Потому и страшно

Снова здесь, снова в моей голове. Снова плохо сплю, не вижу сны, снова не ем. Снова привет, ты в отраженьях луж, В обрывках газет, в каждой выкуренной пачке сигарет. Ты не со мной и не здесь, снова привет!

***

      — Ало, Тамара. Приезжайте.       Внутри горело, разливалось по всему телу. Холод колол пальцы, озябшие то ли от мороза, то ли от увесистого рюкзака в руках. Ноги проваливались в сугробы по колено, каждый следующий шаг давался труднее, хотелось закричать. Пустырь был словно мёртвый, лишь я одинокой фигурой нарушала его покой. Лес смотрел издалека хитрыми глазами, не моргал даже. Мурашки.       Я не хочу вспоминать.       Шаг.       Я не могу забыть.       Надо было всё-таки согласиться на помощь. Неизбежно клонило в сон, а что ещё хуже — темнело. Ветер заунывно кидал редкими махами мёртвые снежинки, осколками вонзавшиеся в щёки. Всё кругом кричало о ненависти, шептало о предательстве, плевало оскорбления. Шарф катастрофически не спасал, лёгкая кожанка на три размера больше тоже слабо сохраняла тепло. Лес смеялся над моей слабостью и ничтожностью.       Снова привет!       Хотелось разрыдаться, упасть, исчезнуть.       Начиналась настоящая пурга, и я успела сто раз пожалеть о решении идти пешком. Это всё так бестолково вышло.       Вдруг вдалеке появился круглый силуэт. Ноги тут же остановились, губы задрожали.       Силуэт шатался из стороны в сторону, зловеще вытягивал руки-щупальца. Он кричал, шипел, падал.       Страшно.       До крика.       Всё оставалось немым, и лишь силуэт приближался, скрипел хищно снегом, ломал снежинкам кости.       Вокруг — тишина. Внутри — отчаянный крик.       — Беги, глупая! — полыхнуло до боли знакомым голосом.       — Бросай всё! — ехидно отозвалось эхом.       — Чужая!       — Слабая!       Сорвалась. Судорожно вдыхала воздух, перед глазами сверкало снегом, темнота таскала за нос. Я бежала, не разбирая дороги. Снова, совсем как тогда, оставляя позади себя всё важное и пустые глаза.       — Дурная девка! — щека врезалась во что-то мягкое, но очень холодное. Я была готова взвыть, но влажные руки схватили за голову, поворачивая моё лицо к себе. В лицо дыхнуло теплом.       — Баба Юля! — облегчённо выдохнула я, а ноги мгновенной слабостью налились. В животе неприятно свербело, сердце тяжело билось. На грани сознания сверлило: таблетка, таблетка…       — А я жо тебе говорила, чтобы Борька приехал на драндулете и подмог, — принялась тут же ворчать женщина, запахивая на мне кожанку посильнее и недовольно качая головой. — Бедовая, подём, отогревать буду.       Пока мы шли, темнота словно отступала, оставляла ласковый приглушённый мрак. Окна домов светили жёлтым, лысые деревья в танце шатались, ветер игриво подхватывал нас и торопил к желанному теплу. В животе с каждым шагом тяжелело, знакомые места рисовали лица, их голоса и смех, отчего становилось не по себе. Женщина смурно глядела на меня из-под меховой шапки.       Дом бабы Юли нисколько не изменился за восемь лет, как и она сама. Голубые глаза — голубые обои на кухне и в коридоре, с цветочками и неминуемыми трещинами, румяные щёки — красные пледы и стулья. Она большая, а дом маленький, но уютный, с запахом почётной старости. За окном свистело и стонало, когтистые руки с шипением дёргали подоконник. Женщина возилась на тесной кухоньке, поочерёдно охая и ахая. По волшебству какому-то передо мной оказалась огромная чашка с горячим чаем, тарелка с картошкой и котлетой, вилка, бублик и яркие глаза Юлии.       — Ну как ты, Томочка?       Как я?       — Чудесно! — нервно выплюнулось и под стол свалилось. Не поверила этому ни я, ни опустившая лицо Юля. — Мне страшно.       Тогда Юля понимающе кивнула, упёрлась локтями в стол и потяжелела мгновенно. Глаза её завлекло чем-то недобрым, отчего тревога поднялась.       — Ты ужо не ребёнок, Томка. Нечева тебе бояться.       На том и порешили. Таблетка горьким комком вниз опустилась, прижилась да и исчезла. Спокойствие тонким куполом голову накрыло, этого должно было до сна хватить, чтобы голоса и лица спрятать.       — Лучше вы скажите, как… Бабушка?       С бабушкой мы были мало знакомы, впервые мы увиделись, когда отец отправил меня сюда «пожить на лето», а сам исчез на три года. А на четвёртый в аварию попал, и всё. Бабушка не любила меня, но с вынужденной теплотой встречала и провожала. Вдвоём нам и жилось легче, мне — получая заботу, а ей — отдавая её, будучи полезной. А потом всё изменилось, страшные тени на стенах превратились в осязаемые на шее руки, живые глаза стеклянными стали — меня увезли на белой машине.       — Она не мучалась. Для нас, стариков, лучшего исхода и не бывает, — баба Юля тяжело причмокнула, задумавшись о своём. При деле любой человек моложе кажется, а как задумается — вся тяжесть и годы падают на него, и не скрыть их никак.       Грустно это. Жить так, вдалеке, семьи не имея. И бесславно уходить, на скрипучем диване под жёлтым потолком.       — Говаривают, — тон Юли изменился, и мои глаза округлились, — на утро из окна её словно волк какой-то шуганул и на снегу кровью наследил.       Сердце забилось сильнее, сдерживаемое клеткой таблеток. Я боялась этого, видела пасть волка, танцевала с ним и ела мясо. Но всё это оставалось там, в детском мире. И не могло же оно…       — Да ты чего напугалась, затряслась аж. Пёс это был Галькин, — женщина со скрипом поднялась и обхватила мои плечи, голову к груди прижимая и ласково поглаживая. — Мы тебя им не отдадим, не отдадим.       Ещё одной кровати у тёти Юли не было, а занимать её ложе было бы чем-то неправильным, поэтому женщина постелила мне в гостиной, сдвинув два кресла. Луна светила прямо в глаза, ухмыляясь.       — Вот и снова я здесь, — прошептала, палец прикусывая. Ноги холодило, плед приходилось до носа натягивать. Снег продолжал бесшумно падать, изредка к окну прилипая и грустными каплями с него скатываясь. Я почти забыла, как ясно в посёлке звёзды видно. Со скрипом поднялась и к окну подошла, чуть об несметное количество кактусов не уколовшись.       Лес чернел вдалеке, махали лапами ёлки, где-то там бродили звери, танцевали и ждали. Было бы хорошо, если бы они так и остались сказкой, выдумкой компании друзей.       Но шрам на животе до сих пор ныл, болел.       Врачи разводили руки: сколько бы его не зашивали, порой он кровил и становился больше. Волк в голове каркающе смеялся: «Тебя разорвёт пополам, разорвёт!»       Я знала, что это правда.       Рука сама легла поверх шрама и сжала футболку. Я вернулась.

      Снова привет!