La fleur

Завывания ветра громким беспокойным эхом проносятся по пустой мастерской. Тому ветру, должно быть, столь больно и донельзя тоскливо, потому как он остался наедине с собой. Его страдания неописуемы и даже случайный прохожий вряд ли смог бы проявить равнодушие, ведь та песня, полная обречённости, сердце способна была бы ему разорвать. Неужели сей стихии не найти своего покоя? Неужели не излечить раненной души? Станет ли ветер всё тем же бродячим призраком в боли своей тонуть и в сиих рыданьях топить всю Францию? Юнги лицезреет Чимина в одном из снов своей страшной агонии. Тот стоит перед ним во всём белом словно Ариэль, утончённый и грациозный дух воздуха. Его светлые волосы перламутром блестят и слегка развеваются на ветру. Он красив как никогда и находится совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, от скульптора разделяет его лишь невысокий белоснежный палисад, идущий вдоль берега и огораживающий поселение от песка и моря. Юноша улыбается ему самой что ни на есть прекрасной на свете улыбкой, а мужчина тянет к нему свою руку, имя его шепча. Чимин сему внимает, однако ответить не может, а скульптор, словно в забвении, звать так и не перестаёт. Сердце мужчины при этом загнанно бьётся, обливается нежностью, трепетом, дыхание его прерывается, скульптор не понимает, почему же не может до него дотронуться, ведь желает того больше всего на свете. И тут его Муза обращает весь взор на море, одаривая старшего красотой своего профиля. Юнги замирает и дышать вовсе перестаёт. «Я люблю Вас», — шепчет ангельский образ, выглядя при этом столь задумчиво, — «однако быть с Вами вместе отнюдь не могу. Я буду с ним. » Юноша смотрит на море с небывалой нежностью и вожделением, словно то есть его настоящая любовь. Только оно собирается его погубить, ведь хочет навсегда забрать. «Прошу Вас, не уходите...» — шепчет Юнги, пытаясь взять его за руку, однако стоит его хрупким пальцам коснуться светлой бархатной кожи, как та тут же превращается во мрамор. Застывают утончённые пальчики и изящные руки, оказываясь окаменелыми. Сей материал начинает расти наверх, обездвиживая юношу. Столь быстро, невозможно остановить это, и скульптор с ужасом в глазах наблюдает за сей картиной, однако поделать совсем ничего не может. Его Чимини обращается в белоснежную статую. Его ноги, руки, всё тело покрыто материалом, который Мин любил ранее, однако и тем, что в сей миг он презирает и ненавидит. Он заключил в себя его личное Божество, его невесомые Нежность и Трепет. И светловолосый натурщик улыбается ему ровно до той поры, пока красоты небесной лицо не покрывается толстым слоем белого мрамора, окончательно забирая из него жизнь. Юнги, словно выйдя из транса, судорожно выдыхает. Его тихий выдох хрипит и прерывается, а грудь скована спазмом боли, отчаяния и неверия. Самое прекрасное и дорогое, что у него когда-либо было, в миг стало лишь отголоском, воспоминанием. Чем-то приятным, до мурашек по коже волнующим душу, однако более не живым. И белоснежная скульптура, что заключила в себя его самую большую на свете любовь, — единственное, что от него осталось. Сожаление и тоска, непринятие, страх — все эти чувства, увы, слишком привычны, но в сием сне те являются, будучи намного сильнее, чем казались когда-либо. Юнги не может раскрыть глаз, ведь веки у него тоже каменные. Он изо всех сил пытается проснуться от сего жестокого сна, однако у него всё никак не выходит. Накануне он в один вечер осилил две бутылки вина целиком и ему сделалось нещадно дурно: на бледном лбу образовались испарины пота, язык онемел, а в глазах стало темно. Он едва дошёл до постели, прежде чем мрак охватил его. Полубездыханный