Потому и страшно

Хотел, чтобы было, как будет, получилось, как стало потом.

Ты не успел на свой поезд, опоздал и упал на перрон.

Понял, где прячется правда, ее не найти без огня.

Кто-то оставит цветы на могиле твоей.

***

      Неживая вода!       Ночь на удивление не принесла страшных образов, а подарила блаженную пустоту. Оттого и новое утро по-другому ощущалось, словно что-то украл из-под носа кто-то. За окном всё ещё было темно, и тени кактусов плясали на полу в свете луны.       Зимнее утро — это бесконечная ночь, встречающая ледяной водой, противной мятой во рту, мыльной шеей и отмёрзшим носом. В голову то и дело приходили воспоминания тех дней, когда нужно было в школу ходить, тащиться через лес, шугаясь от каждого шороха, смеясь от шуток провожающего…       Завтрак был скудный, но вместе с тем не менее вкусный. Густая каша нехотя текла внутри, оседала, будто бы и не заполняя собой ничего, голод не уходил. Есть, есть, есть…       — Есть ищо варенье, как жо я запамятовала! — вскинула руки баба Юля, взлетая одним движением на табуреточку. — Малиновое! — Прелесть малинового варенья в том, что можно напихать в зубы косточек ягодных, а потом весь день развлекаться — доставать их.       Ели в тишине, прерываемой слабым сигналом радио. Жуткая мелодия струилась из аппарата, завывало за окном.       — Погодка сегодня совсем не прелесть, — покачала головой Юля, макая ложку в чашку с чаем.       — Не для похорон, — согласилась я, поджав губы.       Медленные сборы, как только зимой бывает, душные разговоры, сожаления, цветы и калейдоскоп мест. Выходить на улицу совсем не хотелось. Тепло даже на секунду не сохранялось, убегая от тела со смехом. Снег, наконец, скривил морду и спрятался ненадолго, словно не желая жалкое зрелище наблюдать.       Хоронили бабушку всем посёлком. Тут все свои были, оттого и плакали в унисон, выли по-женски.       — Иди, подержи бабку за руку в последний раз, — подтолкнула Юля к гробу, криво стоящему на прибитых друг к другу деревяшках. Я не хотела, но ветер схватил за ладонь, ошпарил холодом и подвёл к лицу в красных цветах. Откуда только в такой дыре…       Бабушка осунулась и уменьшилась, я испугалась на момент, что это не она лежит. Время её так или побег души…       — Тамара!       На момент показалось, что бабушка открыла глаза и позвала меня, но, моргнув, я застала всё то же безжизненное лицо со старательно напудренными щеками. Издевательство. Не выдержав, я кинула цветы куда-то в ноги и отошла подальше, уступая место другим плакальщицам.       Бабки цокали, шептались, всё затягивалось ужасно. Но были тут и не только женщины. Бабушка многим помогала, поэтому подходили проститься и мужики с завода. На момент я заметила длинный чёрный плащ, блеснувший поясок, дыхание сбилось, шатнулось.       Это он!       Он!       Ловкие движения и беззвучная поступь выдавали хищника. Он снова прятался среди людей, сверкал глазами.       Мужчина повернулся, немолодое сухое лицо скривилось от моего пристального внимания. Я отвела взгляд, переживая ещё больше.       Обозналась.       Когда на грязный холмик опустился последний венок, на душе стало легче, словно дело завершилось. Так оно и было, ведь я приехала сюда лишь проститься с бабушкой и разобраться с оставшимся после неё домом. Оставаться тут не хотелось. И я до конца надеялась, что не увижу его.       Как же я ошибалась.       Через пару дней я планировала возвращаться, баба Юля даже сбагрила своего племянничка, чтобы тот довёз меня на УАЗике до вокзала. Последний раз я видела светловолосого Борьку скромно сидящим за бабушкиным столом, когда Юлия пришла на очередной вечер сплетен. Тогда пахло приторными духами, солнце пробивалось через тяжёлую красную штору, по телевизору пели, а женщины задорно хохотали.       Тогда мы были детьми, и всё нам казалось по плечу.       