Тень неба

Леонардо как раз тянулся к кружке свежезаваренного зелёного чая, когда всё логово содрогнулось от вопля. Его младших братьев нельзя назвать тихими, за одним единственным исключением, наловчившимся мастерски теряться на общем фоне, но крик принадлежал не ему, а одному из самых шумных и впечатлительных существ на планете. «Это может быть что угодно. От порваного уголка обложки комикса до закончившегося овсяного печенья», — подумал лидер и пригубил напиток. Но что-то мерзкое прошебуршало под панцирем и свилось склизким комом в груди. — Майки!!! — они столкнулись в коридоре нос к носу, с одной на двоих искрой страха на дне зрачков. Рафаэль до хруста стиснул саи, Леонардо плавно кивнул в сторону лаборатории, в которой воцарилась пугающая тишина. И оба мутанта в долю мгновения оказались внутри. Беззвучно и слаженно, словно тени. И застыли. Микеланджело сидел на полу, привалившись панцирем к металлической ножке операционного стола и рыдал, тихо хныча, укачивая в нежных объятиях бессознательное тело Донни. «Тело» — эта мысль превратила мозги в студенистый бульон. Всякий раз покидая логово, каждый из них готовился, отрицал и прощался. С отцом, друзьями и даже друг другом, обмениваясь крепким объятием, мимолетным хлопком по плечу или чем-то более личным, глубоким тянущим вдохом у шеи или подставленной гладкой щеки. Даже в ссоре, даже на пике гнева, разъяренный, обиженный на весь белый свет, брат не уйдёт не обернувшись, кинуть прощальный взор. Жизнь научила ценить друг друга, потому что они — это всё, что у них есть. — Донни? Ты чего, бро? — неразличимо тихо, ранимо прошептал Рафаэль и его кулаки разжались, отпустив саи в короткий бесславный полёт. До металлического звона о кафель. «Нет. Да невозможно, чтобы дома. Только не так. Не в соседней от меня комнате. Не в двух шагах, не в пол минуты, пока я распивал чаи!» — и Лео отмер, вернувшись в реальность. В два широких шага очутился перед младшими и отточенным жестом прижал пальцы к безвольно откинутой шее. «Ту-дум, ту-дум, ту-дум», — размеренно толкался пульс. С каждым ударом сведенные судорогой плечи отпускало, и Лео наконец-то смог вдохнуть полной грудью, только теперь заметив, что не дышал всё это время. — Вот нафига так пугать, придурок! — рявкнул Раф и залепил горестно рыдающему Микеланджело звонкую затрещену, оборвав очередной тоскливый вой на середине. — Не время, Раф! — рявкнул лидер, не сдержав эмоций. Возведенная внутри пружина лишь чуть ослабила напряжение, позволив мыслить рационально, как в бою, как должен рассуждать командир с раненым братом на руках. Ноздрей коснулся сладковатый запах паленого мяса и, принюхавшись, Лео обнаружил прозрачные потёки на плече «рыжей» черепашки. Легко приподняв гениальную голову, мечник сглотнул что-то кислое, комом вставшее в горле. И волевым усилием задавил в себе желание добавить Микеланджело что покрепче полученной затрещины. — У него ожоги. На затылке, шее и, кажется, плечах. Их нужно обработать и перевязать, — тон звучал отрезвляюще бесстрастно, даже сам Леонардо чуть приободрился от короткой команды мутанта, который явно знал, что тут надо делать. Осмотрев обстановку, удалось мгновенно сложить «два и два». Откатившаяся к компьютерному креслу колба из стойкого стекла, оранжевые лужицы, цветом напоминающие ретромутаген, но слишком яркие. Даже их вид сам по себе излучал смертельную опасность какого-то горючего вещества. — Ожог явно химический. Из-за какого-то неудачного эксперимента. Вещества на полу не касаться, ясно? Раф? Майки?! — Есть, сэр! — рявкнул Рафаэль и о ведя повлажневший взор в сторону тихо буркнул, — Капитан очевидность… Микеланджело никак не мог прийти в себя, он сидел на прохладной плитке, рыдал и трясся, обхватив себя за плечи, а на все вопросы отвечал тихим, стонущим: «Я же не хотел, Донни! Я не хотел…» Совместными усилиями старшие братья обработали страшные не столько своим видом, сколько происхождением, раны, внимательно изучили посветлевшие на два тона пятна на роговых пластинах панциря, но не смогли