Я дам тебе все

      Драко запрокидывает голову и жадно втягивает воздух. Голова идёт кругом от огромного количества мыслей.       Он будто блуждает в лабиринте и постоянно попадает в тупик. Отчаяние подкатывает к горлу с привкусом отвратительной горечи. Это не простое ноющее на поверхности чувство. Это нечто более глубинное, сжимающее грудь в тиски. В воздухе сквозит неприятный аромат — ощущение необходимости принятия неизбежного решения и чувство молниеносного отторжения.       Драко не может больше лгать себе. Его голова до отказа забита планами, именами, чертежами. Он помнит многое наизусть. Мысли вращаются и крутятся, просачиваются в трещины его окклюменционной брони, пронизывают насквозь, вынуждая возвращаться к отправной точке.       Точке, которая носит её имя.       Ему хочется вернуться в самое начало — когда всё стало неотвратимым. Когда он стал ребёнком, уничтоженным войной. Оловянным солдатиком, воспитанным в кошмаре наяву.       Волдеморт пал, оставив своих верных последователей без кукловода. Их разобщённость подводила всех к Поцелую дементора и пожизненным срокам в Азкабане. Им необходим был предводитель, способный возродить былое могущество и не дать Министерству навсегда стереть их имена из истории. Чиновники вели их на убой, не желая слушать. Дети отвечали за грехи своих родителей. Родители умоляли пощадить своих детей.       Круговорот отчаяния, просьб, слёз и смирения.       Драко было всего двадцать, когда забвение томным дыханием обдало кожу.       Заключение под стражу было неминуемым исходом, и ожидание неизбежного скручивало суставы и внутренности по спирали, заставляя мозг пульсировать внутри черепной коробки в поисках выхода. Сидя в комнате, где тени в углах превращались в монстров из сказок, Драко гнал от себя гадкое ощущение липкого ужаса.       Люциус получил Поцелуй чуть ли не на пороге Визенгамота. Его показания даже не приняли во внимание. Пожиратель смерти, не усвоивший урок вовремя. Процессы над пойманными последователями Тёмного Лорда были короткими, жестокими, непубличными. Всем хотелось уничтожить их без лишней волокиты и траты времени. Ресурсы были ограничены, люди тоже. Всё следовало делать быстро и по шаблону.       Министерство было озабочено поимкой оставшихся врагов, затаившихся в собственных убежищах и выжидающих хотя бы небольшого проблеска надежды, крошечного света в щели, ведущего к спасению.       Тьма, окутавшая Поместье Малфоев, поглощала души присутствующих в стенах без остатка. Она проникала внутрь, выворачивала всё наизнанку, рвала в клочья и подчиняла себе. Блуждая среди коридоров, Драко ждал, когда придут за ним. Шорох казался таким громким, что барабанные перепонки непроизвольно вибрировали и посылали в мозг сигналы об опасности и приходе конца.       Ему с Нарциссой было позволено ждать представителей Министерства в стенах собственного дома. Домашний арест казался им достаточным наказанием до момента проведения суда. Драко не знал, было ли это спланировано заранее, догадывались ли об этом чиновники, или просто они разыграли удачно попавшую к ним в руки карту, но обитающая внутри Поместья магия обладала сокрушительной силой. Стены впитали в себя ненависть, зло, мрак, и те ожесточённо пытались урвать от Драко хотя бы кусочек.       Лишь спустя некоторое время он догадался, что ничего подобного не существовало. Это всё было иллюзией, придуманной больным рассудком. Ему отчаянно хотелось ухватиться за нечто эфемерное, чтобы не признаваться в этом самому себе.       Драко всегда был таким. Это всегда сидело внутри него. Одиночество, перманентный страх, навязанный Министерством, выдернули это на поверхность.       Он полагал, что неспособность убить Дамблдора была вызвана светом, который зиждился где-то глубоко внутри. Мысли о Поттере и его появлении в Поместье Малфоев в тот день, когда он впервые впал в адскую агонию из-за боли, пожирающей разум, Драко связывал с крошечным желанием победы Добра над Злом.       Оказавшись наедине с собой, когда родная мать превратилась в призрак и не желала покидать свою комнату, он наконец понял, что это было притворством. Все его старания убедить себя в том, что он был частью Добра и Света, были враньём самому себе.       Облегчение накрыло с головой, словно сошедшая лавина, стоило наконец признаться в том, что он был частью Зла. Его лёгкие наполнились кислородом, когда гниющие остатки чего-то светлого, наконец, перестали бороться и позволили тёмным щупальцам злости обвить его душу.       Палочка была конфискована, как только Министерство полностью разрушило защитные чары его дома и установило свои собственные. У Драко не было ни единой возможности сбежать, но та часть его души, которая рвалась на волю, не прекращала поиски пути к своему спасению и свободе.       Авроры обыскали каждый уголок Поместья, вытягивая из комнат всё то, что можно было забрать. Они гадко ухмылялись, сжигая портреты и уничтожая бюсты. Их лица искажались от веселья, когда гобелены, охваченные пламенем, падали на пол. Смех и гогот разнеслись по Поместью, стоило какому-либо ублюдку разрушить камин. Один из авроров взорвал фамильный склеп, желая осквернить древний род.       Драко лишь наблюдал. Они что-то кричали ему, призывали смотреть внимательнее, издевались, говоря, чтобы тот сообщил в Министерство, если они нарушают порядок проведения осмотра и конфискации. Авроры уничтожили подвалы, погреба, камеры. Они хаотично разбрасывали книги и древние фолианты, к которым у волшебников не было доступа в течение многих веков.       Их радость была осязаема. Они были опьянены своей властью. Дикари, дорвавшиеся до даров цивилизации.       Авроры разрушали всё, к чему прикасались.       Белые павлины со свёрнутыми шеями лежали посреди сада с некогда цветущими, а теперь полностью выжженными жёлтыми нарциссами.       Комната отца и матери превратилась в руины. Стены были полностью чёрными от пламени, мебель превратилась в груду пепла, реликвии исчезли, и Драко сомневался, что драгоценности будут переданы в пользу государства для восстановления того, что было уничтожено во время войны.       Драко хранил молчание, продолжая наблюдать и ждать. Его не трогали. Какое-то время.       Они вооружились своими личными палочками, чтобы не пользоваться дежурными, которые Министерство проверяло после их возвращения в Аврорат для контроля за исполнением наказаний. У них был устав, в соотвествии с которым нельзя было причинять вред подсудимым, находящимся под домашним арестом до вынесения приговора.       Когда Поместье было полностью обглодано этими гиенами, нетронутыми оставались лишь Драко и Нарцисса. Авроры неустанно отпускали мерзкие шутки в сторону их семьи, в подробностях рассказывали, какими были последние минуты Люциуса и как тот трясся, когда дементор прижал свои губы к его губам, высасывая душу без остатка.       Окклюменция трещала по швам. Она была готова разорвать мозг на куски. Суставы на руках болели от постоянного напряжения. Зубы едва не превратились в крошку.       Злость затопила сознание.       Однажды Аврор бросил в Драко жалящее заклинание, попав прямиком в солнечное сплетение. Его тело упало на мраморный пол, плечи бились о камень. Следом в него угодило проклятье вакуума, которое сжало лёгкие до размера снитча. Только когда его глаза едва не покинули орбиты, боль прекратилась, дав гневу вновь завладеть мыслями.       Они могли делать с ним всё, что им хотелось, но они остановились. Это было их главной ошибкой. Авроры — недальновидные, ликующие от победы над тёмными силами и одурманенные своим величием — посчитали Драко гнусным слабаком. Им казалось, что он — ничтожество. Трус, готовый терпеть любые унижения.       