Я дам тебе все

      Гермиона не покидает свою комнату. Она находится в безмолвной тишине, не разрешая Малфою приближаться к ней. Иногда ей кажется, что она погружена в вакуум.       Газеты больше не появляются на её прикроватной тумбе. Рука не тянется к дверной ручке, чтобы выйти и начать плутать в длинных коридорах, ведущих к библиотеке.       Ей кажется, что в душе разрастается дыра, которая постепенно поглощает сердце.       Ночные кошмары становятся её постоянными спутниками.       Жертвы войны всегда вспыхивают в сознании под конец сновидения, чтобы оставить более яркий отпечаток. Люди, уничтоженные войной, но всё ещё бросающиеся в бой, больше походят на живых трупов. В волосах своих друзей она часто видит седые пряди. Гермиона не задумывается, как сильно может влиять стресс, пока не замечает у себя седину, глядя в зеркало после очередного сражения.       Это воспоминание находится на поверхности. До него даже не нужно тянуться.       Чувства превращаются в запредельную роскошь.       Гермиона вспоминает, как постоянно копила в себе эмоции, держала их на цепи внутри сознания, не позволяла вырываться наружу, пока не оставалась одна. В её распоряжении всегда было несколько минут, чтобы дать волю чувствам, но по истечении этого времени она вновь запирала их на замок.       Гермиона ловит себя на мысли, что она плачет. Эмоции вырываются, обрушиваются на неё, словно ледяная лавина. Она думает о Малфое. О том, кем он стал для неё. О том, кто он и что делает.       Целитель наведывается к ней через день. Он осматривает её, что-то пишет неаккуратным почерком и устало выдыхает, закрывая тетрадь. Диаграмма над её головой пестрит от ярких красок, которые следом сливаются воедино и пульсируют в лобной части.       Несовместимость зелья, чья природа остаётся неизвестной, и Умиротворяющего бальзама оказывает взрывной эффект на мозг Гермионы. Целитель говорит о незначительных повреждениях и последствиях, с которыми легко бороться, но она видит в его глазах страх и сожаление.       Иногда Гермиона приходит в себя, сидя в ванной. Она проводит руками по плечам, вода уже давно становится холодной, и её одолевает ледяной озноб. Зубы клацают друг об друга, а перед глазами скачут тёмные круги.       Она не знает точное количество членов Восстания, которые погибли из-за неё.       Злость становится центральным чувством.       Гермиона злится на Джинни. За то, что та не послушала её. За то, что позволила желанию мести взять над ней верх. За то, что, несмотря на предупреждение, решила пожертвовать жизнями невинных людей.       Восстание больше не может бороться. Его попросту больше нет. Гермиона прекрасно понимает, что даже если кто-то и остался жив, этого не будет достаточно для того, чтобы дать отпор. И она не питает иллюзий, что на горизонте Восстания может маячить победа. Остаткам Ордена Феникса необходимо уйти в подполье, чтобы справиться и пережить войну. Им надо раствориться в толпе выживших и сбежать подальше. Оставить своё прошлое позади ради будущего, которое тусклым светом надежды ещё мигает где-то впереди. Где-то там, куда ещё можно добраться.       Гермиона думает о том, что может ждать её. О судьбе, которая предначертана ей и которая смотрит на неё глазами серого оттенка.       Она знает, что он не отпустит её, и ей не хочется, чтобы это произошло. Гермиона эфемерно чувствует его прикосновения и дыхание на коже. Щемящее ощущение берёт сердце в тиски.       Он опасный, злой, холодный, но Гермиона знает его другие стороны.       Малфой переворачивает её мир, который уже давно трещал по швам.       Луна, отбрасывающая длинные тёмные тени, одиноко висит в небе, когда Гермиона внимательно изучает её и скользит пальцем по стеклу. Она кажется такой же холодной, как и он, но ей отчаянно хочется дотянуться до неё.       Гермиона впервые зовёт Малфоя к себе, и он выглядит измотанным. Она жмурится, по привычке обнимая себя руками. Между ними пропасть. Не та, которая была до того, как она попала сюда. Не овраг, до краёв наполненный злостью к нему и избыточным любопытством. А пропасть из непонимания, что делать дальше. Пропасть, куда они оба падают.       Гермиона чувствует на себе его пристальный взгляд. Наступает долгое молчание, которое прерывает Малфой:       — Я не знаю, как всё исправить.       Проходит пару секунд, прежде чем Гермиона отмирает.       Падение прекращается.       