мужчина пролежал так до рассвета, едва ли не испустив дух, под утро же ему повезло было оказаться в руках художника, того, кто спас его от кончины. Намджун ударял его по щекам, пытался привести в сознание, однако заставить старшего открыть глаза помог лишь кувшин с набранною в него холодной водой. Скульптор, оказавшись шокированным сиим пробуждением, в миг очнулся. То, что забрало его драгоценного юношу, привело его самого в чувство, быть может, подарив второй шанс. Вина было в нём отнюдь не мало и даже то, что отныне он бодрствовал, не избавило его от тумана в сознании и боли в теле, в особенности — в голове и в животе. Ему понадобилось множество раз опорожнить свой желудок, чтобы почувствовать себя чуть легче. Быть может, боль из тела ушла, однако из сердца ту было не вытащить. Юнги отчасти жалел, что в кувшине том была сия живая вода, ведь с ней он вновь оказался в том месте, где начал. Повторить же сие действо снова, напиться до потери сознания, Намджун отнюдь не позволил. Был ли Мин зол на него? Напротив, он был ему благодарен, однако не осознавал того столь остро, потому как сам собой не являлся, ведь человек в горе не есть он сам, но осколок собственной раненной души. Скульптор, поджав ноги к груди, есть отказывался. Ему дурно было лишь от вида еды, от запаха свежих хрустящих, некогда любимых булок хотелось снова опорожнить желудок. Художник на то молчал, поникши голову, и не франков ему было жаль, кои он впустую потратил, а Юнги. Тот не знал края своим страданиям и не ведал, как из груди вынуть сердце, чтобы то болеть перестало. Мужчина молился Богу, прося перестать чувствовать насовсем. Увы, чувства его никуда не делись, а в ночь всегда становились сильнее, потому он напился от горя, не понимая, как ему справиться. Отныне ночь нещадно пугала его, потому как та обещала разорвать ему сердце.

Idea 22 – Gibran Alcocer

Сейчас за окном светло, в мастерской пахнет табаком и корицей. Намджун, доселе не курящий, смотрит на друга и медленно тянет дым цвета пасмурных облаков себе в лёгкие. Юнги привычного запаха не смущается, его мастерская им насквозь пропахла. Все деньги, все до последнего франка отныне уходили на вино и на сигары. По-другому мужчина уже не умел, без Чимина ему не хотелось ни есть, ни пить, ни дышать. — Сколько ты выпил? — устало, так тихо, словно и не было вовсе. Художник, что спас скульптора не осуждает, однако заботится так как умеет: навязчиво, опекающе, даже душаще. Он не верит, что Юнги можно спасти иначе. И Мин на его вопрос снова молчит как привык молчать вот уже несколько месяцев. Словно обет, данный самому себе, нерушимый никем, слышится его молчание. Намджун выдыхает дрожаще, снова тянет в себя дым горящего табака. Он здесь привык находиться каждый рассвет и каждый закат. Если бы только Юнги перестал себя мучить... — Ты сказал, что любил его... — шепчет Ким. Ему потребовалось пару недель на размышления: правильна ли сия любовь, имеет ли та право существовать. Думал долго и всё же понял, что ему не стоит более напрягаться всем телом в непонимании и опаске. Стоит к любви относиться так, как она того просит: в ответ её так же любить. — Люблю... — шёпотом отвечает скульптор и у художника по спине пробегают мурашки. Он успел отвыкнуть от голоса своего некогда друга. Сейчас Мин мало был похож на человека, а потому Намджун более не знал, друг ли перед ним или же нет. — Прости, любишь... До сих пор любишь... Что было в нём особенного? Я уверен, раз ты смог полюбить, он должен был быть искусством. Олицетворять его в буквальном смысле, я прав? Столь осторожно говорит художник. Столь сильно хочет тот услышать ответ на свой вопрос и чтобы Юнги не замолкал. Он