Обчистив Поместье, тщательно изничтожив всё вокруг, спалив дотла сады и осушив красивый пруд, они позволили бдительности ослабнуть. Смерть Грюма явно была большой потерей для Аврората — он бы не дал им продохнуть, пока задача не была бы выполнена полностью.       Драко пообещали, что за ним и его матерью придут уже завтра.       Времени было мало.       Чистота крови и скрупулёзность, с которой Малфои подходили к защите своего рода, были тем, что Драко считал своими главными достоинствами. Он позволил родовой магии ненадолго затихнуть, прежде чем пробудиться с новой силой.       Авроры были уверены, что имели дело с мальчишкой, всегда и везде прячущимся за спиной собственного отца. Они полагали, что Драко был неспособен даже подумать о том, чтобы оказать сопротивление.       Потайные хранилища, поддающиеся только крови Блэков, созданные его тётей, было невозможно обнаружить. Даже если бы Авроры сровняли дом с землёй, магия защитила бы тёмные артефакты.       Ножи из серебра были излюбленным оружием Беллатрисы. Они хранились повсеместно: в стенах, в полу, в портретных рамках. Достаточно было лишь одного лёгкого заклинания и капельки чистой крови, чтобы обнаружить один из них.       Авроры были настолько уверены в своей власти, что полностью отказались от мер предосторожности.       Драко перерезал горло одному из них, когда тот намеревался забрать себе фамильное кольцо его прадеда. Кровь хлынула на пол, на ботинки Драко, на чистую одежду, на руки. Она была горячей, словно лава. Тело мешком свалилось на пол. Служебная палочка отскочила от мрамора.       Драко смотрел, как она полетела к стене, а следом заметил торчащую из кармана личную палочку.       Время начало обратный отсчёт.       Драко отлеветировал труп в кладовку и мигом очистил себя от крови. Ему казалось, что на улице гремели взрывы, но это был звук его собственного сердца, грохочущего за рёбрами.       Ошибка авроров в отношении Драко была их фатальным провалом. Они погибали один за другим — кто-то от ножа, кто-то от смертельного заклинания. Вседозволенность, которая тонкими жгутиками перетянула их мозги, перевернула ход игры.       На их глазах слабый, жалкий отброс общества превратился в смертоносного убийцу. Хищника, долго выжидающего свою жертву. Человека, жаждущего мести.       Подмога возникла на пороге спустя несколько минут после того, как Драко, выдернув мать из комнаты, не обращая внимания на её протесты и взгляд, полный ужаса, уже покинул Уилтшир, оставив в небе послание: Новую чёрную метку.       Чувство собственного величия опьянило его. Ощущения были такими разными: от покалывания в затылке до сладкого привкуса счастья на языке. Власть взывала к порокам, и Драко был теперь полностью открыт перед ними.       Они пришли к нему сами. Слухи разлетались по континенту быстрее, чем ему казалось.       Приспешники — потерянные моряки в бушующем море, которые искали пристанище, — жаждали спасения. Они видели его в нём.       В мальчике, ставшем символом разрушения и дальнейшей борьбы.       Они менялись в лице от любого его слова, были готовы следовать за ним. И Драко теперь понял, почему Тёмный Лорд был так пленён идеей порабощения и угнетения непокорных, идеей захвата всего мира и получения полной власти над всем живым.       И несмотря на всё уродство такой власти, Драко был готов отдаться ей с головой.

***

      Взмах. Хрип. Тишина.       Лужа крови тёмно-бордового цвета медленно растекается по мраморному полу. Застревая в швах между плитами, вязкая жидкость едва не касается его ботинок.       В зале слышатся шуршание одежды и нервные вздохи. Они пытаются проглотить страх. Стараются не кривиться от одолевающей их паники. Прилагают усилия, чтобы не бросать испуганные взгляды в его сторону.       Запах в комнате тяжёлый от аромата животного ужаса.       Его рука мягко опускается на стол, прежде чем он окидывает взглядом присутствующих, чьи глаза стараются не встречаться с его.       Они похожи на слепых котят, которых необходимо было контролировать, которыми нужно было управлять и которыми легко было манипулировать. Роль ведомого не требовала больших усилий или талантов. От них нужно было лишь беспрекословное исполнение приказов.       — Я предупреждал, — его ледяной тон отскакивает от стен.       Они ёрзают на местах.       Тело рядом с массивным креслом перестало содрогаться в предсмертных судорогах. Кровь продолжает растекаться, окрашивая пол, пока кожа медленно теряет нормальный оттенок, становясь почти белой.       — Разве нет?       Он слышит, как один из них нервно сглатывает.       Они молчат. Их маски сорваны, лица под ними перекошены от раздирающего внутренности ужаса. Жизнь вновь приходит в движение, когда он поворачивает голову и взглядом скользит по ним.       На щеках некоторых девушек, стоявших вдоль стен, образовываются багровые пятна, на лицах мужчин отражается мрачная беспомощность.       Одна из женщин всхлипывает, смотря на тело возле кресла. Её плечи дрожат в такт губам.       Блеск отчаянья в глазах ярче сияния подвесной лампы.       — Я уже говорил, — голос звучит почти ласково, нежно и жутко одновременно, — что вам следовало подчиниться без лишней борьбы.       Он замечает, как раскраснелись щёки одного из Приспешников. Это могло быть признаком стресса, но в тоскливых глазах было нечто иное. Это не был страх. И не кошмар. Это было что-то запрещённое. То, чего не должно быть внутри ни одного из его людей — сомнения и уверенность в собственной правоте.       — Желаешь высказаться? — тот вздрагивает, придя в себя. Во взгляде — испуг вперемешку с храбростью.       Человек рядом дёргает чёрную мантию, призывая ответить.       — Нет, — дрожь. Мужчина едва справляется с комом в горле. Кашляет. — Нет, Командор…       Он обрывает его, взмахнув палочкой и закрыв рот заклинанием.       Приспешник опускает голову и нервно моргает. Его одолевает тик. Веко дёргается, пока губы кривятся от волнения. Капля пота медленно скатывается по виску и бежит вниз по шее.       Вот так. Вот оно. Острое, такое естественное чувство всевластия крадётся по венам, намереваясь добраться до сердца. По затылку пробегает строй мурашек от ощущения удовлетворения, стоило ему заметить, как судорожно один из людей теребит подол мантии.       Драко Малфой в окружении тех, кто готов следовать за ним и кто готов пресмыкаться, как крыса, чувствует себя в своей среде. Комфорт, опьяняющий привкусом величия, был так необходим. Его так долго одолевало желание быть выше всех.       Кровь Малфоев — такая чистая — была сродни королевской. Он лишь наконец занял своё место, которое по праву принадлежало ему. На верху пищевой цепочки.       Он выжидающе смотрит на Приспешника и выгибает бровь, затерявшись в вихрях собственных мыслей и наблюдая, как страх обгладывает нервы каждого человека в комнате.       Люди, словно загнанные в клетку звери, которых скоро поведут на убой, переминаются с ноги на ногу.       — Я не прощаю промахи. Я не прощаю ошибки или сомнения, — его голос становится громче и грознее. — Я ценю преданность.       Он встаёт, изящно поправляя рукав чёрной мантии и стискивая палочку.       Сила.       Страх.       Подчинение.       Драко был так молод, когда понял, что пути назад больше нет. Казалось, что дороги обратно никогда и не было.       Истина была простой: либо ты, либо тебя.       Драко привык делать выбор в свою пользу.       — Надеюсь, вы усвоили урок, — Драко сохраняет спокойствие. — Свободны. Уберите это, — он кивает в сторону лежащего рядом трупа.       Подорвавшись с места, Приспешники беззвучно аппарируют, оставляя после себя лишь ощущение удушливой обречённости.       Тело, почти обескровленное и холодное, исчезает в тёмном облаке.       Пара глаз в углу ярко сверкнула, стоило ему посмотреть на смельчака, оставшегося с ним наедине.       — Есть какие-то новости?       — Командор, — прорезается голос Приспешника сквозь стальные прутья в горле. — Я нашёл её.       Через его окончания словно пустили разряд тока. Такой мощности, что это едва не отбросило его в стену.       Он стискивает зубы, хмуря брови.       — Нашёл?       — Да, Командор.       Сердце громыхает в груди, удары едва не разрывают мышцы и не раскалывают рёбра.       — И где она?       Он делает небольшой шаг к окну, за которым в землю ударяет молния. Вопреки ожиданиям, его не одолело чувство трепета. Это напоминало волнение. Неприятное и уничтожающее нервные клетки.       — Как нам уже было известно, она быстро перемещается по континенту, но часто возвращается в Англию, — тон Приспешника звучит твёрже и увереннее с каждым словом. Ему кажется, что он принёс хорошие новости. Воодушевление сквозит в каждом слоге. — Она будет находиться в Бирмингеме, собирая восстание оборотней. Действовать нужно сейчас.       Давления за рёбрами становится так много, что внутренности сжимаются до размера молекулы. Холод несётся по венам, отравляя мозг и сердце.       — Сколько там людей? — хрипло спрашивает Драко.       Приспешник сглатывает, исподлобья взглянув на него. Он вытирает потные ладони о мантию и выдыхает.       — Около двадцати.       Драко полностью разворачивается лицом к окну, жмурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь громовые тучи.       — Доставь её сюда, — голос срывается почти на хищный рык. — Проследи, чтобы она не пострадала. Считай, что от этого напрямую зависит твоя жизнь.       Начало содержится в этом — в его признании своей больной одержимости.       Одержимости, которую он рьяно отрицал и которая превратилась в поглощающую идею. Она разрасталась в течение многих месяцев, превращаясь в кровожадного монстра. Грейнджер была везде: в его снах, мыслях, желаниях. Её образ непрестанно возникал в сознании, не растворяясь в ночной мгле.       Драко пытался освободиться от этого. Всё, что ему хотелось, — избавиться от мерзкого зуда под ногтями в моменты, когда ему было необходимо притронуться к ней. Коснуться кожи и вдохнуть запах волос.       Всего секунда — и пустота поглощает его опять.       Она нужна ему.       В последний раз он видел её на поле. Она — с ссадинами на лице, кровоточащей губой, подбитой скулой и кровавыми колтунами в волосах — яростно кричала и неслась вперёд, командуя и посылая заклятия в сторону врагов. Её глаза горели от ненависти. На щеках осела гарь от копоти, летающей в воздухе.       Грейнджер хищно скалилась, сжимая челюсти. Палочка в руке вибрировала от количества магии, которую та хотела выпустить. Грейнджер была в яростной агонии. И эта эмоция шла ей. Она была украшением, превратившим черты чуть румяного лица в невероятно красивые линии и острые углы.       Казалось, что это было так недавно. Воспоминания о ней до сих пор такие красочные и свежие.       Очнувшись, Драко встряхивает головой. Минуло уже больше полугода, а её облик вспыхивал под веками с завидным постоянством.       Война пробудила в нём первобытное чувство — желание обладать тем, что не могло быть его. Оно царапает изнутри, наносит точечные удары, заживо сдирает кожу. У него сводит суставы, стоит только подумать о ней. Необходимость иметь её рядом с собой ледяными объятиями сковывает тело.       Это чувство разъедает грудь всего в течение нескольких месяцев — с тех пор, как Восстание потеряло всех своих лидеров. Глупо было полагать, что Поттер переживёт столько смертельных проклятий и выйдет победителем в этой битве. Драко слышал, что магия уничтожила его изнутри. Сожрала с потрохами, не оставив от него и следа. Похороны были скромными, тихими и совсем не геройскими. Тело было скрыто от глаз под крышкой, если верить колдографиям, напечатанным в продажных газетах.       Шеклболт был следующим. Он прокололся, выдав своё местоположение. Кингсли держал всех и вся под контролем, всегда умело сохранял в тайне своё положение, заметал следы и хитро путал карты. Его сочувствие стало причиной гибели. Спасение нескольких жизней стоило ему его собственной.       Дети в огромном семействе рыжих умирали поочерёдно. Они отчаянно бросались в бой, стремясь защитить свою семью. В живых оставались лишь мелкая Джиневра и Король Уизли. Обзор Вислого заслоняло желание отомстить тем, кто был причастен к гибели членов его семьи. Он придерживался мысли, что лучше уж умереть, нежели угодить в плен. Уизли сражался до последнего вздоха, прежде чем, осознав, что ему никуда не деться, вызвал Адское пламя, забрав с собой на тот свет около двенадцати Приспешников. Многие члены Восстания последовали его примеру.       Драко даже не отдавал приказ вести бой. Он не руководил той операцией, в которой погибло столько людей. Приспешники сделали всё без его ведома.       Он не хотел, чтобы всё сложилось так. Ему не хотелось причинять боль ей.       Все Приспешники, пытающиеся выслужиться перед ним и участвующие в битве, в которой погиб Рон Уизли, его отец, а также старший из братьев, были убиты Драко собственноручно и хладнокровно.       Перед смертью, ничего не подозревающие Приспешники, чьи глаза горели от радости, успели доложить ему, что Грейнджер внезапно оказалась там. Она с особой жестокостью принялась бросать заклинания и уворачивалась от летящих в неё проклятий, прежде чем упала на землю, крича во всё горло. Магия вырывалась из палочки, выходя из-под контроля. Её ярость, отчаяние, гнев, боль, горечь — они образовали единый ком из эмоций, который разросся до невиданных масштабов, а затем взорвался, уничтожая всё вокруг.       Спустя пару недель мысли о ней потускнели, но вновь обрели яркие цвета, стоило Восстанию напасть на лагерь Приспешников и убить около пятидесяти человек. Она руководила ими. Грейнджер вела войско вперёд, словно Артемисия. Бесстрашная, разгневанная, безжалостная. Её глаза горели от пламени, палочка являлась смертоносным оружием в руках, голос приказывал не отступать. Члены Восстания слушали её, беспрекословно подчинялись, верили и были готовы умирать.       Место лидера после гибели Уизли пустовало недолго. Грейнджер была невероятно умной и хитрой. Она была в состоянии придумывать заклинания, обучать людей, проявлять сострадание. Сочетание таких черт являлось смертельной опасностью для Пожирателей.       Её боялись его люди.       Драко гнал прочь от себя чувство, которое казалось инородным внутри его грудной клетки. Любое упоминание Грейнджер вызывало трепет, водоворот внизу живота, покалывание в пальцах. Она стала объектом, о котором он думал вечерами. Ему хотелось познать её силу. Докопаться до самой глубины, где таилась та магия, которой она обладала. Грейнджер была чертовски сильна, а Малфои всегда любили обладать лучшим.       Она была неуловима. Её перемещения казались невероятными, будто Грейнджер и вовсе никогда не давала себе передышку. Численность Восстания росла пропорционально потребности Драко приблизиться к ней.       Ему было известно слишком мало. Всё, что он знал, заканчивалось на школьных воспоминаниях, когда одно её существование казалось неестественным и неправильным. Зануда, книжный червь, противная грязнокровка, подружка Поттера и Уизли — скудный список черт, которыми, по мнению Драко, обладала Грейнджер тогда. Теперь в ней было столько граней, и ему хотелось узнать каждую из них. Прикоснуться к ним, чтобы ощутить перемены.       Чистота крови была отброшена далеко на задворки сознания. Ни одна чистокровная ведьма не была в состоянии сравниться с Грейнджер. У него перехватывало дух, стоило одному из Приспешников упомянуть её имя.       Грейнджер превратилась в звезду — недосягаемую, способную испепелить, если к ней приблизиться слишком близко, но такую могущественную и завораживающую издалека.       