Гермиона требует встречи с Джинни, прекрасно понимая, что Малфой не сможет отказать. Ей кажется, что на это потребуется всего минута, пока расстояние между ними не начинает искриться от напряжения, которое они не в состоянии ослабить. Не тогда, когда они стоят так близко друг к другу, и никто не осмеливается прикоснуться к человеку напротив.       Каждое слово разрезает пространство подобно острому кинжалу.       Гермиона с твёрдой уверенностью смотрит на Драко, пока он пожирает её голодным взглядом. Она замечает, как дрожат его руки, подмечает жажду в глазах, и внутри всё сжимается от жара, когда Малфой всё-таки сдаётся.       Он так часто говорит ей о слабостях и совсем не скрывает своих.       Она — его слабость.       Он готов дать ей всё. И она готова взять это.       Джинни едва может говорить. Она безумным взглядом огибает стены вокруг, пока её некогда горящие глаза не замирают на Гермионе. Её пробивает дрожь. Настолько сильная, что зубы стучат друг об друга, напоминая удары града по оконному стеклу.       Джинни долгое время молчит, просто наблюдая, как Гермиона медленно подходит к ней и садится напротив. Терпит и поджимает губы, когда та поправляет её спутавшиеся волосы.       Их разговор короткий и немногословный.       Им обеим просто нечего друг другу сказать. Гермиона не упоминает жертв Восстания, Джинни не бросается на неё с обвинениями в предательстве. Они обмениваются короткими фразами о счастливом детстве и прошлом, которое превратилось в такое настоящее.       Джинни кашляет, словно пытается выплюнуть из лёгких густой дым последнего сражения. Она кривится от боли, опускает голову, и Гермиона видит, как с подбородка срываются мелкие капли слёз.       Восстания и правда больше нет.       Джинни захлёбывается слезами, бормочет себе под нос имя Гарри и членов своей семьи и говорит, что ей больше не за что сражаться. У неё больше никого нет, кроме матери. Нет Гермионы.       Она устала, и это отчётливо заметно в чертах её лица. Джинни превращается в призрака, отныне отправляющегося в скитание по миру в поисках своего пристанища.       Они расходятся без объятий и громких слов о прощении. Джинни уходит, не оборачиваясь. Бесшумно растворяется в тумане за холмом при первых солнечных лучах в то морозное утро, когда сердце Гермионы продолжает отбивать ритм, хотя ей кажется, что оно разбито на миллион осколков.       Её плеча касается горячая ладонь Драко, и он уводит её домой, не говоря ни слова.       Гермиона думает о решениях и их последствиях, о непредсказуемости и несправедливости жизни. Она пытается докопаться до истины и освободить себя от вечных раздумий. Её мозг болезненно пульсирует, стоит ей подумать, как всё могло сложиться, если бы Гарри был жив, если бы Рон по-прежнему был рядом, если бы Джинни не испытала всю ту боль, которую никогда не заслуживала.       Её одолевает приступ. Она приходит в себя, лежа на кровати, когда Драко гладит её по щекам, липким от слёз.       Боль снова сменяется злостью, которая, испаряясь, внезапно оставляет полое место в груди. Но эта пустота живёт там недолго. Её постепенно заполняет желание перемен.       Гермиона думает о Драко и его тёмных сторонах, которые манят к себе, обольщают и будто дарят свободу выбора. Думает о Добре и Зле, о Свете и Тьме, о любви и ненависти. Обо всём, что имеет противоположность.       Думает о себе и Драко.       Их судьбы — череда случайностей, которые произошли и которые повлекли за собой такую жизнь. И единственный вариант не сойти с ума и прекратить терзать себя — принять это.       Гермиона выдыхает и открывает глаза. Будто впервые за долгое время.       Когда Малфой разговаривает с ней, он будто прощупывает её слабые места, а затем надавливает и использует против неё, и только спустя какое-то время Гермиона осознаёт, что это лишь игра, чтобы показать то, чего она поистине желает. Он не говорит о войне, захвате стран или убийствах тех, кто не хочет подчиняться. Малфой действует тоньше. Он рассуждает о создании нового мира, поддержании контроля и развитии магического общества. Он полон энтузиазма. Каждое его слово проникает в мозг и оседает там, впитывается и становится прописной истиной. Малфой твердит о преобразовании Министерства, нежелании связываться с остатками Восстания, стремлении наладить связи с ближними европейскими странами без применения насилия, если те не будут оказывать сопротивления.       