Тень неба

Со стороны он не казался учёным. В этой мрачной, без единого окна и проблеска лунного света пещере, среди поблескивающих мерцающей зеленью мутагена колб и пробирок, низко склонившийся над микроскопом мутант казался волшебником. Магом, колдуном, чародеем, мешающим в мензурке на огне страшное зелье. Варево переливалось оранжевым, и чёрные линзы защитной маски ловили его отражение. А под ней застыли битым стеклом прозрачные, карие очи. В истинно любящем сердце или ревность убивает любовь, или любовь убивает ревность.* Донателло знал свой диагноз. Он давно изучил все симптомы, разложив их по полочкам, продумал терапию лечения, предусмотрел рецидивы и осложнения… Всё это время он уверенно шёл на поправку, следуя заданному курсу. Всё это время почти побеждал. Почти. Побеждал. Пипетка аккуратно втянула три капли реагента, добавив их к эссенции действующего вещества, и полученную, стремящуюся к произвольному возгорание субстанцию, подхватили щипцы и поместили в сухой лёд. Формулы метались с краю сознания, точно перепуганные пташки, обрывались на середине, стараясь, печатаясь заново и вычеркиваясь из верениц цепочек ДНК размашистым, красным маркером. Если согласно графику болезнь перешла от своей хронической стадии к фазе выздоровления, то может ли кто-нибудь объяснить, чем сейчас занят Донни? Что за приступ больного безумия? Какой из первобытных, сопротивляющихся голосу разума инстинктов толкнул его на подобное сумасшествие? Иногда Донни думал о том, чтобы вмешаться в процесс хирургически. Вскрыть грудную клетку, исследовать причину рвущей боли, внезапно скручивающей мышцу при виде единственной человеческой особи. Может, диагноз неверен? Стоит удостовериться в отсутствии физиологических отклонений? Пинцет подхватывает полученные кристаллики и опускает в булькающую огненную смесь до достижения белого соляного осадка на стенках. Выключить горелку. Стянуть слитным жестом латексные перчатки. Упасть в отставленное подальше от лабораторного стола компьютерное кресло и отпустить. Эту крупную, непрерывную дрожь агонии, сотрясающей все гротескно-огромное тело мутанта. Уродливого черепаху-переростка, антропоморфную, трехпалую, зелёную рептилию с плоской мордой и жёстким черно-коричневым карапаксом панциря за спиной. «Чудовище». Конечно, как такое изящное, хрупкое, нежное создание, как Эйприл О’Нилл, прекрасная и возвышенная, словно фея из сказки может испытать влечение к этому отвратительному существу? Нет. Нет, сама мысль омерзительна. Такое не должно сочетаться с ней плотской связью, ничего прочнее платонической дружбы одного высокоорганизаванного интеллекта с другим. И всё же… Если бы только можно было… Хотя бы кончиком пальца… Он жизни бы не пожалел. Электронные часы на дальней стене мелькали цифрами, отмеряя минуту за минутой, и отмечая, как ночь превратилась в раннее утро. На мониторе ноутбука, стоило задеть мышку, высветилась открытая папка с фотографией прелестной пары: рыжеволосая девушка в вечернем коктейльном платье на тонких бретельках в объятиях стройного, статного брюнета в классическом костюме тройке. Даже не зная этих двоих, одного взгляда хватит, чтобы понять: они счастливы вместе. То каким ярким, бирюзовым светом светятся её глаза. То, как трепетно-нежно он сжимает ладони на тонкой девичьей талии и с каким затаенным недоверием к собственной удачи смотрит на неё… Одну. Одну на миллион. Единственную на миллиард. И что-то мрачное, горькое, как желчь давит на корень языка при мысли: «Да, Джонс, ты правильно считаешь. Ты её недостоин, неотесанная скотина. Думал напялишь вместо драных джинсов костюм и кислое пивко заменишь на Шардоне и всё? Сможешь её понять? Нет не сможешь. Никогда не сможешь. Никто не