Прикосновение к ней стало потребностью. Тихий шёпот подсознания говорил ему, что это помешательство, настоящий абсурд, но мысли по спирали возвращали его к мечтам о ней.       Ему казалось, что всё это — игра воображения. Его больная фантазия, которая закончится, как только он сможет избавиться от разрывающего нутро чувства жажды.       Яростные толчки, пальцы, сминающие подушку и покрывало, протяжные стоны и вибрация, распространяющаяся по телу, не утоляют желание. Чёрные, как мгла ночного неба, локоны, разбросанные на простыни, и хриплое женское дыхание убивают в нём потребность обладать Грейнджер всего на пару часов, прежде чем её образ вновь является к нему.       Она нужна ему.       Грейнджер, сама того не ведая, протоптала к его сердцу опасную тропинку, усеянную страданиями и гибелью людей.       Его мысли вращались и испарялись одна за другой. Он зашёл слишком далеко в своём стремлении быть свободным. В его власти магические существа, опасные твари, политики и Приспешники. Его влияние простирается дальше, выходит за границы. Восстание следует за ним по пятам, яростно сражаясь и нанося удары.       Драко был загнан своими же поступками в цугцванг — любое действие ухудшало его настоящее положение. Приспешники боялись идти против него и его приказов. Они слушали его, шли за ним, выполняли всё, что было им сказано. Они были готовы отступать и бросаться в бой.       Но стать ближе к ней было невозможно, пока он был тем, в кого превратился с течением времени. Когда он оставался наедине со своими мыслями, его пугало, что в сознании то и дело звенел её голос, умоляющий остановиться. Если она попросит, если она будет с ним, если это произойдёт — сможет ли он? Сможет ли Драко прекратить? Сможет ли отказаться от желания заполучить ещё больше власти?       Драко рвано дышит, напрягается. Он пытается затеряться в хаотичных, спутанных, жёстких движениях. Шлепок за шлепком, удар кожи об кожу, мускулы на грани разрыва. Поза совершенно неудобная, но скручивающее, подчиняющее себе чувство внизу живота приказывает не останавливаться.       Чуть влажная ладонь ползёт к её бедру. Его пальцы стискивают ягодицы до боли, что она непроизвольно вскрикивает, впиваясь зубами ему в плечо. Следа не останется. Она слишком боится сделать ему больно. Движения становятся ещё грубее, ещё импульсивнее. Крик пузырится в горле, когда она упирается крохотной ладошкой ему в грудь. Её губы тянутся к его, но Драко мигом отворачивает голову и склоняет её так, чтобы упереться лбом в ключицу.       Мышцы сводит от напряжения. Он отпускает ягодицу и дёргает её тело на себя так, чтобы чуть приподнять голову. Она сводит ноги, так становится уже, давление и трение увеличиваются. Происходящее в комнате повышает температуру, уничтожает свежий воздух запахом пота, адская жажда сменяется привычным желанием.       Её губы широко раскрыты, из горла вырывается почти животный, первобытный крик удовольствия, пока её тело пульсирует, содрогается, обмякает против его. Её ноги, которые она пыталась отчаянно закинуть ему на спину, падают мёртвым грузом на кровать, руки, запутавшиеся в мокрых волосах, приземляются рядом с телом. Грудная клетка дёргается от нехватки воздуха.       Стенки сжимаются вокруг него, но Драко так мало. Ему чертовски мало. Он просовывает руку ей под спину, приподнимая обмякшее тело. Она такая лёгкая, почти невесомая. На её губах растекается милая улыбка, а вокруг глаз нет паутинки из морщин. Податливая, словно пластилин, она оказывается на животе. Драко, держа тело рукой, дёргает её на себя, заставляя — приказывая — встать на колени. Её спина прижата к его торсу. Взмокшая кожа липнет, источая сладковатый аромат пота и секса. Драко продолжает двигаться, чуть медленнее вначале, чтобы дать немного привыкнуть к ощущениям, прежде чем нарастить темп. Он кладёт голову ей на плечо, впивается губами в шею, оставляя багровую отметину размером с галлеон. Её вьющиеся от влаги волосы липнут к щекам. Драко проходится языком по пульсирующей точке, скользит кончиком к уху, кусает мочку, вырывая из её груди отчаянный стон удовольствия.       По его телу разливается пламя. Дыхание поверхностно, прерывисто, зрачки расширены. Кровь беснуется под кожей, напоминая плавящуюся магму. Ради этой секунды, когда разум меркнет, когда все ощущения обостряются до предела, Драко затыкает внутренний голос, срывающий связки от крика.       В его мечтах — она. Аромат принадлежит ей. Он весь принадлежит ей всего на мгновение, которое испарится, когда секундная стрелка неумолимо двинется вперёд, обратив этот миг в пепел из воспоминаний и фантазий.       В постели, нависнув над черноволосой фарфоровой куклой по имени Астория, он представляет её каштановые волосы. Ему хочется узнать, какой запах они источают, с какой тональностью сладостные стоны срываются с её губ, что она делает, когда мозг отключается от удовольствия.       — О чём ты задумался?       Голос. Юный девичий голос тревожит слух.       Астория лежит рядом, теребя простыню.       Драко вскидывает тёмную бровь и упирается локтями в колени, не смотря на неё. Он скользит взглядом вдоль пола, пока не натыкается на сброшенную мантию и порванное платье.       Драко крутит палочку между пальцами, прежде чем невербально затянуть разорванные швы из золотых ниток. Ткань взмывает в воздух и ложится на кровать. Астория тихо вздыхает и протягивает руку к шёлку, но внезапно решает коснуться его бедра. Мимолётно пробегая пальцами вдоль кожи, она задерживает дыхание.       — Ты злишься на меня?       — Я не злюсь на тебя, — наконец Драко поворачивается к ней лицом, сталкиваясь с красивыми, безумно выразительными глазами, обрамлёнными густыми ресницами. В другой вселенной она могла бы заинтересовать его. В другой реальности, где не существовало бы Грейнджер.       — Я всегда боюсь сделать что-то не так.       Эти откровения разжигают в нём огонь. Он ласковым пламенем касается нервных окончаний, заставляя Драко сделать глубокий вдох через нос. Палочка в ладони крепко стиснута.       — Астория, — начинает он спокойным тоном, видя, как её пробирает паника, — если бы ты делала что-то не так, тебя бы здесь не было.       — Ты никогда не целуешь меня, — вырывается у неё, и она сжимает губы, внутренне ругая себя.       Драко отворачивается, прикрывая глаза. Наивная, глупая, слишком доверчивая. Ему так не хотелось, чтобы она привязывалась к нему. Он видит её любовь в том, как нервно она поправляет волосы, заметив его, как краснеет и тает от взгляда серых глаз.       — Тебе пора, — равнодушно говорит он, поднимаясь с кровати и направляясь к комоду с нижним бельём. — У меня есть ещё дела, — Драко медленно одевается, стараясь не замечать, что Астория не двинулась с места. Она продолжала сидеть на кровати, прижимая простыню к обнажённой груди. Позади него разит отчаянием и обидой. — Ты ужинала?       Она вскидывает голову и смотрит на него. Смотрит этими глазами, полными надежды на что-то большее, чем такие встречи. Её дыхание наконец приходит в норму, волосы всё ещё растрёпаны, щёки горят от румянца. Астория отрицательно качает головой.       — Я хотела, но ты… появился раньше основного блюда, — она хихикает, прикрывая изящной ладошкой тонкие губы.       — Тебе стоит поужинать в компании сестры.       Драко застёгивает перламутровую пуговицу на рубашке, прежде чем развернуться и осмотреть Асторию. Она аккуратно и коротко кивает, заправляя пряди за ухо, и сминает ткань платья.       Она похожа на обиженного ребёнка, и Драко становится тошно. Эйфория улетучивается слишком быстро. Этот вечер кажется бесполезным.       Сознание ломится под грузом мыслей о ней. Вновь.       Драко уходит молча, захлопнув за собой дверь, и, лишь сделав пару шагов, слышит женский всхлип.