Он использует пропаганду, деньги и манипулирование, искусством которого овладел на высшем уровне. После каждого появления его колдографии в газете количество Приспешников увеличивается. Ему не требуется прилагать усилия, не нужно жертвовать людьми, чтобы добиваться желаемого. Он применяет Восстание в качестве оружия, которое якобы неумолимо уничтожает всех, кто хочет жить мирно. Выстраивает всё так, будто они нападают, подвергают всех опасности, а его люди лишь выступают в качестве защиты.       Однажды газета появляется на её тумбе. Солнечные лучи скользят по пергаменту, подсвечивая текст.       «Пророк» публикует огромную статью, в которой Драко упоминает имя Гермионы и говорит о том, что героиня войны отныне на его стороне, и Грейнджер находит Малфоя в его кабинете, заряжает звонкую пощёчину, бьёт в грудь, отталкивает от себя, срывается на крик и вылетает в коридор.       В грудной клетке образуется торнадо из ярости и гнева. Гермиона срывает со стен бережно повешенные эльфами семейные гобелены, переворачивает мебель в гостиной, разбивает бутылки с виски. Малфой наблюдает за ней, молчит, выслушивает в свой адрес то, чего никогда бы не стал терпеть от кого бы то ни было ещё.       Он хватает её за руку, в которой оказывается очередной свежий выпуск газеты с его фотографией на первой странице, где он жмёт руку итальянскому министру. Гермиона замирает. Перестаёт дышать, когда он сильнее стискивает запястье и опускает её руку. Его лицо искажается.       Они стоят в тишине несколько долгих секунд, прежде чем Малфой кладёт её ладонь себе на грудь прямо под сердце.       — Чувствуешь? — ткань сминается под пальцами. Гермиона по-прежнему не дышит. Воздух попросту не может протиснуться внутрь. Её глаза бегают по его лицу, останавливаясь на губах, а следом скользят выше, встречаясь с голодным взглядом. — Твоё бьётся так же быстро, не так ли? И это не от того, что ты устроила пять минут назад.       — Нет.       — Лгунья.       Гермиона чувствует, как под кожей оживают и воспламеняются нервные окончания. Холодный воздух в комнате сжимает лёгкие. Аромат его духов — резкий и дурманящий — смешивается с запахом в комнате, в клочья разрывая нутро. Гермиону отбрасывает в недалёкое прошлое, когда она жадно вдыхала его, упивалась им, жаждала большего.       От него по-прежнему разит ледяной опасностью, но его прикосновения сродни языкам пламени, касающимся оголённых нервов.       Малфой прикусывает нижнюю губу. Медленно отпускает и проводит кончиком языка. Волна эйфории утягивает её в открытое, бушующее море соблазна. Сладостный огонь разливается внутри. Гермиона задерживает взгляд на его лице, но Малфой замечает всё. Он тёплым дыханием скользит по коже, отрывает ладонь Гермионы от своей груди и чуть надавливает пальцем на запястье. От него исходит жар, а кончики пальцев холоднее льда. Такой контраст сводит с ума. Подчиняет себе и бросает с обрыва прямиком в преисподнюю. И ощущение полёта становится необходимым. Малфой большим пальцем выводит круги на её коже и останавливается.       — Твой пульс всегда учащается, когда я рядом. Видимо, — он чуть подаётся вперёд и теперь нависает над ней, глядя в глаза, — у Гермионы Грейнджер тоже есть свои слабости. Остаётся найти ответ на вопрос: потакаешь ли ты им? Хотя, — тянет, жуёт буквы, выдыхает, — я и так знаю, что ответ положительный. Тебе нравится быть рядом. Признайся себе в этом. Признайся, что смысла играть по устаревшим правилам больше нет.       Он захватывает все её мысли. Рассудок больше не принадлежит ей.       Гермиона отчаянно сражается с самой собой, пока силы не покидают её. Это то же самое, что бороться с воздухом — без него ты не можешь существовать.       Драко решает вернуть ей палочку. Грейнджер заворожённо смотрит на древко, а потом на него. Именно так, как ему требуется. Именно так, как он желает.       — Я говорил, что не верну тебе палочку, пока ты не будешь смотреть на меня так, — говорит он настолько тихо, что Грейнджер приходится нахмуриться, чтобы уловить суть.       Она делает короткий вдох и отворачивается.       И это смущение, которое отражается в её карих глазах, прошивает его горячей нитью. От основания до кончиков пальцев.       Драко видит, как она сопротивляется, как мечется между «правильным» и «неправильным», как пытается найти любую зацепку, чтобы выбраться из болота, в которое угодила, но чем больше сопротивляется, тем глубже проваливается.       Гермиона ломает стены, ограждающие её от темноты.       Влияние Драко и влияние тёмной стороны неподвластны ей. Она позволяет себе забыться. Прежняя Гермиона Грейнджер тонет, задыхается, сгорает, чтобы возродиться подобно фениксу.       