сможет, кроме…» — и здесь его каждодневный катарсис сворачивал на протоптанную тропинку самоуничижения. До тех пор, пока путь не приводил к закономерно суицидальному настрою и черепаший гений не нажимал на «паузу», запуская следом «re-start». Антидепрессанты, медитация, очищение сознания и работа. Множество физической, инженерной и химической практики. К счастью злодеи Нью-Йорка никогда не дремлют! И не дают его героям погрузиться в пучину любовной тоски. На секунду лицо умника скривил ироничный оскал: «Интересно, что бы почувствовал Шреддер, узнай он, что всё, что ему нужно сделать, чтобы победить одного из самых злейших врагов — это пару месяцев не делать ничего?» Экран потемнел и погас, вновь погрузив лабораторию в сумрак. Остывший ретромутаген переливался обманчиво-жарким оттенком раскаленной лавы. — Что, если это яд? ** И горе-учёный взял колбочку в руку, аккуратно взболтав. — А если и останусь я жива, Смогу ль я целым сохранить рассудок Средь царства смерти и полночной тьмы…** Он встал, повинуясь неясному порыву. И, выйдя в центр комнаты, застыл изваянием, облокотившись бедром на хирургический стол, устремив горящий бессонницей, полубезумный взор к компьютеру. — Иду к тебе И за твое здоровье пью…** Губы коснулись края мензурки, и рука ощутила как плавно перетекает студенистая жидкость… Когда в мозг внезапным приступом адреналина ударил здравый смысл. «Панцирь, что я вообще делаю?!» Колба с еле различимым плеском ударилась о стол, оставленная с невыносимой злостью на себя самого. «Эгоист! Придурок! Идиот! Что тут увидит Лео?! Что будет с Рафом?! Микки как будет дальше жить без тебя?! А сенсей?! А если Эйприл поймёт, зачем и почему ты себя кончил, тогда что?! Что с ней будет, с любовью твоей ненаглядной, а, сволочь?!» — Шекспира он тут решил почитать! — процедил сквозь зубы и отвернулся, устало потирая переносицу и слезящиеся, точно песком присыпанные веки. Внезапно вспыхнувший свет заставил нервно вздрогнуть и повернуть трехпалую ладонь козырьком, загораживая слишком яркую лампу. — Я же велел тебе идти спать, Донни, — сурово, но в то же время с какой-то щемящей душу лаской упрекнул лидер. Донателло зажмурился и проморгался, сглотнув вставший в горле ком вины (по совершенно иному поводу), и улыбнулся, чуть грустной щербатой ухмылкой. — И тебе доброе утро, Лео, — глаза на родное лицо поднимать не хотелось. Сверхъестественное чутье старшего брата могло сработать весьма не вовремя, а толку от всех нравоучений — пропущенный завтрак и утро без кофе. — Даже не думай, что я позволю тебе клевать носом на тренировке, Дон. У всего есть предел, — и снова не нужно было видеть лидера, чтобы представить как качнулся разочаровано подбородок — туда-сюда. И тёплое море в радужках потеснилось тенью морозной решительности. Тяжкий вздох каторожника вырвался из тесной груди — собственный карапакс показался вдруг неподъемной ношей, тянущей плечи к земле. «Ещё один день, Донни. Постоянство --залог успешного выздоровления. А ещё режим, расписание, здоровый образ жизни… И всё то, чем ты регулярно пренебрегаешь, ведясь на мимолетные порывы, как кошка на солнечных зайчиков!» — Да, Лео… — челюсть едва не вывихнуло пробившимся сквозь волю зевком, — Я сейчас… Но в дверях было пусто. Лишь широкая полоса света с кухни делила пополам гостиную, золотя тонкие ворсинки пледа, небрежно брошенного на диван перед телевизором. Мягкий, податливо проминающийся под боком, поскрипывающий и обитый искусственной кожей. С подушечкой и подлокотником, созданным словно под щёку — пускать тихонечко слюни во сне… «И чего ночью сна ни в одном глазу, а стоит появится Лео и пригрозить справедливой расплатой, так сонливость словно лавиной наваливается?! Это что, магия?!» «Твой