***

      — Гермиона, — возглас Невилла раздаётся из-за спины. Он встревожен. Его голос сдавлен из-за воспалённых связок. — Гермиона, там небезопасно. Тебе нельзя…       — Невилл, — она мимолётно закатывает глаза, прежде чем взглянуть на него и нежно улыбнуться. — Это не обсуждается. Операцией в Бирмингеме буду руководить я.       Невилл опускает голову, кивая, и принимается кусать щёку изнутри. Его лицо ожесточается, теряя любые признаки детских черт, стоит Симусу войти в комнату и плюхнуться в скрипучее кресло.       Финниган достаёт толстую сигарету и прикуривает её. Едкий запах уже давно въелся в обивку мебели, но Гермиона злится и, подойдя к нему, грубо вырывает сигарету из рук.       — Здесь не курят, Финниган.       — Правда? — он достаёт ещё одну. Кончик вспыхивает ярко-красным цветом, когда Симус делает затяжку. — Учту на будущее.       Румянец крадётся по шее Невилла, когда тот стискивает кулаки, смотря на развалившегося в кресле Симуса.       Клубы дыма поднимаются к потолку, растворяясь и сливаясь с затхлым воздухом. Гермиона сглатывает, призывает себя к сохранению спокойствия, но её так давно распирает от накопившейся злости, что она бьёт Финнигана по руке, и тот роняет сигарету на ковёр. Его взгляд следит за угасающим огоньком. Он медленно поднимает голову, впиваясь взглядом в стоящую напротив Гермиону.       — Это была последняя.       — Сожалею о твоей утрате, Финниган.       — Я становлюсь невероятно злым и нервным без никотина, — это должно было звучать как угроза, но Гермионе не страшно. Это забавно. Симусу кажется, что томный голос, с лёгкой хрипотцой, сведённые у переносицы брови способны вызывать что-то, помимо смеха.       — Я становлюсь невероятно злой и нервной, когда кто-то нарушает порядок.       Невилл кривится и закрывает рот рукой, приглушая череду надрывного кашля. Его глаза краснеют. Кажется, Долгопупса одолевает лихорадка, но он отказывается отправляться в самостоятельно организованный целительский штаб под руководством Лаванды и Помфри. Говорит, что справится и сам с помощью найденных в ближайшем лесу ингредиентов, но он страдает от кашля уже около двух недель. Это злит Гермиону ещё больше.       Симус смыкает зубы и сдержанно кивает, отводя взгляд в сторону двери, в которую вошла Джинни в сопровождении Полумны и Дина.       — Бирмингем, полагаю? — Уизли усмехается, и ещё свежий ожог на щеке морщится. Она болезненно шипит и стирает улыбку с лица, словно давая себе обещание больше этого не делать. Её руки вымазаны в какой-то бронзовой жиже. На коже около локтя красуются фиолетовый синяк и ссадины. В волосах путаются сломанные ветки дерева, будто она валялась на земле. Гермиона вопросительно смотрит на неё. Джинни едва уловимо для постороннего взгляда отрицательно качает головой. — И кто отправляется? — стоит Невиллу начать поднимать руку, Джинни переводит на него взгляд и хмурится. — Опусти. Ты не идёшь.       — Я иду.       — Нет, Невилл, — Джинни проходит вглубь комнаты и специально толкает вытянутые вперёд ноги Симуса. — Ты не идёшь.       — Когда ты стала командовать, Уизли?       — Когда отрастила яйца больше, чем у всех вас вместе взятых, — в её глазах сверкнула искра веселья. Уголок губы чуть дрогнул в подобии натянутой улыбки. — После Гермионы, конечно же. С ней вряд ли удастся посоревноваться.       Дин откровенно смеётся, раздражая этим Финнигана ещё больше. Симус сужает глаза, сверля взглядом присутствующих, прежде чем встаёт со своего места и направляется к длинному столу, заваленному картами, чертежами, перьями.       Шея Невилла покрыта почти багровыми пятнами от жара. Его удаётся выставить из комнаты только тогда, когда Джинни цокает и гневно направляется к нему, протягивая руки, чтобы ухватить его за локоть. Невилл ворчит себе под нос, кашляет, спотыкается и несколько раз порывается остаться, но Джинни непреклонна. Её хватка на его руке усиливается, и она нежно, но достаточно требовательно выталкивает его за дверь, следом запирая её заклинанием.       — Однажды гриффиндорец — всегда гриффиндорец, — Джинни садится на освободившееся кресло и запрокидывает голову назад. От бессилия её глаза закрываются, но веки продолжают подрагивать.       Гермиона стоит возле Симуса и сканирует взглядом карты. Она скользит пальцем вдоль сети каналов и упирается ногтем в границу с графством Уорикшир.       — План не изменится.       Симус хмурит брови. Его губы изгибаются в недовольной ухмылке, прежде чем он открывает рот:       — План — полное дерьмо. Единственным вариантом для нашего выживания, — он делает акцент на последнем слове, почти выкрикивая его, — будет подрыв близлежащих улиц. Здесь и здесь, — Симус очерчивает пальцем линии на карте.       — Нет.       Финниган фыркает и бьёт кулаком по столу. Джинни мигом открывает глаза и вскакивает на ноги, держа палочку наготове. Она взглядом ищет опасность.       — Мы не можем подрывать улицы.       Гермиона скрещивает руки на груди, смотря на Джинни. Та согласно кивает, пока Симус испепеляет взглядом карту перед собой. Терпкий запах пота и явного недовольства исходит от него, и Гермионе едва удаётся сдержать скудный завтрак от выхода наружу.       Симус страдает от постоянных приступов агрессии с тех пор, как один из Приспешников — один из бывших слизеринцев, по его утверждению, — угодил в Падму заклятием, которое медленно уничтожало память, пока у неё остались воспоминания лишь о раннем детстве. Она не могла достать из закрытых чертогов разума ни единого мгновения, которое они успели провести вместе после начала войны. Финниган отчаялся и позволил злости взять над ним верх.       — Мы можем подрывать улицы, Грейнджер. Благодаря этому нам вообще удалось прорваться на восток.       — Нет, Финниган, — Гермиона стиснула челюсти. Она дважды моргает, прежде чем качнуть головой и вернуться к мыслям об операции. — Фауст сказал, что его стадо будет ждать нас в черте леса. Нам нужно лишь аккуратно, — её голос становится грубее и громче, — без лишнего шума проникнуть туда. Рано или поздно мы столкнёмся с ними, но я предпочитаю позволить этому случиться уже после того, как мы встретимся с оборотнями.       Глаза Симуса горят, они широко распахнуты, а во взгляде — настороженность.       — И что тогда?       — Мы убьём их, — заканчивает Джинни, подавляя зевок. Её поза расслаблена, голос звучит легко, будто Уизли просто комментировала погоду. Столкнувшись со взглядом Дина, она вскидывает рыжую бровь. — Что? Я сказала что-то не то?       Гермиона видит, как искры непонимания сверкают в глазах Томаса, но он отводит взгляд, кусая губы.       Джинни пожимает плечами и хрустит суставами на пальцах. Иногда в груди Гермионы что-то сжимается от мысли, что война так безжалостно погасила огонёк внутри Уизли и создала новое пламя — жестокое, бесчеловечное, дикое в своём желании мести.       — Нам надо быть осторожнее. Несколько убежищ были раскрыты в течение всего пары дней. Приспешники стремительно набирают силу, — Гермиона говорит ровным голосом, не обращая внимания на шум за дверью, пока тот не затихает слишком резко.       Подозрения заставляют её выпрямиться и поднять палочку. Так поступают и все остальные.       — Они вернулись! — Невилл тарабанит по двери кулаком. — Они все вернулись!       Гермиона облегченно выдыхает, опуская палочку. Собрание заканчивается безмолвно, когда дверь в комнату открывается и люди — радостные и ликующие — выходят в коридор.       Разведывательная группа вернулась в полном составе, что является одной из немногих хороших новостей за последние пару дней. Они делятся информацией — бесценной и содержащей необходимые сведения для организации следующей вылазки за припасами. Защитные чары вокруг некоторых из убежищ восстановлены, запасы зелий пополнены, получены не столь важные, но всё равно вражеские свитки с чертежами темниц, где держат пленников.       Впервые за последний месяц члены Восстания ужинают вместе. Еда скромная, пресная, но радость подпитывает их сильнее материальной пищи. Скудных запасов сливочного пива и кислого вина хватает не на всех, но некоторым людям достаточно всего глотка, чтобы захмелеть.       