — Ты можешь пользоваться человеческими предметами? — удивлённо восклицаю я, не сводя с него взгляда. — «Пользоваться» — слишком громко сказано, — улыбается парень, — могу поднять что-то лёгкое или сдвинуть с места. Но это требует долгих тренировок, концентрации и отнимает очень много энергии. Поэтому я редко так делаю. — А людей? Людей ты чувствуешь? Я бесцеремонно хватаю парня за руку и ощущаю мощную вибрацию и его собственную энергию. Она очень сильная, объемная и мощная. Она касается моей кожи и мгновенно проникает сквозь неё. Парень отрицательно качает головой и в этот момент я ощущаю как веки тяжелеют, а в груди становится тесно, будто не хватает воздуха. — Пожалуй на сегодня хватит, — заботливо говорит Свят и его энергия плавно отдаляется. Остаётся только тёплая энергия Матвея. Очень, очень, очень близко, окружая и обволакивая меня полностью. Я открываю глаза и вижу перед собой смеющуюся Киру. — Островская, ты спишь на скамейке? Серьёзно? — хихикает она и тянет меня за руку, поднимая на ноги, — идём в кафе, пока ты не стала звездой чьего-нибудь тик-тока. Я послушно плетусь за подругой на онемевших ногах, растерянно оглядываясь по сторонам, уже было точно решив, что всё это плод моего воображения и я перестала отличять явь ото сна, как вдруг прямо перед собой вижу Матвея. — До встречи завтра, Ева, — шепчет он, едва касаясь кончиками пальцев моей руки, оставляя лёгкий след приятного покалывания, — Береги себя. — До встречи, — отвечаю почти беззвучно и парень исчезает. — Что? Ты что-то сказала? — напоминает о себе одноклассница. — Ничего, — отмахиваюсь я, поглаживая руку там, где коснулись его пальцы, — тебе показалось. — Ты в последнее время какая-то странная, Островская... — обеспокоенно замечает подруга, но я в очередной раз отмахиваюсь: — Тебе показалось... — и направляюсь к кафе через дорогу от школы. Больше она ни о чем не спрашивает и я безмерно благодарна ей за это. Мы выпиваем кофе, болтаем об уроках, которые я сегодня прогуляла и о её новом парне, после чего расходимся по домам. Я чувствую себя измождённой, хотя не делала ничего особенного. Даже на уроках не была. Я принимаю ванну, отказываюсь от ужина и проваливаюсь в долгий сон. Всю ночь мне снится Матвей.