совиный биоритм», — и внутренний Донни подоткнул съезжающие с маски очки, задев этим Донни реального. «Без пафоса никуда…» — небрежное движение мышью — компьютер выключен. Пробирки сваленные на поднос уместились в раковину, а вещества, аккуратно закупоренные вернулись на полки, в морозильную камеру и закрытый кодовым замком сейф (всегда нужно помнить о неугомонном младшеньком, Донни, всегда). — Кавабанга!!! Хийааа!!! — Мой сэндвич, Микки! Только попробуй!!! — Был твой стал мо-о-й, братишка Рафи! Бу-га-га-га!!! Окинул лабораторию рассеянным прощальным взором, скорее по привычке, чем, действительно выискивая нестабильные реагенты или оставленный без присмотра скальпель, и захлопнул за собой дверь, потирая висок, ноющий от недостатка кофеина в организме. «Да, сейчас глоточек кофе всё исправит и мир сразу станет лучше и прекраснее», — подбадривал себя Донателло, скучая по шесту на который можно было бы опереться и прикорнуть на секундочку. Шаг в яркую кухню, шкварчащую ароматом яичницы с беконом, и дрелью ввинтившийся в уши гвалт. — Утречка, Донни! Я сделал тебе кофе, но Раф его уже разлил! Мне на голову, так что… — Нефиг было жрать мой бутер! Родившиеся в сознании вопросы, вроде: «И какая взаимосвязь между твоим бутербродом и моим кофе? Зачем вообще упоминать об утилизированном напитке? К чему говорить так громко, это как-то влияет на точность передачи сведений?» — автоматически отправилсь в корзину, с пометкой «спам». Рука нащупала кипятильник, сразу взявшись за прохладную часть (Лео всё время забывает закрыть за собой крышечку носика), и залила остатки растворимого кофе: у них не больше двадцати минут до начала тренировки, семь из них уйдёт на разборки и ещё пять — навести порядок до того, как проснётся отец. И того, всего восемь минут, без надежды на правильный, заваренный в турке напиток. Иногда умник ненавидел свой мозг за точность прогнозов.

***

— Микки со мной. Донни, ты против Рафа. И вот теперь владелец бо в полной мере осознал значение слова «беспощадный». Когда ты читаешь в словаре сухое, чёрным по белому, определение: «не знающий снисхождения, жестокий», — смысл не ощущается так остро, вникая в каждую клеточку изнемогающего тела. Он обливался потом, едва переводя дыхание после разминки, голова раскалывалась, словно на неё надели пыточный шлем — горячими иглами внутрь, и мир вокруг казался несоизмеримо далёким, приглушенным стучащим в ушах пульсом и тяжёлым дыханием. «Низкое давление», — между делом отметил внутренний голос. В зале было холодно. Маты лишь чуть уступали в твёрдости настилу пола, а многообещающий оскал противника убивал надежду на надежду. Печальный взор ореховых глаз метнулся к спокойному умиротворению на лице Леонардо и попытался проникнуть под аквамариновую маску, за ледяную завесу пронзительно-синих радужек но претерпел поражение. Пританцовывающий по левую руку Майки сочувствено вздохнул, всем своим видом выражая молчаливую поддержку — от скорбной складочки на лбу, над апельсиновой повязкой до извиняющей улыбки, тронувшей кончики губ: «Я бы вступился, но сам понимаешь…» Рафаэль — последний ниндзя, с кем вам бы захотелось столкнуться в тренировочном матче в семь утра. Не потому, что он плохой спарринг-партнёр, вовсе нет. Просто в его едких, как кислота, обернутых красной банданой, нефритовых радужках светится почти потусторонняя жажда крови. Звериная морда жмурится от нетерпения, а гибкий язык огибает верхние резцы, клыки и солёный от пота шрам, рассекающий губу от уголка рта и почти до узких носовых щелей, трепещущих и прекрасно улавливающих чужой страх. Донни бы боялся, если бы устал хотя бы в половину не так сильно. Саи в руках старшего брата приглашающе дрогнули, издевательски