знает, единственный способ разговорить его — спросить о нём, таинственном юноше, что украл сердце скульптора. Пальцами скомкав простыни и воздуха жадно вдохнув полную грудь, Юнги отвечает: — Очевидно. Намджун вдыхает взволнованно, его глаза полны надежды, а оттого он слегка ёрзает на табурете. Мин и вправду вновь отвечает ему. — Ты ведь тоже художник. Быть может, намного более чувственный чем я. Так вот, если бы ты мог описать мне его словами, словно они есть кисти и холст, как бы он выглядел? Юнги прикрывает глаза. Его длинные ресницы отбрасывают тени на бледное усталое лицо, однако губы, такие же побледневшие, трогает едва заметная, нежная улыбка. Даже боль, невыносимая по своим меркам, не смогла забрать у него сие светлое чувство. — Он — самое прекрасное на свете создание. Мягкость в чистом виде. Нежность в каждом движении, даже то, как он моргает, каждый раз взмахивая своими очаровательными длинными ресницами, я не способен не обожать. Я бы так хотел передать его красоту словами, но увы, я не являюсь поэтом. Ни один человек не придумал ещё такого слова, кое способно было бы его описать. И я так сильно люблю его... — он судорожно выдыхает, словно ему нестерпимо больно. — До дрожи в ногах, когда он рядом. Помешательство, скажешь ты и, вероятно, будешь прав, потому как я не ем и не сплю, думая о нём днями и ночами. Его волосы похожи на шёлк цвета переливающихся перламутром жемчужин — настолько те мягки. Карамельные глаза выразительны, их обрамляют длинные и пышные ресницы, а взгляд столь невинен как у ребёнка, почти прозрачен своей чистотой. Кожа нежна и мягка словно мой любимый зефир. Губы Чимина — самый драгоценный в мире бархат, коснуться которого мне непозволено. Слишком прекрасен для меня, я не могу поверить в то, что моя к нему любовь оказалась взаимна. — Юнги, поведай, как это — любить столь сильно. Расскажи мне о своих к нему чувствах, ведь я никогда раньше не наблюдал тебя таким, — вновь шепчет Намджун. — Мне кажется, что он растекается по моим венам вместо крови. Его имя заперто в моем сердце под сотней замков, ведь произнеся его, я разлечусь на тысячу частиц, забуду себя самого, но лишь для того, чтобы отдать ему каждую клеточку моего тела. Чтобы утонуть в его глазах, смиренно погибая и не жалея об этом совершенно. Чтобы позволить ему жить во мне навечно, до самой старости, и на небесах. Я хочу, чтобы мы смогли подняться туда без единой мысли о боли и сожалении о том, что выбрали друг друга... Он — моё всё, моё дыхание, моё сердце, моё начало и конец. Мой Чимини... — договорив последние слова, Юнги опускает голову вниз, а на ресницах его вновь собирается влага. Каждое воспоминание о нём приносит нестерпимую боль, однако не вспоминать его скульптор не в силах. Художник ощущает опустошение. Он хотел бы сказать так много, однако ни слова не выходит из его рта. Видя его борьбу с самим собой, Мин хрипло и тихо говорит: — Давай просто молча покурим, — он усаживается рядом с Намджуном, вытаскивая сигару из футляра. Подносит спичку к краю бумаги и, закрыв глаза, затягивается несколько долгих секунд. Курить в молчании, тоске, где слова излишни, в боли... То происходит с ними впервые, и Ким запоминает каждый миг, что сейчас наступает. Его друг выглядит как скульптура, настолько же бледный. Намджун ненароком переводит взгляд на спрятанный накидкой экспонат и понимает, что там внутри. Он не просит ему его показать, Юнги и так открыл перед ним свою душу сильнее нельзя. Художник внимательно слушал, кто есть тот юноша для мужчины, и не мог поверить в столь сильное чувство. Не потому что не верил ему, Юнги, а потому что любовь, кою он видел лишь в книгах, Мин описал как