их ни отмыть, ни даже понять опасно ли это? К сожалению, единственный медик в доме сейчас лежал в отключке, без шанса сообщить своим бестолково мнущимся у дивана «целителям» хотя бы приблизительный план действий. — Надо сказать сенсею, — сурово подвёл черту лидер и как бы ставя в дискуссии точку резанул ребром ладони воздух. Бунтарь зарычал сквозь стиснутые зубы, одернул конец алой банданы и долбанул что есть мочи по крышке телевизора, под антенну. — Что сказать, Лео?! Дон траванулся, а чем, не знаю?! Так что ли?! Что вообще чёрт возьми происходит?! Что опять натворил этот придурок?! — и большой палец резко ткнулся за спину, указывая а направлении скорчившегося в скулящий комочек ребёнка, раскачивающегося из стороны в сторону в дверях лаборатории. Лео знал, что должен действовать. Обнадежить Рафаэля, пока темперамент не разнес всё их логово по кусочкам и привести в чувства Микеланджело, но как? Как ему это сделать, если он сам на грани истерики. Если пальцы не могут оторваться от мягкой щеки, а взгляд от бинта, обхватившего плотной перевязью затылок. «Что ты наделал, Донни? Это был ретромутаген? Пожалуйста, нет. Пожалуйста. Я не переживу, Дон, не смогу. Никто из нас», — от одной мысли, что его гений как в какой-то дикой, страшной сказке превратиться в беспомощную, крошечную, обычную черепашку, в домашнего питомца… Леонардо замутило. Они не смогут обратить его обратно в Донни. Но и бросить нет, и каждый божий день превратится в нескончаемую пытку… «Что угодно, Дон. Всё, что захочешь, пожалуйста. Я на всё согласен, на руках тебя носить начну, но только очнись. Пожалуйста, просто открой глаза и всё, ничего не надо больше. Давай, родной, пожалуйста!» — хрусталики слез скопились и потонули в плотной синей ткани, лицо Леонардо закаменело в страшном, сурово-отрешенном выражении, от вида которого случайный свидетель бы отшатнулся и попытался спрятаться, трясясь в суеверном ужасе. Сам темперамент бы колебался, прежде чем подойти к столь концентрированной, статичной злобе, опасаясь спровоцировать взрыв… Но он всё ещё видел, как ласково, с материнской чуткостью чужие пальцы водят по линии челюсти их маленького, пострадавшего гения. Тишина затянулась. Дрожащий вдох. Тихий выдох. — У него жар, нужно сбить. Налей в чашку холодной воды со льдом из морозилки и позови мастера Сплинтера. Кто-то должен успокоить Микеланджело, пока у него не случился нервный срыв. Голова в красной бандане качнулась — обернуться через плечо, в сторону содрогающегося в соплях и слюнях, уткнувшего опухшую мордашку в потесанные наколенники, воющего на одной тоскливой ноте младшего. И Раф скептично протянул в свойственной лишь ему манере: — Ну-у-у, как-то поздно спохватился, не? Лео невольно фыркнул, среагировав скорее на интонацию, чем смысл: — В самый раз, Рафи. И стряхнув друг о друга трагичное оцепенение, братья взялись за работу.

***

Спалось прекрасно. Чёрно, глубоко, тепло и в безопасности. Он словно раскачивался на волнах ласкового океана, зная, что даже если захочет утонуть, вода ему не позволит. А потом внезапно захотелось пить и Донни простонал. И в укромный мир надёжного ничто влезли звуки, шебуршание, чей-то смутно знакомый, требовательный голос, пытающийся смягчить командные нотки интонацией. «Не хочу», — капризно скривился гений и попытался отвернуться от мнущих, чего-то добивающихся рук. Снова этот ласковый голос и что-то твёрдое, холодное ткнулось в губы. «Ничего не хочу. Уйди, надоел», — сдавленное мычание и слабая попытка дернуться, провалиться обратно в безбрежную, бесконечную тьму, манящую своей лёгкой невесомостью. Тут губ коснулась тёплая, комнатной температуры жидкость и стекла на подбородок, прежде чем стакан перестали прижимать так плотно и голос вновь заговорил, став каким-то усталым, с нотой смешинки в тоне. «А, ну, если это вода, то давай обратно, я хочу пить», — заключил умник и красноречиво облизнулся. Кожа была неприятно солёной и он нахмурился, беспомощно и неожиданно для самого себя хмыкнув. Стакан ударился о зубы, вода