Приступов становится меньше. Они всё реже и реже атакуют её, когда перемены выкручивают Гермиону наизнанку. Она меняется. Становится жёстче, грубее, увереннее. В глаза возвращается прежний блеск.       Это единственный способ прекратить страдания.       Драко хватает того, что она рядом, что продолжает спорить, грубить, не бояться его. Это будоражит, превращает кровь в раскалённое железо, подводит к черте, за которой всепоглощающее безумие из страсти, больной одержимости и чего-то более глубокого и сильного.       Он становится опаснее. Гермиона видит, как меняется его политика ведения сражений, которых становится всё больше. Его аппетит растёт. Желание большей власти, словно голодный зверь, въедается ему в плоть и кровь. Его взгляд отныне кажется острее, поведение — сдержаннее и коварнее.       Гермиона не боится его. И знает ещё одного человека, который тоже не испытывает подобных чувств.       Нарцисса Малфой встречается с ней на террасе, вид с которой выходит на густой лес. Серые тучи медленно плывут по небосводу, тонкие золотистые лучи пытаются прорваться сквозь плотную вату облаков, когда Гермиона вздрагивает и оборачивается, глядя через плечо на статную женщину в элегантном платье.       Тонкие каблуки миссис Малфой стучат по деревянному полу, её плечи отведены назад до предела, голова высоко поднята, а ветер, словно боясь коснуться её, даже не колышет волосы.       Она медленно садится на резной стул напротив Гермионы и бросает взгляд на газету, которая лежит на столе рядом с чайным сервизом.       Нарцисса хмыкает и уводит глаза в сторону, следом возвращая взгляд к лицу Гермионы.       Между ними — пропасть непонимания, отрицания, предрассудков. И она кажется бездонной, непроходимой.       Гермиона сглатывает, теребит ажурную салфетку в руках, прежде чем открывает рот, но Нарцисса одним своим взглядом призывает проглотить слова, которые не успели сорваться с губ. В голубых глазах — настоящее море грусти и сожаления. Обтянутые тонкой кожей руки ложатся на стол и тянутся к чашке чая.       — Мисс Грейнджер, — наконец произносит она стальным голосом и снова замолкает, делает глоток, смотрит на Гермиону. Это безмолвие хуже крика и истерики. Оно слишком давящее, тяжёлое, опасное.       Гермиона замечает паутинку из морщин вокруг глаз. Ловит себя на мысли, что слишком пристально разглядывает лицо Нарциссы, и несколько раз растерянно моргает.       — Мисс Грейнджер, — повторяет миссис Малфой, — нам следовало встретиться раньше. Мне стоит извиниться, что я… — не хотела, читает между строк Гермиона, — не могла выкроить время для этой беседы. Знаете, это место, — она втягивает воздух, который пахнет дождём, — совсем не ощущается как родной дом. Хотя, возможно, это лишь мои чувства.       Гермиона замечает, как чуть подрагивают пальцы Нарциссы, когда та ставит чашку на блюдце и кладёт ладони на скатерть.       — Драко же, напротив, рад своему приобретению. Говорит, что здесь он не обременён прошлым, — она осторожно пожимает плечами, и лёгкая ухмылка касается уголков её тонкие губ. — Здесь он видит своё будущее, — глаза внимательно изучают Гермиону. — И, что самое удивительное, будущее с вами.       — Мы не говорили с ним об этом, — голос звучит уверенно, даже дерзко для такого рода беседы. Гермиона прикусывает язык и непроизвольно хмурит брови.       — А разве это уже не решено?       Нарцисса заметно расслабляется. Хрупкие плечи миссис Малфой опускаются, напряжение медленно сходит с лица, раздражение испаряется из крови.       Гермиона чувствует жар в груди, костях, суставах.       — К чему вы ведёте?       Нарцисса не может сдержать улыбку. Она чуть склоняет голову набок и шепчет:       — Вы, мисс Грейнджер, являетесь той, ради кого он лично пошёл в пекло. Той, ради кого он делал эти вещи и, скорее всего, будет продолжать их делать, — она взглядом стреляет в сторону лежащей газеты. — Я не хочу, чтобы это звучало как угроза. Но и не желаю, чтобы это было похоже на просьбу. Я просто хочу, чтобы вы поняли: если с Драко что-то произойдёт по вашей вине, то я сделаю всё, чтобы те остатки Восстания, которые ещё живы, пожалели, что когда-то связались с вами.       Рука миссис Малфой находит ладонь Гермионы и крепко сжимает. Будто это какой-то материнский поддерживающий жест, а не вражеский выпад.       Это пугает и восхищает одновременно.       Гермиона, ощущая неприятную пульсацию в черепе от ярости, смотрит на Нарциссу округлившимися глазами, прежде чем решает ответить, но небосвод раскалывает гром, будто предупреждая не говорить ничего лишнего.       