Главная победа сегодняшнего дня заключается ещё и в том, что один человек с сорванной маской и окровавленным лицом сидит в подвале их убежища и ждёт момента, когда к нему придут.       Гермиона даёт разведывательной группе передышку сроком в два дня. Они коротко кивают и принимаются за остатки салата в своих тарелках.       Приспешник, опустив подбородок к груди, сидит на железном стуле без возможности двинуться с места и пошевелить конечностями. Он без сознания, его глаза крепко сомкнуты, пока с губ стекает алая, почти чёрная жидкость.       Джинни стоит за спиной Гермионы, склонив голову набок и с интересом изучая тело перед собой. Вены на её шее перекатываются от напряжения.       — Малькольм Бэддок, — шипит она и шагает вперёд, проходя мимо стоящего неподалёку Симуса. Её пальцы обвиты вокруг палочки, костяшки стали молочного цвета. Волосы чуть липнут к потрескавшимся губам, и Джинни рывком убирает их от лица. Она начинает вскипать. Это чувствуют все, и даже Малькольм пробуждается, медленно приходя в сознание.       Симус стоит в углу, храня молчание. Он лишь сторонний наблюдатель.       Джинни делает ещё несколько шагов к нему, пока тот поднимает голову, чтобы осмотреться. Он улавливает звуки и ищет чуть заплывшими глазами источник шума. Секунда — и он натыкается на горящие от ненависти глаза Джинни.       — Уизли, — из-за опухшего языка буквы сливаются воедино.       — Бэддок.       — Рад видеть.       Звонкий звук пощёчины продолжает вибрировать в воздухе ещё несколько мгновений, пока Бэддок не сплёвывает кровь на пол.       — Тебе идёт, — он поднимает бровь, скользя взглядом по её лицу и останавливаясь на розовом ожоге, тянущемся вдоль носа и губ.       Она бьёт наотмашь. Сильнее, чем в первый раз. Малькольм давно упал бы на пол вместе со стулом, если бы не заклинание, удерживающее его на месте. Цепи вокруг его запястий звенят, когда он пытается пошевелиться.       Ноздри Джинни раздуваются, её грудная клетка рвано поднимается и опускается. Она пытается проморгаться, словно старается избавиться от тёмных кругов перед глазами.       — Что ж, — Гермиона призывает стул и садится напротив Малькольма. Джинни остаётся за её спиной, прижавшись спиной к стене. — Вышло совсем негостеприимно. Обещаю, — Гермиона смыкает губы и цокает, — что мы исправимся.       — Грейнджер, — Бэддок открывает правый глаз и смотрит на неё. — Видимо, это правда.       — Что именно, Малькольм?       — Власть тебе к лицу.       Гермиона неотрывно смотрит на него, пристально вглядываясь в знакомые черты.       — Сочту за комплимент, — она кладёт руки на спинку стула. — У нас два пути: ты спокойно отвечаешь на наши вопросы и остаешься в живых, либо подвергаешься пыткам и умираешь. Довольно простой выбор, как по мне.       Он гадко ухмыляется.       — Простой? И что бы ты предпочла, Грейнджер? Неужели первый вариант?       — Очевидно, что нет. Но разве я вправе лишать тебя выбора?       Глаза Малькольма вновь приковываются к стоящей у стены Джинни. Казалось, что он уже всё давно решил для себя. Принял судьбу без построения иллюзий вокруг возможности освобождения.       — Члены Восстания всегда принимают такие решения, — на его губах растекается улыбка, похожая на волчий оскал. Зубы измазаны в крови, вытекающей из носа и ран на губах. — Жертвуют собой лишь бы не дать докопаться до информации.       Гермиона задерживает дыхание. Воцаряется оглушающая тишина. Он говорит о Роне, и все прекрасно понимают это. Все чувствуют это нутром, которое рвётся от колющих ощущений несправедливости и яростного желания отомстить.       Джинни срывается с места первой и наставляет на Малькольма палочку. Из кончика вырывается страшное, болезненное проклятие, которое превращает кровь в кипяток. Кожа Бэддока становится почти малиновой, он истошно кричит, запрокидывая голову назад.       Гермиона встаёт с места и кладёт руку на плечо Джинни, вынуждая ту опустить палочку. Уизли кротко и рвано дышит, её глаза слезятся, она резко смахивает влагу с ресниц и судорожно глотает.       Малькольм пытается расхохотаться сквозь сковавшую его боль. Его горло дёргается от приступов смеха и судорог. Он смотрит в потолок, переводя дыхание, пока Гермиона гладит Джинни по спине и шепчет на ухо успокаивающие слова. Они не действуют, и тогда она говорит, что отстранит её от ближайших операций. Это срабатывает как переключатель — Джинни мигом приходит в себя и использует окклюменцию в качестве обороны.       Гермиона не думает о том, что использует запрещённые приёмы, когда они выступают единственным средством для контроля.       Ей давно стало плевать, что следовало делать ради победы и сохранения дисциплины. Грюм был непревзойденным учителем в этой сфере.       — Занятно, — её окклюменция как защитный слой — не даёт истинным эмоциям вырваться наружу, позволяет сохранять баланс. Малькольм смотрит на Джинни, а следом переводит взгляд воспалённых глаз на Гермиону. — Теперь понятно, почему он ищет тебя.       Её брови медленно поднимаются вверх. Гермиона смотрит на Бэддока исподлобья, опустив подбородок к груди.       — Он?       — Наш Командор.       Его слова бьют по коленям. Она начинает тонуть в пучине миллиарда мыслей.       — Командор?       Гермиона вопросительно смотрит на Малькольма. Слишком много вопросов бродит в голове в поиске ответов. Она не понимает, что он имеет в виду, пока Симус внезапно не вмешивается в разговор:       — Да, Командор. Ведь это логично. Ты — лидер Восстания, Гермиона, — его голос звучит на уровне шёпота, с ноткой недовольства и некого восхищения и зависти. Непонятно, почему, но Симус говорит так тихо, будто рассказывает секрет.       Слова сливаются со спёртым воздухом в темнице. Их смысл затягивает верёвку на горле.       Гермионе не нравится, когда её называют так. Когда её возвышают над всеми остальными. Они все вносят огромный вклад в войну, отдают себя без остатка. Она не лидер, она лишь направляет их, даёт советы, изредка применяет санкции к тем, кто нарушает порядок.       К ней прислушиваются. Они никогда слепо не исполняют её приказы; члены Восстания спорят с ней, не соглашаются. Просто прислушиваются.       Гермиона смотрит на Симуса.       — Я не лидер Восстания.       Со стороны, где сидит Малькольм, раздаётся тихий и короткий смешок.       В груди Гермионы бурлят беспокойство и едкое чувство злости.       — Он же говорит о Малфое? — Джинни спрашивает это прежде, чем Малькольм успевает произнести хотя бы один звук.       Бэддок не в силах сдержать ухмылку. Гермиона извлекает из поведения любые признаки волнения.       Грудная клетка будто полыхает огнём. Гермиона сердито сверлит взглядом лицо Малькольма, раньше чем переводит глаза на Симуса, нервно крутящего палочку в руках.       — Конечно, он ищет тебя. Ты — препятствие.       — О, нет, — голос Малькольма становится увереннее, жёстче. — Дело далеко не в этом.       Гермиона отворачивает лицо в сторону. Она кривится, тяжело дышит, не желает слушать его. Джинни отталкивается от стены и подходит вплотную к Бэддоку, чуть подаваясь корпусом вперёд, чтобы их лица оказались на одном уровне.       — Тебя, кажется, поставили перед выбором, — она ногтем проводит вдоль острой челюсти. — Поэтому, выбирай и не пудри нам мозги. Иначе я убью тебя.       Гермиона делает глубокий вдох. Она впивается взглядом в перекошенное от ударов лицо Бэддока. Он щурится, продолжая смотреть на Гермиону.       Она жаждет, чтобы он прекратил так пристально разглядывать её, но вовремя улавливает просьбу в его взгляде.       — Оставьте нас наедине.       Симус удивлённо таращится на неё, Джинни резко выпрямляет спину и пятится назад, пытаясь понять, в своём ли уме Гермиона. Но судя по её поведению, она понимает, что Грейнджер уж точно не нужна защита. Уизли бросает взгляд, полный ненависти, на Малькольма, прежде чем раствориться в коридоре, утаскивая Симуса за собой.       Кожа немеет от холода, царящего в камере. Гермиона обнимает себя за плечи, удобно перехватывая палочку, чтобы продемонстрировать своё орудие и превосходство Бэддоку и лишить его любых мыслей о нападении на неё.       — Итак, — протягивает она. — Малфой.       — Командор.       — Мерзкий ублюдок.       Малькольм стягиват брови к центру от недовольства.       — И что ему надо от меня?       — Ему ничего не нужно от тебя, — откликается Бэддок. — Ему нужна ты.       Её сердце совершает кульбит, следом ударяется о рёбра, а затем замирает на мгновение, прежде чем забиться с тройной скоростью. Она с трудом втягивает воздух в лёгкие. Между ними ощущается тяжесть от тайн и вопросов.       Малфой кажется воплощением дьявола, терзающим и калечащим невинные души. Некогда трусливый, лишённый любой отваги мальчишка стал тем, кто на руинах построил личное царство. Путаясь в собственных предположениях, Гермиона пыталась докопаться до истины, отчаянно старалась понять, что движило им.       Он был так слаб раньше, так нерешителен и так жалок. Его внезапное восстание из пепла стало первым и сильным ударом по новому миру, который только начал долгий путь восстановления.       Пока Гермиону воочию не сталкивают лицом к лицу с этим именем, она и не подозревает, что к Малфою у неё вообще есть хоть какие-то чувства, помимо ненависти.       Любопытство.       — И зачем же ему нужна я?       — Если бы я знал, — Малькольм вальяжно закатывает глаза. — Это загадка для всех тех, кто получил приказ.       — Приказ взять меня?       — Как всегда правильный ответ, Грейнджер.       Гермиона пытается сохранять спокойствие. Ей известно об операциях, которые проводили Приспешники и главной задачей которых было взятие в плен лидера Восстания. Она смотрит на Малькольма бесстрастным взглядом. Эмоции вновь заключены в темницу её сознания.       — Ты принял решение, Малькольм?       У неё нет никакого желания слушать это, ведь следом — в ночи, когда по потолку будут плыть страшные тени от скрюченных веток старого дерева за окном, — ей придётся анализировать. Она обессилена. С неё хватит. На сегодня уж точно.       — Зови Уизли. Полагаю, это то, о чём она мечтала перед сном.       Джинни убивает его медленно, безжалостно и кровожадно. Её рука не дрогнула ни на секунду, пока она накладывала на него убивающее заклинание, заставляющее внутренние органы гнить, а затем восстанавливаться, чтобы продлить момент гибели.       Состояние Уизли кажется Гермионе слишком шатким, чтобы допускать её до командования даже мелкими группами людей, хотя Джинни остервенело бьётся за эту возможность. Расшатанная нервная система часто даёт сбой, высвобождая слишком агрессивные чувства. Джинни страдает от панических приступов и маниакальных идей. Она видит угрозу в каждом. Видит то, чего, на самом деле, не существует. Её одолевает паранойя. Она копит всё в себе, отказываясь делиться эмоциями, как делала это раньше.       Джинни становится замкнутой, подозрительной, тихой. Её постоянно приходится вытягивать из глубоких раздумий, пристальный взгляд заставляет строй мурашек бежать по коже.       Гермиона знает, что Джинни жаждет мести. Знает, что та думает об этом постоянно.       Она тренируется больше остальных, постоянно оттачивает навыки и старается познать все грани своих возможностей. Гермиона прекрасно осведомлена, что Джинни посвящает много времени изучению разных сфер волшебства: от древних темнейших искусств до анимагии.       Она одна из немногих, кто каждую свободную минуту пытается придумать что-то, что может дать им фору в этой войне. Новые способы допросов, новые варианты шпионажа, новые возможности ведения боя — Джинни анализирует абсолютно всё.       Её успехи кажутся колоссальными. Гермиона внимательно выслушивает предложенные варианты, прежде чем остановиться на безопасном использовании Патронусов и продолжении исследования продвинутых чар невидимости. Джинни настаивает на необходимости освоения анимагии, доказывает эффективность применения этого способа для добычи информации, подробно описывает все преимущества. Но на это требуется время и силы. Гермиона даёт добро лишь в случае, если Джинни не будет фанатично отказываться от сна и еды ради достижения цели.       Попытки на протяжении последних трёх месяцев заканчиваются провалами.       Когда Гермионе кажется, что Джинни сдастся, та лишь злится и пытается ещё и ещё.       Уизли стремительно меняется. Её характер каменеет. Она словно покрывается костяным панцирем в целях защиты раненых чувств. Гермиона не сомневается, что смерть Гарри и братьев стирает все те черты, которые были присущи ей раньше.       Её палочка в руке не дрожит, пока она накладывает страшные проклятия на Бэддока.       Ни единая душа не говорит ей ни слова. Симус коротко кивает, когда та выходит из камеры, Гермиона разворачивается и уходит в свою комнату, где её ждут рассуждения о жизни и смерти, прошлом и будущем, Малфое и его целях.       И эти мысли убаюкивают её, вынуждая провалиться в сон и проспать до самого утра без лишних сомнений о новом дне, операциях и ответственности за жизни других. И лишь в запутанной паутине подобных размышлений она теряется, забывая, что каждое решение и каждое малейшее действие несёт в себе неотвратимые последствия.       Гермиона знает, что во сне она может оказаться где угодно. И её первый инстинкт, когда разум полностью осознает нереальность происходящего, переместиться в прошлое.       Ей прекрасно известно, как беспрепятственно сновидения разрушают границы, давая свободу.       Гарри смотрит на неё. Она чувствует, как сердце сжимается от боли, горло сковывают горечь и слёзы. Он живой. Такой тёплый, родной. Его глаза блестят, когда радостная улыбка появляется на лице. Гарри полон надежд. В этот самый миг, когда Гермиона делает к нему шаг и пытается взять за руку, она видит в его радужке огонёк веры в будущее. Его кожа горячая, вены пульсируют, а улыбка будто увековечивается на губах. Он молчит довольно долго, прежде чем открыть рот, но его слова звучат так, будто тело опустили под толщу воды. Гарри словно отдаляется от неё, пытается ухватиться за ладонь, которую Гермиона тянет к нему, но бездна беспощадна. В темноте зелёный блеск угасает, Гарри исчезает из созданного её воображением мира, вновь отнимая у неё возможность попрощаться.       Когда Гермиона распахивает глаза, ей требуется несколько долгих мгновений, чтобы прогнать остатки сна и вырваться из глубокой ямы, вырытой её собственным сознанием. Она глубоко дышит. Только спустя минуту ей удаётся уловить посторонний шум в комнате — собственный плач, который удавалось сдерживать на протяжении месяцев. Она пару раз позволяет себе всхлипнуть, прежде чем сглотнуть и приказать успокоиться.       Она искалечена войной. Найдя подтверждение в собственном поведении, она наконец признаётся себе в этом спустя какое-то время после смерти Гарри. Её надламывали гибели других членов Восстания. Они ломали фундамент, на котором ей удавалось балансировать, но кончина Гарри нанесла сокрушительный удар. И теперь Гермиона будто летела в пропасть.       Однажды Невилл сказал ей, что боль куёт способность к сопротивлению. Её угнетает мысль, что храбрый гриффиндорский дух слабеет от удушающей агонии, освобождая место для чего-то более тёмного, чего-то, к чему раньше она испытывала отвращение. Но это война. Для победы следовало забыть о жалости и дать волю тому, благодаря чему можно было выиграть.       Гермиона посчитала, что ей следовало забыть о правилах честного боя: никаких долгих допросов, никаких обменов пленными, никакой жалости на поле боя.       Этой ночью ей снился не только Гарри.       Она помнила его лицо и глаза, смотрящие на неё с первой страницы «Ежедневного пророка». Он был ослеплён вспышкой, прикрывал лицо ладонью, кривился от возмущения и что-то пытался крикнуть, но цикл обрывался, возвращаясь в начало. Светлые волосы казались почти белыми, кожа была по-прежнему аристократического бледного оттенка, глаза… они были самой загадочной чертой. Во взгляде было слишком много сложных эмоций. Гермиона часто возвращалась к мыслям о Малфое в то время, когда Министерство разыгрывало спектакль — «справедливый суд над Пожирателями смерти». Новости о его домашнем аресте были восприняты в штыки членами Восстания. Всем хотелось ещё большей крови.       