Аверс/реверс

– Марго, пообщайся с курьером, оплата уже проведена, пусть кинет коробки внизу. "Иногда мне кажется, что мы создавали её только для того, чтобы меньше сталкиваться с людьми лицом к лицу, а соцсеть – просто побочный продукт". Не передергивай. "Почему бы и не передернуть, разве не этому должен быть посвящён вечер?". Я просто не хочу одеваться и спускаться вниз. "Тебе в любом случае придется спуститься вниз, раз Марго ещё не научилась передвигать предметы силой мысли. Но тебе нравится сидеть здесь, заперевшись на ключ, и делать вид, что родителей нет дома". Какая разница, я ничем никому не обязан. Ничего не изменится от того, спущусь я или нет. "Абсолютно всë изменится. Тебе просто страшно разговаривать с доставщиком. Я это знаю, и ты тоже это знаешь. Он будет смотреть на тебя, как на шлюху, так, словно ты трахаешься налево и направо, и этого все равно мало, или еще хуже, это ничтожество, которое целый день таскается по городу, истекая потом, будет смотреть на тебя свысока..." Заткнись же ты хоть ненадолго. "...С жалостью. Потому что у него есть, с кем перепихнуться, а у тебя? Игорь? Олег? Ты никому не нужен даже на уровне вставить в тебя член. Впрочем, он уже свалил, сходи и забери". Спальня выстелена деревянным паркетом, который подогревается снизу до комфортной температуры. В кабинете шершавый, грубый даже для ступней ковролин. Дальше только гладкий холодный пол и кабина лифта. "Сложно было надеть кроссовки и не впадать в такое самоуничижение?". А тебе не нравится? Разве ты не этого добиваешься? Холодно. Холодно ступням. Неприятно обдувает кондиционированным воздухом голые руки, открытые короткими рукавами футболки. Штанины волочатся по полу, постоянно попадая под пятки. После двенадцати, конечно, должны были вычистить весь этаж, но лезть во всем этом обратно в постель уже явно не стоит. Упаковки из гофрированного картона скучные и безликие. Одну он прижимает к груди, словно стопку книг, вторую торопливо вскрывает в лифте, истерически ткнув в кнопку нужного этажа. В здании уже практически никого нет, но оно все равно давит со всех сторон, пока нет возможности запереться у себя. Упаковка, щедро обмотанная скотчем, не поддается, и рвется не по линии сгиба, а как попало, но Сережа все-таки выковыривает из неё пачку таблеток. Ещё одна коробочка, тоже разорвать. Чуть не уронить другие две, все еще зажатые в руках. "Прекрати истерику". "Две. Не три". Третью капсулу приходится засунуть обратно в пузырёк. Почему тебя это вообще волнует? "У тебя едва-едва прошедшее сотрясение. И что ты пытаешься сделать? Уложить себя в постель ещё на сутки с отравлением? Чтобы не открывать долбаную коробку?". Очень заботливо. Нервная дрожь практически неотличима от ощущения холода. Он проходит в ванную, не раздеваясь, только скинув на постель обрывки картона и вторую коробку. Отражение в зеркале привычное. Может быть, только темнее обычного круги под глазами, и плечи окончательно ссутулены. Ничего особенного. "Ну и что? Что с тобой не так? Не так настолько, что никто не хочет тебя даже как просто смазливого мальчика?". Я не знаю. "Если ты начнешь хоть иногда разговаривать с курьерами, то годам к сорока мы психологически дозреем до того, чтобы снять проститутку. Тебе понравится. Я не про курьеров, конечно..." Я этого не хочу. Прекрати. Снятая футболка тоже не открывает ничего нового. У него синяки после падения. Но если их проигнорировать, то нет ничего выдающегося. Ключицы, грудь, ребра. Он не чудовищно худой, и не торчит целыми днями в спорт-зале. Пожалуй, таких большинство. Целый город, но у каждого есть кто-то, кто мог бы... "Так что же с тобой не так? Настолько, что они чувствуют это на интуитивном уровне? Ни одна из секретарш, пока они еще были, не попыталась тебя трахнуть". – Я сумасшедший. Он произносит это, глядя на себя в зеркало. Видя каждое движение губ. Ничего в отражении не меняется. Лицо тревожно-усталое, с едва наметившейся морщинкой между бровей. "Нет. Даже не это". Олег мог бы сказать, в чем его проблема. Олег точно знает, в чем. Горячая вода не помогает, а делает ещё неприятнее, заставляя сжаться от контраста ощущений. Мокрые волосы легко убираются за уши, и лицо ощущается непривычно открытым. Он касается его пальцами, ощущая ресницы, скулы, губы. Все это странно. Странно прикасаться к себе. "Да неужели?". Некрасиво. "И какая к черту разница? Красиво – это то дерьмо, что ты вывешиваешь в кабинете, чтобы производить впечатление на посетителей. А ты не музейный экспонат". "Давай". "Ты всё равно это сделаешь. Ты этого хочешь. И сделаешь ещё раз на следующей неделе". Волосы в пене от шампуня легко и шелковисто проскальзывают между пальцев. Без неё – уже хуже, но все еще не становятся чем-то отвратительным наощупь. "Очередной ванильный гель для душа. Мы когда-нибудь перестанем пытаться оставаться хорошей девочкой для Олега?". "Даже когда ты пахнешь как кремовое пирожное, и отращиваешь волосы до лопаток, тебя все равно бросают. Ужасно несправедливо". Завались. "Как