Миссис Малфой не отпускает её ладонь.       Гермиона крепче стискивает её пальцы.       Нарцисса медленно выдыхает, её щёки становятся слегка розоватыми. Такой оттенок выглядит странно на бледной, почти призрачно-пепельной коже. Миссис Малфой прикрывает глаза, и, когда открывает их, они блестят от слёз.       — Мой сын — это моё наследие. То, что останется после меня и моего покойного мужа.       — Я понимаю, — почему-то так же шепотом кротко отвечает Гермиона.       Женщина громко сглатывает.       — Я не хотела показаться грубой, — её голос дрожит. — Мне необходимо донести до вас, что для меня нет ничего важнее моего сына.       Гермиона кладёт свободную руку на их сцепленные ладони.       — Я не допущу, чтобы с ним что-то произошло. Никогда.       Они сидят вдвоём ещё какое-то время, пока крупные капли дождя не начинают тарабанить по земле.       Пропасть медленно затягивается, пока не становится таких размеров, чтобы её можно было перешагнуть. Или хотя бы обойти.       Нарцисса изучает тёмно-зелёное пятно впереди, что представляет собой лес, обрамляющий Поместье. Она смахивает слёзы, оборачиваясь через плечо, и хмуро улыбается Гермионе, прощаясь. Смотрит вслед уходящей девушке, тихо вздыхает и скользит взглядом по свежему выпуску «Пророка», где на первой странице её сын, в окружении людей в тёмных мантиях, позирует с министром магии Швеции.       Она слишком хорошо знает его, чтобы не заметить блеск в серых глазах. Чтобы не распознать эту искру как признак лёгкого безумия.       Драко возвращается в Англию спустя несколько дней.       Он находит Нарциссу возле пруда, раскинутого недалеко от густого леса в восточной части Поместья. Она сидит на лавочке, обнимая себя за плечи. Ласковое весеннее солнце касается её лица и волос, и в свете дня она выглядит ещё более бледной и неживой.       — Единственное место, которое мне здесь по душе, — отстранённо говорит она, услышав Драко позади себя. Мать оборачивается и натянуто улыбается, когда он обходит её сбоку и садится рядом. — В тебе так много от Блэков, — она касается его руки, смотря в глаза. — Раньше мне казалось, что от отца ты перенял гораздо больше черт.       Пальцы с длинными ногтями кажутся ему такими тонкими и хрупкими, что Драко боится сильнее сжать её ладонь.       — Я всегда знал, что твоя кровь гораздо сильнее.       Нарцисса продолжает улыбаться, но взгляд пустой. Безликий. Не источающий материнское тепло.       — Кровь, — хмыкает она. — Удивительно, каким влиянием она обладает.       — Ты никогда не говоришь такие вещи просто так.       Нарцисса избавляется от улыбки, её лицо отныне выглядит серьёзно, почти хмуро.       — Истинным Блэкам всегда были присущи желание власти, неспособность устоять перед влечением и одержимостью чем-либо, потакание своим прихотям, стремление получить то, чего хочется, — она сужает глаза. — Любыми способами.       — И какой же пункт из этого списка присущ тебе?       — Никакой. Я ещё не назвала его, — Нарцисса кладёт руку на его щёку и нежно проводит подушечкой большого пальца вдоль скулы. Её прикосновение такое тёплое, желанное, родом из детства. Она горько улыбается и отводит взгляд, продолжая гладить Драко по щеке, какое-то время вглядываясь в чащу леса перед собой, затем закрывает глаза, подставляя лицо дотлевающему в небе солнцу, и в следующее мгновение вновь переводит взгляд на Драко. — Преданность и любовь к членам своей семьи даже тогда, когда кажется, что они поступают неправильно.       Она делится с ним своими переживаниями и желанием переехать к побережью, где с Северного моря будут срываться резкие порывы ветра, а шум волн будет успокаивать нервы.       Мать поджимает губы, и в её глазах сверкает огонёк материнского тепла.       — Тебе идёт быть таким, — говорит, склоняя голову, и тут же перехватывает озадаченный взгляд Драко. — Уверенным, менее импульсивным, чем в детстве, и… — она коротко вздыхает и сглатывает, — воодушевлённым. Словно ей удалось вдохнуть в тебя новую жизнь. Я и не подозревала, что именно это было так необходимо тебе.       Губы Драко неспешно изгибаются.       — Я и сам не до конца понимал, насколько сильно нуждался в этом. В ней.       