Она помнит звук хруста костей, когда Рон схватил Кассиуса Уоррингтона в лесу неподалёку от нового убежища. Крик бывшего слизеринца запутался в шуме листвы, пока наконец не стих навсегда.       Тяжесть войны опустилась на мир вновь в тот момент, когда Драко Малфой убил авроров и сбежал из родового Поместья. Скорее всего, война и вовсе никогда не заканчивалась. Та пауза, которая продлилась совсем недолго, была похожа на разгон перед прыжком — ты отступаешь, чтобы следом перепрыгнуть овраг.       Пожиратели затаились, чтобы найти нового идола, и, обнаружив его в образе Малфоя, они погрузили мир в состояние войны вновь.       Рон отрицал, что Малфой был способен на это. Юношеский максимализм не позволял ему отчётливо увидеть картину целиком. Он яростно возражал на собраниях, говорил, что Малфой не мог быть причастен к организации атак, но любые аргументы с его стороны уничтожались фактами членов Восстания, которые сталкивались с последствиями лично.       Драко Малфой превратился в нового лидера Тёмных сил. В его власти находились люди и ресурсы. Он шагал вперёд, захватывая земли и подчиняя себе целые поселения.       Драко Малфой похоронил своё прошлое я. Его место занял жестокий, одержимый властью человек, требующий подчинения.       Никто не мог понять, как это удалось ему. Почему Пожиратели смерти, сумевшие сбежать и уйти в подполье, решили следовать за ним. Что он мог им предложить? Неужели они были так глубоко погружены в своё отчаяние, что решили примкнуть к нему?       Члены Ордена Феникса, обсуждая в тёмных кулуарах дальнейший план действий, обменивались полученными сведениями: до кого-то доходили слухи о том, что Малфой сильно изменился за то время, которое провёл дома рядом с матерью в ожидании судного дня, кто-то слышал, что спрятанные ресурсы его семьи были настолько обширны, что за эти средства он с лёгкостью мог бы купить себе целую армию.       Гермиона громко ударила по столу рукой, когда Перси сказал, что ему удалось перехватить разговор двух Приспешников, которые взяли себе новое имя, и те, не скрывая собственного восхищения и страха, обсуждали, будто Тёмный Лорд поместил ещё одну часть своей души в тело Драко.       Причины такого влияния Малфоя оставались загадкой.       Гермиона подвергалась мыслям о нём довольно часто, пытаясь докопаться до сути. Он жаждал власти? Свободы? Её?       Она вздрагивает. Сон стал слишком тяжёлым бременем. Сознание чересчур открыто, нет пути к побегу от собственных мыслей.       Солнце едва поднимается над горизонтом, когда по окну начинают барабанить крохотные капли дождя.       Гермиона, смахивая с себя объятья сна, наконец встаёт с кровати, позволяя себе полежать в горизонтальном положении дополнительные пять минут. В любом случае, она спустится вниз раньше остальных.       Спустя час в доме поднимается шум: топот ног смешивается со звуками приготовлений и криками в комнатах. Все взбудоражены предстоящей операцией. Кто-то вспоминает боевые заклинания, кто-то размышляет об удобстве мантий и наброшенных на голову капюшонах. Но чаще в этом гоготе и крике слышны слова надежды о том, что всё будет хорошо.       — Мы выдвигаемся, — Джинни затягивает шнуровку на ботинках и убирает волосы в пучок. Она коротко смотрит на Симуса и вскидывает бровь. — Что?       — Мне надоел твой приказной тон.       — Мерлин, пошевеливайся, — её брови изгибаются от недовольства. Невилл тихо хихикает, но резко замолкает, когда Финниган бросает на него хмурый взгляд. — Нет смысла ждать полного восхода солнца. Видимость, — Джинни быстро смотрит в окно и морщится, — приемлемая.       Уизли перехватывает палочку и начинает вертеть ею в руке. Разминает суставы, смотря на Гермиону.       Они обмениваются короткими кивками, прежде чем Гермиона встаёт в центр комнаты и окидывает взглядом собравшихся. Окружившие её люди выглядят сонными и уставшими. Она пристально смотрит на Захарию Смита.       — Почему ты здесь?       — Потому что все здесь, — парирует он, цокая. Его волосы прилипли к потному лбу и нависли над красными от недосыпа глазами.       Захария едва оправился от прошлой операции. Удача улыбнулась ему, позволив выжить, и вряд ли стоит ожидать от неё еще хотя бы мимолётной ухмылки в следующий раз. Нельзя рисковать.       — Ты должен быть в другом месте.       — Я должен быть здесь.       — Нет, — Гермиона чувствует, как раздражение заползает под кожу. — И даже не смей спорить, Захария. Когда Помфри пришлёт мне докладную записку о стабильном состоянии твоего здоровья, тогда ты получишь от меня личное приглашение присоединиться, а пока, — она хмурит брови в ответ на его фырканье, — отправляйся в лазарет.       Захария недовольно смотрит на неё ещё какие-то десять секунд, прежде чем Симус толкает его в плечо и выгоняет из комнаты, следя за тем, чтобы Смит покинул штаб через не прослеживаемую каминную сеть.       — Нет смысла упоминать об осторожности? — Гермиона надевает перчатки и затягивает шарф. — Без героизма. Хотя кому я это говорю, — бурчит она себе под нос, видя среди людей истинных гриффиндорцев.       Все качают головами. Они всё равно будут рисковать, лезть вперёд, стремиться взять в плен или убить как можно больше врагов. Их рвёт на куски от желания выплеснуть злость. Кости горят от предвкушения битвы.       Рон стал первым, кто однажды высказался по поводу плена в таком ключе: если тебя пытаются поймать и уже загнали в угол — умри и забери как можно больше врагов с собой. Он стал повторять это чаще, почти на каждом собрании, несмотря на протесты Гермионы.       Той Гермионы, которая ещё хоть как-то верила в победу без больших потерь.       Она не заметила, как его слова стали неписаной истиной для членов Восстания. Ей не приходилось озвучивать или задавать вопросы, чтобы понять — все будут поступать так, как поступил Рон.       Спираль аппарации закручивает её и всех остальных. Приземление получается жёстким и горячим.       Бирмингем — эпицентр настоящего пекла. Южная часть города, которая плавно сливается с лесной полосой, полностью охвачена огнём. Яркое пламя поднимается так высоко, что касается макушек деревьев.       Если оборотни и ждали помощь, то их численность явно невелика.       Фауст обещал, что его стая будет патрулировать примыкающую к Уорикширу границу.       Гермиона, наложив на шарф заклинание, чтобы не подавиться угарным газом, приказывает своим людям сделать то же самое. Им не было смысла прятаться. Приспешники точно ждали их, поэтому оставалось лишь отыскать стадо и дать отпор.       В толпе слышится крик, как только Гермиона проскальзывает за ближайшее уцелевшее здание. Она успевает разглядеть в тёмном облаке, окутавшем улицу, падающее на землю тело Анджелины. Её глаза остекленевшие, безжизненные.       Гермиона яростно выдыхает и смотрит на Джинни, которая расположилась за зданием напротив. Они одновременно стискивают палочки в руках. Кивок, и они обе выбегают из укрытия, посылая разноцветные лучи проклятий в тёмные фигуры. Те падают, поднимаются и снова падают — уже замертво — от прилетевших в спину смертельных заклятий Симуса и Терри Бута.       Гермиона швыряет в правую сторону очередь из болезненных проклятий, следом скрываясь за полуразрушенным забором. Она успевает упереться ногами в землю, проехав по грязи около метра, и хватается за сломанную каменную статую в саду охваченного огнём дома.       Она наблюдает, как несколько членов Восстания несутся вперёд. Гермиона физически ощущает, как вскипает кровь и как истошно сердце пытается вырваться наружу. Это чувство пьянит. Адреналин сливается с каждой молекулой, заставляя её вынырнуть из укрытия и побежать дальше, — необходимо выполнить план.       Она ищет глазами Джинни — её рыжую шевелюру — и находит. Уизли ведёт ожесточённый бой с тремя фигурами в тёмных мантиях, которые словно даже не пытаются убить её. Они аппарируют и появляются в метре от неё, а потом исчезают вновь.       Будто это какая-то игра в догонялки.       Гермиона срывается с места и мчится к Джинни, пока та внезапно не сливается с чёрным, непроглядным туманом и не исчезает.