оросила горло маленькими, живительными глоточками, отрывающими от безмятежной пустоты. Замутило, Донни толчком осознал кто он такой и с нарастающим ужасом понял, что ему плохо. Очень плохо. Хуже, чем в ангину в позапрошлом году. Уголки глаз защипало и их пришлось распахнуть. По глазам ударило песчаное жжение и свет, но свинцовая рука даже не дернулась приподняться, чтобы стереть ощущение. — Тише, тише, сейчас, — проворковал старый-новый знакомец и по вновь зажмуренным векам осторожно провели мокрым полотенцем, раз, другой, освобождая скованные жёлтой сонной коркой ресницы. Ткань протерла лицо, охладила виски и скользнула на шею, методично и споро стирая болезненный пот. — Лео, — стон вышел совсем уж жалким, но в таком состоянии ему было всё равно. Хотелось, чтобы ему стало легче, чтобы кто-то убрал неподъемную гирю, мешающую сделать полный вдох. — Лео… — Тише, тихо, Донни. Сейчас позову, — махровая мякоть в последний раз мазнула по лбу, а после послышался скрип. «Он уходит!» — мысль отозвалась лавиной отчаяния, заживо похоронившей проклюнувшиеся ростки разумности. Он весь содрогнулся от колоссального напряжения, сосредоточен все свои силы на одном единственном желании удержать. Кажется, дернулся палец. И какой-то скулящий звук. — Бесстрашный, тащи сюда свою бесполезную задницу! — рявк долетел сквозь толщу сковавшего по рукам и ногам раскаленного льда. «Ну, кто-нибудь!» — на сей раз кисть удалось приподнять, титаническим усилием вытянуть над белой простыней, чтобы через секунду она опала, безвольно свесившись с краю кровати. — Всё сейчас будет, Лео уже идёт, — и аккуратно сжал своей прохладной, шершавой ладонью, и под протестующий хнык вернул сбежавшую конечность обратно, сложив на тяжко вздымающийся пластрон. «Всё с начала», — обречённо заключил болезненный черепашка. — Всё хорошо, Донни, ты дома. Мы рядом, — убеждал меж тем темперамент. Руки сноровисто полоскали тряпицу в тазике с бренчащий льдом, отжимали и вновь и вновь протирали горячего, как печка, беспомощного младшего брата. Сердцем игралась чудовищная тревога, то подкидывая, то цепляя когтями, то сдавливая в кулак, выжимающий всё до последней капельки крови. Последние трое суток нормально не спал никто — отрубались на ходу, валясь от усталости, но посменно дежуря у постели больного, с зубным скрежетом дожидаясь, пока отпустит это кошмарная лихорадка. Слушая бред, скулящий лепет, вызывающий то к одному, то к другому, мольбы прошения, обращенные за что-то к сенсею. Отец же под мелодию детской колыбельки отгонял ночные кошмары, укачивая в своих узких лапках широкую трехпалую кисть. Самым невыносимым и ненавистным за эти семьдесят два часа для Рафаэля стало имя Эйприл. Беспощадная совесть припомнила всё. И смешки, и издевательства, и как Микки пародировал доново телячье блеяние… Стоит на горизонте замаячить бронзово-рыжей головке и всё, вычислительную машинку под фиолетовой повязкой коротило. Их умник, затыкающий за пояс любого остряка парой уничижительных фраз, начинал путать английский с японским, и (если верить учителю) грамматику заимсвовал у китайского мандаринского диалекта. Если бы Раф только знал… Он бы первым им всем в глотку, до самой печени, эти смешки запихал, начиная с себя самого! Донни звал свою огневласую напасть, как умирающий взывает к богу, неустанно, с слепой, больной надеждой то затухающей, то вспыхивающей вновь. Он боролся, когда в конец воспаленный рассудок нарисовал ему безумную картину: «Эйприл, я сейчас!» «Чего «сейчас»?! Куда «сейчас»?! Какое, бл, тебе «сейчас»?!» — но тем неменее, его умирающий, сгоряющий в лихорадочном аду братишка встал, свистя отрывистым, хрипящим вздохом и побрел, шатаясь, к своему видению. Темперамент рискнул его остановить и внезапно получил кулаком в нос. Хорошо, что в тот момент явился лидер. И каким-то неведомым чудом (ради всё той же, четыре раза через колено, О’Нилл) уговорил младшего лечь в постель и выпить жаропонижающие. «За что? За что, Донни? Что она такого сделала, чтобы так её любить?» — терзался