А теперь передо мной вальяжно развалился новый Борька, уверенный в себе. Баба Юля чуть ли в рот ему не заглядывала, описывая все достоинства родственничка. Я тошно кивала, изредка отвечая на вопросы, а в голове всё крутилось то совпадение. Правда он или почудилось?       Чтобы отвязаться от взглядов голубых глаз и неуместных ухмылочек, я смылась в магазин. Дорога назад казалась ужасно долгой. Она петляла через старые гаражи, расположенные то тут, то там. Надеясь не встретить злополучный чёрный, я смотрела только под ноги, внутренне сжимаясь. Ветер распахивал куртку, щекотал рёбра.       Мимо кто-то прошёл. Сначала я не обратила внимания, ускоряя шаг. Но внезапно незнакомец схватил меня за руку и сильно потянул назад, да так, что я чуть не завалилась, поскользнувшись на спрятавшемся под снегом льду. Сильная рука незнакомца дёрнулась, подтянула меня, уберегая от падения.       И тогда я погибла, пробитая выстрелом прямо в мозг пулями потемневших от злости глаз. Что-то в них сверкнуло на мгновение, похожее на надежду, но тут же погасло, обращаясь изо льда в неживую воду.       Он стоял так рядом впервые за столько времени, и мне было нечего ему сказать.       — Шесть лет… — прошептал парень, выдыхая сигаретный дым.       Нет.       — Как ты смогла? — прорычал некогда друг, отходя от меня. Он отряхнул ладонь, будто ему противно было замараться, а я таяла. Таяла от стыда и вины.       — Рома, послушай…       Я много раз представляла себе этот разговор, подбирала слова и фразы, репетировала мимику перед зеркалом. Но всё это было бесполезно. То — заученная игра, это — жизнь.       Лицо Ромы вмиг приняло равнодушное выражение, будто это не его ноздри раздувались. Будто это не он буравил меня тяжёлым взглядом. А взгляд у него тяжёлый был столько, сколько я себя помню, если одним им он мог Семёна остановить в драке.       — Не Рома я тебе, — сплюнул парень и развернулся, удаляясь.       Это было настолько неожиданно, что я так и осталась стоять с открытым ртом, бешено вдыхая воздух. Руки и ноги тряслись, таблеток с собой не было, и от этого становилось только страшнее.       — Бросил тебя, родная! — пропел бархатный голос над ухом, заправил выбившуюся прядь.       — Не нужна ты ему! — хихикнуло.       — Беги! — клацнуло перед лицом.       Баба Юля долго пыталась меня расшевелить, дёргала за плечи, заглядывала в лицо. Но это было бесполезно. Чай так и дымился в руках, оставшись нетронутым. Тело качалось из стороны в сторону, пыталось успокоиться, но без моего участия ничего не получалось. Я прокручивала в голове слова Ромы и его глаза. Так быстро всё случилось, так мало…       Мне нужно с ним встретиться снова, поговорить.       — О чём? Ты же сбежала!       Мы были друзьями.       — Бяша тоже был ему другом!       Я бессильно заплакала, утыкаясь в колени. Я снова была той тринадцатилетней девочкой, которая знала, что её старшие друзья помогут и защитят. Только сейчас не было этих друзей. Ничего не было, кроме слёз и сожалений.       Вечерело, я решила выйти на улицу, чтобы успокоиться. Юля проводила взглядом, продолжая стирать бельё. Женщина знала о моём недуге, да вся деревня слышала правду, искажала её через слухи и теперь косилась на меня недобрыми глазами. Это их дело, я привыкла. Мне стыдно лишь перед одним человеком.       На пороге сидеть было холодно, но приятно. Баба Юля крикнула что-то про женское здоровье, да зашлась в причитаниях. Я подкармливала воробьёв, вынужденных по зиме клянчить спасительную еду у людей. Так странно, никогда их не видела по холоду, никогда так близко они не подлетали.       — Ешьте, ешьте, — несвежий хлеб легко крошился. Три птицы шустро клевали, перепрыгивая с одного места на другое. Они ели словно в последний раз. Лишь один воробышек стоял немного поодаль, не обращая никакого внимания на суетившихся сородичей. Удивившись, я кинула кусочек хлеба прямо рядом с ним, но он не дёрнулся. Замёрз? Нет, голова чуть-чуть двигалась, глаза, совсем умные, в мои заглядывали нетерпеливо.       — Странно.       Шумные шаги напугали птиц, и они разлетелись, подхватив в маленьких клювах особенно большие кусочки хлеба. Чёрные ботинки остановились, их обладатель тяжело вздохнул.       — Ну вот, а я надеялся их не вспугнуть!       Мальчик лет одиннадцати забавно нахмурил лицо с раскосыми бровями. Вздёрнутый носик повернулся ко мне, глаза неловко забегали в извинении. Он мне кого-то напоминал, но образ убегал, ловко из рук в последний момент ускользая. Ребёнок так и оставался стоять, неловко шубку поправляя.       — Сейчас вернутся, — стало жаль мальчика. Я протянула ему горбушку хлеба. — Покормишь со мной?       Глаза ребёнка посветлели, и он радостно закивал, уже без стеснения усаживаясь рядом со мной на лестнице. Ботиночки мальчика звонко стукнулись друг о друга, а шапка сползла на глаза. Мы весело засмеялись, щеки ребёнка покраснели.       — Как тебя зовут? — первый воробышек, самый храбрый, вернулся, взъерошил перья и принялся клевать крошки. За ним и остальные подтянулись.       — Роберт! — пацанёнок отряхнул руку от крошек и протянул её мне, как взрослый. Его глаза бегали по моему лицу и не очень теплому наряду.       — Тома, очень приятно, — я пожала маленькую ладошку. Мальчик задорно улыбнулся и продолжил кормить птиц. — Значит, Робка. Совсем как воробышек!       Неожиданное сравнение развеселило меня, а вот мальчику оно явно не по душе пришлось, отчего надулся он, ещё сильнее на пташку походя:       — Я не такой маленький и пугливый.       — А с чего ты решил, что они трусишки?       — Ну так, — мальчик всплеснул руками и громко вздохнул, будто это была самая очевидная мысль, — маленькие, говорю же. От снега прячутся, холода боятся, когда дедко из ружья палит, тоже улетают, а при воронах вообще на двор не суются.       Мальчик запинался, то ли от холода, то ли от потока мыслей и всё махал руками, тревожа птиц. Я улыбнулась.       — Может быть они просто не хотят ругаться и поэтому бегут.       Совсем как ты.       — Бежать только слабый может. А я сильный!       — Ещё как.       — Я тебя тут раньше не видел, — по-взрослому намекнул мальчик, ногами беззаботно в снегу ковыряясь.       — Я на пару дней приехала, скоро назад.       — Жаль, ты хорошая! — ненаигранно опустил голову Роба. — А я вот с дедкой живу, хворой он, его защищать надо.       Я скосилась на мальчика. Заметив мой взгляд, Робка покраснел.       — Ну, помогать по дому и всё такое.       Неловкое молчание затянулось. Птицы доели крошки и улетели, даже не чирикнув на прощание. Неблагодарные создания. Луна появлялась из-за облаков, плавно выплывала, и лес на горизонте снова казался зловещим.       — Мне пора, наверное, — неуверенно прошептал мальчик, мгновенно грустным становясь. — Дедушка кушать хочет. Можно я этот хлеб заберу?       Сердце сжалось. Не отдавая себе отчёт, я кивнула.       Лишь позже, лёжа в креслах, я подумала, почему я не спросила и не предложила. Почему не проводила мальчика по такой темноте? Почему не помогла? Почему не узнала его адрес? Всё как-то невовремя скапливалось огромным снежным комом, дышать становилось тяжелее. От таблеток кидало в сон. Я решу всё, непременно, а завтра поговорю с Ромой.       А сверху невидимые руки волосы перебирали, за бочок щекотали. Когти хищно царапали кожу и как-то любовно ощупывали лицо.       — Спи, спи.       Неживая вода капала с грубых лап на губы, и я пила.       — Отдохни немного.       Голос шептал, убаюкивал. Таблетки помогали не бояться, не биться в истерике. Шрам тянул. Это всего лишь галлюцинация, воображение.              Наутро на ковре целая лужа воды собралась. А в ней лежал мёртвый воробышек.