нечто намного более возвышенное и прекрасное. По истине утончённое, однако величественное то чувство. И, вероятно, Ким не смеет просить скульптора отпустить. Такое не отпускают, напротив, дорожат им больше всего на свете. И если тот самый юноша, Чимин, есть для Юнги всё это, ничто не заставит перестать его страдать без него, как и не смело их разлучить. Разлучило, однако. Мастерская наполнена молчанием и запахом дыма. Дыма, что в себя заключил боль и любовь. Так ли уж сии два понятия различны? Быть может, они намного ближе друг к другу, нежели любовь и обожание или боль и тоска. Любить значит испытывать боль, однако лишь потому, что первое может закончиться. Для Юнги же любовь отнюдь не закончилась. Она живёт и после того, как его сладостный юноша испустил последний вздох. Скульптор хотел бы любить его вечно, однако не может пообещать продержаться столь долго. Его вечность будет равна отведённому ему времени, будь то день или год. Больше мужчина не проживёт, он уверен. Без Вдохновения жизнь художника бессмысленна, как и бессмысленно существование романтика без любви. Юнги без Чимина больше дышать не хочет и не умеет. Он позабыл, как это — быть без него. — Ты будешь здесь, когда я приду в следующий раз? — полушепчет Намджун. — Я здесь навсегда, — выдыхает Юнги вместе с дымом. — Нет, тот ты, что отвечает, что осознаёт, где он и кто. Что напоминает мне давнего друга, хоть и лишь отдалённо. — Я не могу тебе этого обещать. — Юнги, ты ведь веруешь в Бога... — В него неверуешь ты, — отвечает скульптор, но оказывается перванным. — Однако молюсь за тебя каждый день, — произносит художник. — Мне совсем неизвестно, как тебе помочь. А ты верь, мой друг, верь в своё исцеление. Господь поможет тебе. — Мне не поможет уже никто и ничто, — шепчет мужчина, слегка улыбаясь. — Я обречён на вечные муки. И если помощь заключается в том, чтобы забыть его, я лучше скончаюсь от боли. Я не хочу его забывать...

{ }

Порой Юнги казалось, что он спит и не может пробудиться, а его юноша всё ещё жив, всё ещё с ним и всё так же прекрасен. То было страшнее всего. Мужчина ждал его у окна целый день, говорил, что сегодня Чимин придёт к нему и верил искренне в то, что так оно и будет. Намджун был в мастерской и лишь молча за тем наблюдал. Он пытался облагоразумить скульптора, мягко того убеждал в ошибочности его суждения, однако Мин о том и слышать ничего не хотел. Быть может, он сходил с ума. По-настоящему терял свой рассудок день за днём каждый раз, когда юноша так к нему и не являлся. Юнги тогда лишь улыбался тоскливо, но нежно, и произносил: «Он придёт завтра. Обязательно придёт», после чего снова брался за алкоголь и опустошал бутылку, пока не уснёт и это не повторится заново. Откуда он брал сии несчастные бутылки? Их ему приносил Намджун, потому как без них Мин и с постели своей не вставал. Вряд ли художник верил в целебное свойство вина, способное залечить душу. Ему было невероятно жаль друга, что умирал медленно, но верно. Излечиться — отнюдь нет, однако забыться алкоголь ему помогал. Забыться настолько, что вот он, курящий сигару, снова стоит и ждёт. — Быть может, он просто забыл, Юнги... — произносит Намджун, обманывая и его, и себя. — Быть может, не стоит ждать его к сегодняшнему часу. — Я подожду ещё немного, — выдыхает Мин. Он вдыхает дым поглубже — туда, где прячется сознание и истина о том, что его любимого юноши давно нет в живых. — То есть, несомненно, твоё право, кое оспорить я не посмел бы, однако... — художник поднимается с места. — За окном давно уже стемнело. Зима могла запорошить его следы. Быть может, он не нашёл дорогу. — Он весьма умён, — хмурится Юнги. — Ему бы не составило труда