думаешь, как Игорь дрочит?" Ладонь замирает на уровне живота, гель для душа моментально смывается струйками воды. "У него нет никого постоянного, слишком стремная работа, чтобы поддерживать отношения, и слишком крошечная зарплата, чтобы несколько раз в месяц снимать шлюх. Возвращаясь от логических выкладок к сути вопроса: как он дрочит?". Я не знаю. "Включи фантазию". Допустим, в душе. Олег никогда не трахал его в душе. Всегда терпеливо дожидался, когда Сережа оденется и даже высушит волосы. Именно то, о чем они говорят. Приторно пахнущий, одетый в чистую одежду, на все молчаливо согласный. Никаких чужих рук, сосредоточенно промывающих пряди волос, никакого ощущения, что тебя могу вжать в скользкий кафель. Никакого представления о том, как ощущаются прикосновения под струями воды, как быстро смывается смазка, будет ли она вообще, или... "Мы смотрели планировку квартиры, у него нет душа". Я не знаю. Если сесть на корточки и обхватить руками колени, то струи воды с размаху лупят по лопаткам, напоминая, сколько там несошедших синяков. ★ "Не одевайся". "Там все равно никого нет. В чем смысл?". Влажное полотенце остаётся висеть на бортике ванны. Снова холодно. – Марго, кондей на три градуса выше. "Отстань от волос, Олега здесь нет". Олега нет и можно улечься мокрой головой на подушку. "Открой". Наверное, его все-таки догоняют две таблетки. Мысли ворочаются лениво, а руки перестают трястись. Коробка легко вскрывается шариковой ручкой, валяющейся на тумбочке. "Это просто резиновый член. Не первый в твоей жизни член. И не смей засунуть это в себя, не замочив в антисептике". У Олега был больше. "И что? И тебе нравилось, когда тебя трахали тем, что больше?". Правильного ответа внутри себя он не находит. Если свернуться на боку, накинув на себя край одеяла, то можно сделать вид, что он и вовсе собирается уснуть. "Игорь. Тебе понравилось, как он тебя трогал". Сереже понравилось. Слабый синяк на запястье прошёл раньше всех, и теперь приходится самому с усилием сжать свою руку, чтобы восстановить иллюзию ощущения. У Игоря широкие ладони, легко способные сжать Сережину кисть, или удержать за плечи. "Или надавить на плечи, чтобы ты встал на колени и отсосал ему". Слабое внезапное возбуждение отдается во всем теле почти неприятно. Игорю это не интересно. "Откуда ты знаешь? Ты даже толком не смог предложить". Ему не интересно. "Ему не интересно твое предложение наносить добро и справедливость, а про твой рот вы даже не начали разговаривать". – Он ничего не почувствовал, когда ко мне прикасался. Это была просто... работа. Сережа проводит по латексной игрушке костяшками пальцев. Это не возбуждает, а рождает скорее неприязнь. В початой коробке находится ещё и смазка. "Не хочешь – не делай. Ты слишком много думаешь". Если перевернуться на спину, то перед глазами оказывается только идеально ровный потолок. Никаких игрушек. Одеяло все-таки сползает при первой же попытке вытянуть ноги, но в комнате уже достаточно тепло, чтобы не укрываться. И да, тут действительно больше никого нет. Смазка моментально расползается по пальцам, не давая времени на размышления. Прикосновение к собственному члену выходит влажным, прохладным, неуверенным. "Что ты хотел бы, чтобы он сделал для тебя?". Что он сделал бы со мной? "Для тебя. Не старайся обыграть меня в деталях". Сережа проводит свободной рукой от линии челюсти до груди, задевая сосок. "Так всегда делал Олег, и тебя это никогда не возбуждало". Без дозы алкоголя в крови всякое желание провоцировать отпадает напрочь. "Тебе нахрен не нужен этот чертов член. Ты хотел бы, чтобы с тебя в кои то веки не сдирали одежду и дали привыкнуть. И, возможно, тебе понравилось бы подрочить ему. Или он – тебе. Не раздеваясь. Так просто представь". Сережа представляет. Лицо Игоря. Царапину на скуле. Может быть, легкую щетину – это воспоминание со встречи в офисе, но его перебивает картинка с гладко выбритым Игорем на вечеринке. Рубашка. Пусть будет рубашка. Иллюзия сдержанности и соблюдения приличий. Сереже хотелось бы прикоснуться. Положить раскрытые ладони на лопатки, прижаться виском к основанию шеи. На секунду ощутить себя защищённым, когда другой человек закрывает тебя от мира, но и сам не может рассматривать во всех подробностях. Подпускает к себе со спины. Движение собственной кисти сбивчивое, влажное, торопливое. Закончить быстрее и сделать вид, что ничего не произошло. Стряхнуть с кровати все посторонние предметы и завернуться в одеяло. У Игоря шершавые пальцы, которые даже по смазке должны сделать прикосновение более осязаемым. Горячие. Не такие как вечно заледеневшие Сережины руки. Он не стал бы заставлять Сережу показушно выказывать удовольствие. Возможно, только отвел челку с лица, убрал за ухо, подразумевая скорее заботу, чем желание в мельчайших подробностях рассмотреть момент удовольствия. Он позволил бы кончить беззвучно, так, как Сереже нравится, как он привык, и не настаивал на том, что... "Вот так. Видишь, в этом не было ничего ужасного. Как и всегда".