Он обнимает мать, чувствует выпирающие из-за худобы лопатки и громко выдыхает, недовольно качая головой. Нарцисса цокает, улыбается и смотрит ему вслед, когда Драко направляется к дому. Растаявший снег превращается в грязную кашу под его ногами, ботинки надоедливо хлюпают, но ему всё равно. Он искренне улыбается, испытывая облегчение. Это ощущение сродни избавлению от тяжёлого груза на плечах. Дышать становится легче, отсутствие головной боли, сдавливающей виски, позволяет думать свободнее.       Он вглядывается в глаза Грейнджер до того момента, пока окружающий их мир не перестаёт существовать. Она с присущим ей любопытством разглядывает его, и сквозь тело Драко проходит сильный разряд молнии, поднимающий короткие волоски на шее.       Он так давно не прикасался к ней.       Его руки едва не начинают дрожать от пронзающей необходимости ощутить под кончиками пальцев её шелковистую кожу. Прерывистые вздохи разрывают грудь. Вихрь поднимается с низа живота и ползёт вверх. Драко почти готов сорваться с места, чтобы запустить руку в её волосы, вторгнуться языком в рот и никогда не отпускать от себя. Одержимость, превратившаяся в безжалостного монстра, который клыками разжёвывает скопившиеся внутри чувства, пронзает грудь.       — Ты считаешь меня чудовищем?       В её глазах он видит плескание непонимания и угрозы. Она смотрит на него, нахмурив брови, прежде чем расслабиться и выдохнуть.       — Я не понимаю некоторых твоих действий. Газеты пестрят от новостей про Скандинавию, и… Мерлин, мне кажется, что ты… ты переходишь черту.       — Черту? — хмыкает он и тут же поджимает губы, видя в выражении её лица презрение и недовольство. — Грейнджер, твой кругозор ограничен лишь газетами. Ты не знаешь изнанки, — Драко делает шаг к ней, видит, как она отступает, поэтому приближается ещё ближе и стремительнее. — Ты читаешь о жертвах и победах, но забываешь вглядываться между строк. Дания, Швеция и Норвегия всегда были приверженцами сохранения чистокровности среди волшебников. Верхушки этих государств никогда не выступали против принятия антимаггловских законов и не отказывались от укоренившихся в их головах предубеждений относительно магглорождённых, — уголки её губ изгибаются книзу. Грейнджер не моргает, не дышит, не шевелится. Пазлы в её голове застыли в одном положении, не желая собраться в единую картину. — Я меняю политику посредством уничтожения тех, кто является кукловодами.       Драко чувствует, как её горячее дыхание, сорвавшееся с губ, щекочет кожу, когда он вплотную подходит к ней и теперь впивается взглядом в её лицо. Он ощущает, как внутри него просыпается та его часть, которая любит загонять людей в тупик, обожает давить на больные места и уподобляться низостям вроде использования запрещённых приёмов.       — Если бы не я, гуманитарная помощь от Крама и компании добродетелей перестала бы поступать Восстанию ещё в самый разгар войны. Но я отдавал приказы не мешать, — Драко шагает ближе к ней и к краю, сорвавшись с которого разобьётся о скалы её ненависти. — Но теперь никто даже не думает помогать тем членам Восстания, которые по-прежнему живы и пытаются бороться, а не попрятались, как крысы.       Её рука поднимается вверх и замирает в нескольких сантиметрах от его лица, когда Драко перехватывает её запястье.       — Я уже позволил тебе сделать это однажды, — он отбрасывает руку Грейнджер в сторону. — Теперь ты переходишь черту.       Она втягивает нижнюю губу, позволяет Драко ворваться в личное пространство и коснуться её дрожащего подбородка холодными пальцами. Он поднимает её голову, чтобы внимательнее всмотреться в глаза.       — Вся помощь держалась на подростковой влюблённости Крама, — плюёт он. Её взгляд заползает слишком глубоко в него, оставляя там отпечаток. Грейнджер злится, Драко ухмыляется не в силах справиться с собой. — Интересно, как сильно на него косились, когда узнали, кто же является причиной его вожделения?       Грейнджер открывает губы в немом крике от возмущения. Драко стискивает её подбородок, проводит подушечкой пальца по уголку губ и отступает назад.       — Тебя же это не смущает, — её голос твёрд. — Почему должно было смущать его?       — Мы с ним различаемся. Заметь, я не просто помогаю, отсиживаясь в уютном доме в окружении своей чистокровной семьи. Я убиваю тех, кто и является причиной такого положения магглорождённых в их странах.       Грейнджер ошеломлённо смотрит на Драко, сминая нижнюю губу зубами.        — Я не понимаю, почему ты делаешь это, — слова звучат едва разборчиво из-за сдавленного шёпота. — Разве не ты был главным ненавистником грязнокровок?       Драко успевает сглотнуть колючий ком прежде, чем гадкие слова срываются с его губ.       — Ты одна из магглорождённых, — цедит он. — Разве тебя не мучает эта несправедливость?       Драко выходит из её комнаты, гордо задрав голову и хороня мысли о её вспыхнувших глазах при упоминании Крама. Он одерживает победу над ним, и Драко уверен, Грейнджер думает так же.       Она постепенно начинает присутствовать на собраниях, где поначалу на неё бросают неоднозначные взгляды, которые мигом прекращаются, как только Драко предупреждает каждого из Приспешников об опасности и возможной смерти, если кто-то косо посмотрит в её сторону. Она предлагает новые способы воздействия на правительства иностранных государств в целях минимизировать дискомфорт в обществе. «Люди — главный ресурс», — твердит она. Её глаза вспыхивают каждый раз, когда Драко выдвигает аргументы против. Он знает, что некоторые страны, с которыми они ведут переговоры, не желают сдаваться без боя.       Яксли всегда поддерживает его, вежливо предлагая Грейнджер не вмешиваться с подобной политикой. И она покорно соглашается спустя какое-то время, принимая его точку зрения. Драко видит изменения, наблюдает за ней и переменами в её поведении. Грейнджер перенимает от него некоторые черты, превращается в женщину, которая, стоя за его спиной, может вылепить из него по-настоящему могущественного человека. Её советы становятся бесценными, умение анализировать и обращать внимание на крошечные детали — первосортными навыками, хладнокровность граничит с той страстью, которая бурлит в её венах.       Она рьяно спорит с Драко, рвёт в клочья его стратегию относительно подчинения магических существ, обитающих в тёмных лесах на Востоке Англии, где до сих пор ведутся ожесточённые бои. Приспешники гибнут от укусов оборотней, их кровь сжижается от яда Акромантулов. Каждое столкновение с существами предрекает потери.       Но когда дело касается его действий на Севере, Грейнджер покорно кивает и соглашается, пока не желая вмешиваться, но Драко предельно ясно, что спустя некоторое время, именно она начнёт говорить так, как он и ожидает.       Проходит время, прежде чем Гермиона набирается смелости попытаться найти в отражении зеркала своё прошлое я. Но перед ней предстаёт совершенно другой человек — полный уверенности, бесстрашия, огня.       Она запрокидывает голову, крепко сжимая края раковины и поджимая губы, впиваясь в них зубами. Втягивает воздух, задерживает дыхание и резко выдыхает, оставляя на зеркале мутный круг.       Гарри. Рон. Джинни. Восстание. Быстро сменяющиеся картинки, в конце концов образующие красочное полотно из воспоминаний.       Борьба. Кровь. Боль. Смерть. Хаотично циркулирующие мгновения, накидывающие прочные оковы на сознание.       Одиночество. Желание. Принятие. Сбивающие с толку эмоции, сдавливающие горло и затягивающие тугой узел внизу живота.       Гермиона трясёт головой, позволяя кудрявым завиткам прилипнуть к губам. Перед глазами пляшут разноцветные фигурки. Ладони стремительно намокают, а сердце ускорено бьётся в груди.       Никакого отвращения к себе, к своим поступкам, к своим чувствам, которые могли раньше казаться преступными. Гермиона ощущает слабость в коленях и едва не падает на пол от бессилия перед той девушкой, в которую она превратилась и которая не оглядывается на зов болезненного прошлого.       Гермиона чувствует пугающий её трепет под рёбрами, когда видит его в своей комнате, когда стоит рядом с ним, когда он оказывается позади и ласкает дыханием кожу.       Малфой проводит с ней свободные вечера, говорит о тактиках, продвижениях, успехах. Гермиона касается его плеча, когда соглашается с ним, вздрагивает, стоит ему заправить непослушные пряди за ухо. Ей кажется, что воспоминания, которые вспыхивают под сжатыми веками о его нависающем теле поверх неё, были так давно, что они кажутся вымышленными.       Малфой перебирает её локоны, проводит пальцами по горячим щекам, и Гермиона отказывается бороться. Она позволяет ему врезаться телом в её, страстно смять губы, поглотить каждый её вздох и стон.       Гермиона касается его груди, проводит ногтем по грубым рубцам.       — Почему ты не избавишься от них?       Она слышит, как за его рёбрами пузырится смех, и тот резко срывается с губ, дыханием щекоча кожу. Драко ведёт ладонью по её плечу, касается лопаток и наматывает кудри на пальцы. Гермиона чувствует, как глубоко он втягивает воздух, зарывшись носом в её волосы.       