найти меня. На столе, рядом с запылившимися инструментами, лежит газета. Она тоже скоро должна покрыться слоем пыли. Намджун принёс её ещё в ноябре, то есть два месяца назад. — Не взглянешь? — в который раз спрашивает художник. Он задаёт один и тот же вопрос вот уже третий месяц. — Я не заинтересован тем, что творится вокруг, Намджун. Я живу в другом мире — своём собственном. Что я могу прочитать на сем куске бумаги? — Быть может, то, о чём желаешь узнать больше всего на свете, — отвечает друг. — О том, где он — твой юноша. — И где же он? — хмурится Юнги. Обычно он лишь сильнее напивается после сего разговора. Намджун тот заводит не каждый день, в ином случае он был бы слишком жесток, однако пытается вразумить скульптора, когда тот особенно сильно тонет в своих страданиях, что попросту о них забывает. — Прочти и узнаешь. Художник не хотел бы говорить сии трагические слова вслух. Пусть лучше скульптор прочитает те сам. Так он не закричит, не обидится и не станет разбивать невинные скульптуры, что ещё уцелели. Ведь всё это Намджун уже проживал. И его мягкость и учтивость — ничто иное как опыт. Юнги слишком раним. Увы, ему приходится узнавать о том, что его убивает, снова и снова. Принимать и пытаться смириться. Пока он не принимает и совсем с этим не мирится. — Там на первой странице, на обороте, — осторожно говорит Намджун, протягивая свёрток газеты. Юнги гулко сглатывает, принимая тот. Он пробегается глазами по аккуратным печатным буквам и те наполняются слезами. — Лучше тебе уйти, — холодно произносит скульптор. Художник краем глаза улавливает надпись, выведенную толстым шрифтом: «Naufrage dans l'océan Atlantique». Он судорожно выдыхает, сжимая пальцы в кулак, а после едва слышно спрашивает: — Ты будешь здесь... — Уходи прочь! — кричит Юнги, срывая голос. Его лицо покрыто прозрачными дорожками. Намджун быстро удаляется из мастерской, широко распахнув дверь, и тут же закрыв ту за собой, однако с улицы веет леденящим душу холодом. Мин остаётся наедине с собой, загнанно дышит, его руки дрожат. — Notre Père... Qui es aux cieux... Он зажмуривается, накрывает рот ладонью и беззвучно рыдает. «Que ton nom soit sanctifié... Que ton règne vienne... » — продолжает скульптор уже в своих мыслях. Его колени дрожат, он валится с ног, приземляясь на ладони и стоя на тех, полусогнувшись. Газета падает с ним, а на ней изображён корабль, что не доплыл до Нью-Йорка, что увёз от него самое дорогое, что утонул в водах Атлантики. — Нет... Нет... Нет... — шепчет мужчина, мотая головой и задыхаясь в собственных слезах. — Это неправда... Газета всё лжёт. Это неправда. Он хватает газету и со всех сил кидает ту в горящий камин. Водит глазами, пока пламя отражается в них ярким свечением. Бумага воспламеняется скоро, сжимается в чёрный ком через несколько мгновений, а Юнги доползает до стены и, развернувшись спиной, прислоняется к ней. Он убеждается в том, что это не страшный сон, а реальность, столь же страшная и болезненная. Сколько бы скульптор не бежал от неё, сколько бы не отрицал, она преследует его и убивает раз за разом. — Я не могу поверить в то, что его больше нет... — шепчет Юнги в пустоту. Он сидит на холодном полу, скрестив ноги между собой и тёмными поблескивающими глазами наблюдая за сгоревшей бумагой и поленьями в камине, постепенно превращающимися в пепел, вихрем взлетающими вверх и крутящимися в своём последнем танце, прежде чем навсегда упасть. — Быть может, это меня больше нет? Скульптор оттягивает рубашку в том месте, где стучит его сердце. Тонкая ткань душит его, забирая весь воздух. Мужчина ртом хватает тот себе лишь совсем немного, едва не закашливаясь своей нестерпимой болью.