поманив, и гений атаковал. Резкий прыжок и широкий прямой замах, с максимально вложенной силой — бунтарь презрительно хмыкает, отводя страшно хрустнувший шест одной левой, и подныривая под руки раньше, чем Донни успевает перегруппироваться. Под дых, захват, об колено, пол. И пока он хрипит, отчаянно ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, потирая отбитое сквозь пластрон солнышко и развязавшийся (по ощущениям) пресс. Алый Дьявол лениво разминает похрустывающую шею. — Ну, с одного удара — это хлипко даже для тебя, Дон. Бесстрашный! Кончай там быстрее, мне скучно! «Да, на здоровье, Рафи!» — прохлада впитывалсь в щеку сквозь упругое тентовое покрытие, и никакие мелкие соринки, опавшие с дерева в центре зала и липкие отпечатки двупалых ступней — не смущали. На заднем плане — звон скрещенных катан и глухой перестук нунчак, такой радоной, убаюкивающий ритм. Закрыть бы сейчас веки и… — Да ты в конец упоролся! — два стрелнувших палец о палец щелчка, и прозвучавшей точно над ухом ор, — Рота подъём!!! Лапища сдавила плечо, одним рывком вздергивая на подгибающиеся ноги и тут же спихивая в сторону, так что весь мир расплылся перед глазами. — Тренировка, Донни! Я буду тебя бить, даже если ты не будешь драться! Это моё законное право! — рычал разъяренным бересерком Рафаэль, нетерпеливо покручивая саи. Лео молчал, не обращая на них никого внимания. Его соперник легко вскачил с пола, сияя голливудским «сыыр», и вытянул перед собой ладонь: «Отличный удар, братишка! Вернём мне мою кусаригаму и начнём сначала, ня?!» — умильно корчилась мордашка. Лидер отвечал ему взволнованным, отечески прищуром, заботливо «ощупавшим» новые синяки и свежую ссадину на колене подростка. «Лео скрытый садист», — сокрушался про себя Донни, чувствуя и обиду, и зависть, и понимание в равной мере. Что-то детское надрывалось внутри, барахтаясь: «Ты жесток, ты не прав, ты давишь слишком сильно и требуешь, даже не разобравшись в причинах! Ты глупый, Лео, глупый и поэтому злой!» Но другой голос, взрослого Донни всегда находил ответ на эти маленькие всплески наивности: «Он и не обязан разгребать твои проблемы, особенно, когда ты их специально умалчиваешь, чтобы никто не догадался, верно? Нельзя сперва скрывать улики за «всё в порядке» и отбиваться от заботы толстенными энциклопедиями с «я занят» вдоль корешка, а после хныкать, что «никто ничего не замечает». Это алогично. Лео лидер, он заботиться о благе всей команды и каждого её члена в отдельности по мере своих сил и возможностей, а иногда и сверх того. Даже сейчас он воздействует на тебя не со злости, а чтобы преподать урок и заставить ложиться спать вовремя. Не то, чтобы это могло сработать. Но замысил милый в своей коварности.» Вдруг во внутренний монолог о мотивах, вопросах и психологической нагрузке на семью ворвался яростный вопль. Ниндзя в фиолетовой маске машинально вскинул бо, принимая на посох чудовищный напор колющего удара с разбегом от старшего брата, чьи радужки заволокло белой защитной плёнкой, а у рта пенилась ярость, срываясь густым, раскатистым рыком. — Не смей меня игнорировать, Донни!!! «Я пробудил чудовище. Превосходно…» — от резкого замаха под рёбра пришлось уходить в прыжке, оттолкнувшись от земли и пробежав пару метров по стволу старого дуба, к которому его загнал бунтарь. Будь на месте умника «Прикольштейн», он бы не удержался, влепив по красной бандане, пока пролетал над сорвиголовой. Но Дон лишь холодоно обозначил возможность раненения, коснувшись бугрящегося плеча: «Незачем провоцировать демона Хамато ещё больше». Тот рвано выдохнул, не оценив усилий миротворца. «Утро будет долгим», — обречённо признал черепашка и встал в стойку, мягко раскручивая бо перед собой.