поздней ночью мастер саи-дзюцу, уже покачиваясь в гамаке, оставив пост на другого дежурного. Любовь с первого взгляда? Без причины, к незнакомке? Это такая фантастическая блажь! «Влюблен в саму идею о любви», — сказал о ней им Лео. И правдоподобно же. Весенняя девочка — самая первая попавшая в их дикие лапы дева в беде. Несерьёзно, потому что всё настоящее в этой жизни надо заработать. Любое право выгрызается с боем, кровью и потом. Но чем пожертвовала Эйприл О’Нилл, чтобы получить такую власть над мыслящим существом, чей интеллект ни много ни мало, признан гениальным в нескольких космических системах и парочке параллельных реальностях? Раф ценил их единственную человеческую сестрёнку — добрая, сильная, храбрая. Дурной вкус на парней (выбирать между Кейси и Доном и выбрать Джонса?!) не делал из неё плохого друга. Просто Мстителю неимоверно повезло родиться под счастливой звездой. Ну, а Донни, Донни — мутант, что тут скажешь? Так заключил в итоге Рафаэль и провалился в муторный, тягучий сон, в котором он бежал, бежал, бежал, силясь кого-то догнать… Натужно скрипнула железная лестница. И дверь беззвучно распахнулась. Лео был суров и собран, с тёмными мешками под глазами, он напряжённо хмурится, собирая плотную, аквамариновую ткань мелкими складочками на переносице. — Раф, звал? Что-то случилось? — Звал, но не я, а Донни. Он, кажется, пришёл в себя… — неуверенно протянул бунтарь, обернувшись к слабому, как новорождённый котёнок, больному. — Да, я… — ели слышно прошептал Донателло, затрепетав обессиленно веками. И долгие полминуты спустя, смог сфокусировать мутный, в цвет пыльному бокалу коньяка, взор на старшему из братьев. — Донни, что с тобой? — коротко улыбнувшись, спросил Лидер и присел перед кроватью на корточки, подхватил вновь безвольно свесившуюся кисть. Ему хотелось плакать от того, насколько слабым было ответное сжатие. — Это ретромутаген… И стул, на котором восседал Рафаэль, опрокинулся. — Ты станешь обычной черепахой?! Паника не успела сгуститься в отравленном болезнью воздухе. — Нет. Это особый ретромутаген. Он воздействует на структуру цепочек ДНК — геном, фенотипические признаки… Если он подействует как надо, я стану человеком, — столь длинная речь, казалось, выпила из него все соки. И гений вновь зажмурился, не желая словить молнию грозного прищура — хватка Леонардо стала жёстче и он поджал нижнюю губу. — Зачем, Донни? Почему ты сделал это? — Ты знаешь, Лео. Сыворотка рассчитана под меня, для любого другого — это смертельный яд. Я не собирался её принимать, но обстоятельства не оставили выбора. — Не оставили выбора?.. — спинка кровати содрогнулась от влетевшего в прутья удара, — Не оставили выбора?! Донателло! Мы говорили с тобой об этом! Ты дал мне слово, что прежде, чем сделаешь какую-то глупость!.. — Помолчи, голова болит. — Хорошо. Пять минут давящей, могильной тишины. — Я не собирался нарушать своё слово, но Майки опрокинул колбу и я успел, что успел. Сыворотка была предназначена для приёма внутрь, но учитывая её токсичность… Мне повезло, что основной удар пришёлся на панцирь. Скорее всего я переболею и получу пару оригинальных шрамов от ожогов, не более. Прости, Лео. К запястью прижался холодный лоб. — Донни, пожалуйста. Пожалуйста, когда ты в следующий раз решишься на какую-то дурость, подумай о нас. Мы все тебя любим, я тебя люблю. И я прошу, очень тебя прошу, Ди. Я никогда не прощу себе, если с тобой случится что-то непоправимое. Никогда, понимаешь? — Я тоже, — откашлявшись, напомнил о себе темперамент. И любезно придвинув рассевшемуся на полу лидеру свой «стул сиделки», пояснил, — тоже ему не прощу, в смысле. Ладно, Лео, моё время всё. Ночь полностью в твоём распоряжении. Донни, не чуди и поправляйся, а то мы с Майки разнесем все твои игрушки на металлолом и винтики. — Раф, шантаж здесь не уместен. — Зато работает безотказно. Ночки, барышни, я спать. — Доброй, Рафи. — Топай. Ручка щелкнула, крутанувшись, оставив двух юных мутантов в интимном полумраке, разбавленном тусклым светом ночника, наедине.