Малфой ещё какое-то время молчит. Его рука перемещается на её пальцы, которыми она обводила его шрамы, рассекающие грудь. Он крепко сжимает их и подносит к губам, целует и выворачивает мысли Гермионы наизнанку.       — В моменты, когда мне кажется, что я непобедим, это напоминает о моей уязвимости, — выдыхает, вновь оставляя лёгкий поцелуй на её костяшках. — Не даёт забыться, — Гермиона поднимает голову и сталкивается с его уставшим взглядом. Глаза в приглушённом свете одинокой лампы кажутся тёмными на бледном лице. Драко переплетает их пальцы и вопросительно поднимает бровь. — Тебе они не нравятся?       Она отрицательно качает головой.       — Шрамы всегда служат напоминанием о прошлом. О том, что оно реально, — Гермиона натягивает на них одеяло свободной рукой. — Мне просто было интересно, что они значат для тебя.       На задворках сознания Гермиона успевает уловить еле ощутимый поцелуй в макушку, когда её мысли, словно песок, перетекают в новый день, едва она успевает закрыть глаза и провалиться в сон.       Драко атакует Швецию плечом к плечу с Тео. Тот безукоризненно выполняет свою задачу, следом напивается и разбивает лицо одному из министерских чиновников португальского Министерства, который бросил своих и поднял над головой белый флаг.       Он набирается смелости, обманом выманивает Паркинсон на встречу в укромном месте почти на краю чёртовой Земли и ставит её перед очередным выбором, где нет других вариантов, кроме как быть с ним.       После возвращения, она встречает Драко с огнём в глазах. Она держит в руках газету. С первой страницы ему улыбается «Молодой Командор, по крупицам освобождающий Европу».       Гермиона старается не думать о жертвах. Она заставляет мысли вращаться лишь по одной орбите — эти действия избавят магглорождённых от тех оков, которые надели на них те, кого он уничтожил.       Один её вид загоняет Драко в тупик. Он упрямо смотрит на её губы, сверкающие глаза и острый подбородок, который хочется схватить и за который хочется притянуть к себе.       Драко незачем скрывать то, что он чувствует.       — Я люблю тебя, — слова срываются сами по себе.       Грейнджер распахивает глаза, пошатываясь, отходит и замирает у стены. Она прижимает одну руку к груди, а другую к губам, будто её ударили.       Драко горит, его бросает в жар. Он едва успевает опомниться, как настигает её, упирается рукой в стену, а другой зарывается в непослушные кудри. Её короткие ноготки впиваются ему в череп, и Грейнджер притягивает его к себе, чтобы смять губы.       Она нужна ему. Ещё ближе. Сильнее.       Навсегда.       Пальцы крадутся к её вздымающейся груди. Она выдыхает ему в рот, глотает слова, говорит что-то, что кажется ему какой-то первобытной магией.       Её дыхание, его дыхание, их единый порыв. Стоять неимоверно тяжело.       Хрупкий мир, казалось, начал восстанавливаться.       Чтобы в следующее мгновение рухнуть окончательно.       Ему стало нечем дышать возле неё.       Поцелуй долгий, отчаянный, голодный. В нём смешивается вся палитра чувств, на который обрушивается весь груз воспоминаний, и он искрится всеми цветами эмоций. Он кажется отвратительным, пугающим, жестоким. Он кажется сном, видением, мечтой. Счастливая агония, сладкая боль. Он — мгновение, вечность, ничто. И он оказывается всем.       Драко хочет почувствовать её вкус, засунуть его как можно глубже себе в глотку и проглотить целиком, позволив ему раствориться в нём. Его желание любовь превращается в нечто неподвластное, чтобы потом, в будущем, раствориться в пустоте безысходного смирения. Его мысли больше не блуждают в темноте кошмаров. Они здесь: на кончике её языка, в мокрой дорожке, которую он всё же оставляет на её шее, в её пальцах, в тяжёлом дыхании, в растрёпанных волосах, в иссушенной коже, в изгибах на её ключице. Они зарождаются в ней, они становятся ей.       Грейнджер принадлежит ему, а он отныне и навсегда принадлежит ей.       Все сомнения растворяются в этом союзе, в этом слиянии, в этом хаотичном сплетении тел. Гермиона царапает кожу на шее, когда Драко грубо сжимает талию, скользит ниже. Туманное оцепенение спадает, они оба отдаются во власть тому страстному безумию, которое возникло между ними. Которое уже не кажется таким неправильным, а, наоборот, отныне это нечто, что является самым естественным и давно предрешённым.       Она — хранительница Света, погасшего в затмении, и он — воплощение Темноты, растрескавшейся от солнечных лучей.       И они оба уверены, что их жизни — путь, охваченный пламенем. И каждый раз входя в огонь, им хочется сгореть дотла.