***

Болело всё. Свежие синяки, ссадины, отбитый панцирь и ноющий пластрон, мышцы подергивало перенапряжением и, кажется, он умудрился потянуть лодыжку, и теперь бесплатно подрабатывал клоуном. — Ахаха, бро, хах, прости, но ты, — невнятные икающие звуки, и Микеланджело со скрипом съехал по стеночке, держась за живот. Донателло обречённо вздохнул, потерев стреляющий висок, и припомнил как часто сам весельчак хныкал, подпрыгивая, подволакивая травмированые конечности и стелясь ползком у его порога с «Ди, так болит животик… Не могу…» На секунду (открывая тяжёлую металлическую дверь, балансируя меж правой ногой и шаткой опорой шеста) гений представил, как в следующий раз тоже возьмёт и бахнется без за зрения совести ржать. Вот, точно так же упадёт собирать панцерем пыль, пристукивать, и приговаривать: «У тебя такое лица, ахахзпф, не могу просто, ахах!» «Вот и посмотрим тогда, кто будет смеяться последним», — сквозь стиснутые зубы процедил самозванный док и, повиснув на ручке, протиснулся в свою Святая святых. Теперь только найти нужную аптечку, перетянуть ногу эластичным бинтом и обработать мелкие ранки. Но стоило потянуться к ящику с медикаментами, как внезапно прострелило поясницу и черепашка невольно скорчился, схватившись за спину. «Ками, Раф! Ты просто танк, чёрт возьми!» — умник почувствовал себя брошенным и разбитым от мысли, что ему не во всех стычках с футам доставалось столько, сколько во временя тренировки со старшим. И это не была вина самого Рафаэля, просто в горячке боя тот впадал в некий яростный транс… Чистого, первобытного бешенства, вероятно, сдобренного изрядной порцией адреналина и эндорфина, потому что на кровавые схватки братец подсел, как на иглу. Капитально и окончательно, и чем реже они пересекались с врагом, тем меньше он сдерживал тёмный нрав дома. «С другой стороны, не думаю, что затишье перед бурей будет долгим. Шреддер прежде не жаловался на творческий кризис.» — Аххаха, ты прямо как старый дед, Дон! Даже тросточка есть! Он как раз щёлкнул зажимами на крышке с красным крестом, когда слух, сквозь гомеречиский хохот, плюх упитаттоного майковского зада и металлический скрежет хирургического стола царапнуло тихо тренькнувшее «цемк». Такое хрустально-тонкое, с далёким жидким бульканьем, но именно из-за него остановилась вся планета. Сознание стало кристально ясным, зрение острым настолько, что различало мельчайшие пылинки в воздухе, а уши оглохли до звонка. Один удар сердца, ни больше ни меньше. И кадр, как живой возникший перед внутренним взором. Когда он утром закрывал дверь и обернулся… Одинокая колба с ярким, флюресцирующим веществом. Предположительно воздействие: ретромутаген. Длительность воздействия: неизвестно. Обратимость последствий: неизвестно. Возможные побочные эффекты: летальный исход. Лабораторные испытания не проводились. Ту-дум — содрогнулось в груди. И вот на него изумленно таращаться смешливые васильки, хлопая прозрачными ресницами в прорезях мандариново-рыжей маски. — Ди, ты чего? — гнусавит младший братик, фыркая в сморщенный нос, наверно, неприятно вот так, внезапно приложиться панцерем об кафельный пол. Его надбровные дуги гнуться забавной гримаской, а веснушчатые, всё ещё по-детски припухшие щёки тянет широкая улыбка. Донни чувствует как по плечам, затылку и загривку медленно тянутся брызги раскаленной лавы, разъедающей его карапакс над лопатками. Так ослепляюще, до слёз жестоко, что перехватывает дух. — Святая простота, — обречённо прикрыв безбрежное, янтарное тепло во взгляде. «Никогда не думал, что первым буду я. Да ещё и так глупо.»